Арабы и Византия

 

Общие процессы в отношениях империи и арабов после завоеваний седьмого века находились в русле восприятия, столкновения и взаимовлияния цивилизаций Средиземноморья и Ближнего Востока, характерных для региона еще в доисламскую эпоху. Изучение внешнеполитического курса Византии по отношению к арабам в шестом — седьмом веках может пролить свет на механизмы и методы, которыми данная постантичная держава пыталась воздействовать на хозяйственную, общественную и политическую жизнь соседних народов. Взгляд византийцев на арабов, сложившийся в результате многовекового опыта, представляет особый интерес.

Арабы создали великую средиземноморскую империю в седьмом веке, бросив вызов византийской власти. Этот исторический факт хорошо задокументирован в ближневосточных и византийских источниках. Результатом арабского натиска стала территориальная перегруппировка населения восточных провинций, частичное перераспределение экономического влияния и, что самое важное, замена христианской элиты на исламскую в Палестине, Сирии и Египте, а затем в Северной Африке, значительной части Пиренейского полуострова и на многих островах. Арабские завоевания оказали мощное воздействие на византийскую цивилизацию. Как считают многие исследователи, Византийское государство в шестом-седьмом веках столкнулось с проблемами дезинтеграции классического наследия. 

По замечанию Кэмерона: «Арабские набеги заставили византийцев отказаться от широких возможностей международной средиземноморской торговли, чтобы сосредоточиться на внутренних и местных проблемах». Джонс подчеркивает: «Бюрократическая администрация... была вынуждена отказаться от многих основополагающих традиционных элементов управления» из Византийской Империи третьего — шестого веков. Распад прежней экономической модели сделал из Византии почти исключительно аграрное государство. Наиболее полно этот тезис был представлен Колином Клейсом: «Медленно, но верно, переживая век за веком поражений и территориальных сокращений, империя теряла свой универсальный характер». «Великая держава седьмого века» превратилась в «греческое царство».

Ситуация в седьмом веке была определена вторжением арабских племен кочевников и полукочевников на территории с высоким уровнем оседлой государственной культуры. В том, что касается Византии, проблема осложнялась тем, что эти завоеватели жили на ее границах веками, имея разнообразные контакты с империей, начиная с эпохи Септимия Севера, когда римские территории в Месопотамии и на северных границах пустыни получили постоянный административный статус. В дальнейшем, по мере ослабления могущества Сасанидского Ирана, гибкости и маневренности аравийских кочевников и полукочевников стало уделяться все больше внимания в военном планировании.

Уже к началу шестого века большая часть западной и южной Аравии была разделена на сферы влияния между Ираном и Византией, империи успешно конкурировали за контроль над важными торговыми путями, зачастую при посредничестве общих вассалов, таких как Лахмиды — союзники Ирана, и Гассаниды — союзники Византии. Византийская политика зачастую игнорировала огромный потенциал широкомасштабной организации бедуинов, отождествляя «варварскую» бедуинскую стратегию с тактическими разработками других оседлых соседей. Постепенно к шестому веку эти вассальные государства получили определенные институциональные черты: титулы Лахмидов и Гассанидов в документах Юстиниана Первого определяются как филархи. Для федератов Империи значение царской власти проявлялось в том, что филархи получали от Византии особые царские титулы, одновременно назначение их зависело от Константинополя.

Последствия конфликта Ирана и Византии для бедуинских племен, населявших приграничные области, до сих пор являются актуальной темой исследований. Проблема отношений Империи с арабским миром связана в первую очередь с вопросом о том, насколько длительной и интенсивной была взаимная аккультурация населения византийской Сирии и Египта. К концу четвертого — началу пятого веков на Ближнем Востоке сложилась особая «аравийская» историко-культурная общность. Византийские и арабские историки, особенно Прокопий, сохранили свидетельства противостояния греко-арамейского и арабо-сирийского элементов в регионе. Действительно, так называемая «византийская» Сирия на рубеже шестого — седьмого веков представляла собой сложную мозаику из различных народов, культур, языков и религиозных объединений, находившихся в сложных взаимоотношениях с официальной властью и друг с другом.

По мнению петербургского византиниста Василика, религиозные противоречия между провинциями и центром являлись главными причинами ослабления позиций империи в Восточном Средиземноморье накануне арабского завоевания. По словам Фрая, положение было следующим: «политика византийского императора Ираклия по продвижению монофелитства, направленная на обретение единства в церкви, вызвала оппозицию среди проживавших в Сирии многочисленных монофизитов, настроив их против Византии». Конфликт центральной власти с местными элитами доходил иногда до крайних форм, как в случае с погромами самаритян, устроенными Юстинианом и позднее Фокой.

В своде мусульманских преданий по-разному оценивается роль присутствия арабских племен в византийской Палестине еще до хиджры. Византийские источники второй половины шестого века зафиксировали присутствие в Палестине и Сирии этнарха Харита — последнего гассанидского царя, стоявшего во главе объединения арабских племен Сирии и Палестины. Уход византийцев из Сирии можно проследить по результатам новейших археологических изысканий на месте древних городов и сельских поселений. Примерно в пятьсот пятидесятом году наблюдалось тотальное разрушение городской инфраструктуры — дворцов, церквей, храмов, общественных зданий, бань, театров и тому подобное.

Последние открытия красноречиво убеждают, что ни персидское, ни арабское нашествия не являлись непосредственной причиной запустения многих городов и поселений Византийской Сирии и Палестины. Скорее, можно говорить о внутреннем социальном кризисе, усугубленном стихийными бедствиями. Например, в шестьсот пятьдесят девятом — шестьсот шестьдесят втором годах случилась серия землетрясений, разрушивших прибрежные города Леванта. В Кесарии после шестьсот сорокового года резиденция губернатора и городское ядро с храмом перестали существовать. Подобное происходило и в Скифополе, где разрушения того же периода принадлежат не вторжению, а другим — скорее всего, внутренним — причинам.

Эта нестабильность сопровождалась трансформацией ближневосточных элит. Византийская администрация Сирии и Палестины в течение всего шестого века постепенно слабела под влиянием непрерывной варваризации управленческих структур; в ситуации кризиса и военной угрозы империя часто предпочитала использовать для защиты военных вождей варварского происхождения, зачастую сирийского, арабского или армянского. В то же время шел процесс арабизации местного населения, начавшийся задолго до хиджры. Не все бедуины были кочевниками, многие вели оседлый образ жизни. Сам Мухаммед и его сторонники происходили из наиболее эллинизированной части Аравии. Об этом говорит Шахид, когда рассуждает о «протовизантийских» условиях жизни в Мекке пятого — шестого веков.

Со второй половины шестого века начинается активное освоение бедуинами прежде запретных территорий. Этот процесс был связан с ослаблением империи в результате войны с Ираном, которая началась еще в пятьсот сороковом — пятьсот сорок первом годах. Арабская миграция имела первоначально мало общего с исламизацией, о чем свидетельствует большое число важных археологических находок в районе Негева. Кеннеди считает, что первой причиной запустения сельских районов Византийской Палестины и Сирии были не арабские завоевания, а внутренние неурядицы, нашествие персов, вслед за которым произошел отток населения, особенно из прибрежных городов. Арабские общины заселяли в основном долины оазисов и в первые десятилетия после завоеваний не имели сильной поддержки сельскохозяйственных районов. Перемены в городской среде также пришли не сразу, средиземноморский характер социальной структуры в крупных населенных пунктах не мог быть полностью заменен уже в первые десятилетия исламского владычества.

Миграционные и политические процессы в Палестине и Аравии, начиная с раннего Средневековья, тесно связаны с историей городов Палестины и Сирии. Некоторые исследователи, связывающие упадок полисов с арабскими завоеваниями, как Кеннеди, отмечают, что многие из бывших римских и ранневизантийских центров Палестины имели важное значение для арабского мира с восьмого по десятый века. Однако, по мнению других учёных, городская жизнь палестинского региона постепенно приходила в упадок. В период подъема иорданских городов в эпоху Омейядов — Джараш, Филадельфия, Пелла — опорой их процветания не могла быть международная торговля, так как маршруты перемещались, а военные действия и возврат земель, находившихся под арабским контролем к пятому веку, усилили бедуинский фактор, отнимая часть ресурсов у городской жизни. Старые центры имели важное местное значение, но не могли оставаться главными оплотами имперской власти. Многие города Скифополя и Негева, несмотря на продолжающийся рост и преемственность их культуры в седьмом — восьмом веках, вынуждены были переосмыслить свою роль в ближневосточном социальном ландшафте.

Начало седьмого века было отмечено новым типом арабо-византийских отношений. Война между Сасанидским Ираном и Византией шестьсот два — шестьсот двадцать восемь годов, сопровождавшаяся уничтожением Лахмидского царства Ираном, нарушила хрупкий баланс сил на арабском пограничье. В период ирано-византийской войны персидская армия стремилась привлечь все доступные ресурсы бедуинских племен, в то время как Византия, которая прежде пользовалась поддержкой Гассанидов, лишилась ее в момент наибольшей опасности, когда император Маврикий был убит, а регион Палестины и Сирии был захвачен персами. Это ухудшило отношения Византии с арабскими федератами, которые ранее были ее главной опорой в Сирии и на Синае. Император Фока устранил гассанидского вождя Мундира и его сына Нумана по обвинению в государственной измене, и с этого момента федеративный слой организованных империей бедуинов на южной границе начал распадаться.

Арабские племена, объединенные гассанидскими правителями в шестом веке, после отстранения последних начали активно перемещаться в направлении прежде недоступных им византийских владений. С возникновением ислама эти племена почти без сопротивления присоединились к осуществлению планов халифов в Сирии, Палестине и Египте. Одним из факторов, значительно ослабивших сопротивление местного населения первым походам арабского войска, стало враждебное отношение населения регионов к византийской власти. По мнению египетского историка Батлера, «византийцы оставили после себя ненависть к иностранному правительству». Нет доказательств, что процесс смены идентичности в седьмом веке проходил через насильственную ассимиляцию. Вместо этого исламизация происходила постепенно.

В начале седьмого века, сразу после тяжелой персидской оккупации, начались мусульманские завоевания, которым византийцы, с трудом изгнавшие персов, не смогли оказать серьезного сопротивления. В пятьсот тридцать шестом году произошел первый набег арабских отрядов на Газу. В это время арабское присутствие в Сирии, Палестине и Египте было еще не слишком значительным, религиозная система ислама находилась в стадии становления. В шестьсот тридцать седьмом году жертвой нашествия стали города южной Палестины, находившейся тогда под византийским контролем — Газа, Беэр-Шева и другие. В то же время, как считают Оссэр и Магнесс, религиозный и культурный облик бедуинов позволял местным крестьянам, равно как и другим мелким землевладельцам, воспринимать их не как угрозу, а скорее как племенных союзников в полном соответствии с традиционным укладом сиро-палестинской деревни.

В результате арабо-мусульманских завоеваний в период с шестьсот тридцать шестого по шестьсот пятидесятый годы значительная часть населения Восточного Средиземноморья попала под власть Халифата. Падение Иерусалима в шестьсот тридцать седьмом — шестьсот тридцать восьмом годах и потеря Египта в шестьсот сороковом — шестьсот сорок втором годах коренным образом изменили положение Палестины и Сирии. Пришествие ислама повлекло за собой процесс частичной культурной деградации, а затем — медленный подъем новой арабской культуры. «Арабское завоевание Сирии и Палестины было полным уже к шестьсот сорок второму году», — пишет Ридер. После ухода имперской администрации в регионе стали складываться новые формы социальной организации, и традиционные городские центры больше не могли конкурировать с постепенно развивающимися военными поселениями арабов.

Административный строй Леванта в период раннего ислама имел некоторые сходства с устройством Византийской империи. В работе Кардам о начальном периоде омейядского правления автор оценивает степень преемственности местной бюрократии от византийского управления. Почти семьдесят процентов чиновников в администрации дамасских халифов были греками или сирийцами, то есть, преемственность кадрового состава после арабского завоевания, прослеживается вполне уверенно. Вместе с тем, большая часть византийской элиты перебралась из региона — многие крупные землевладельцы и чиновники покинули свои дома, спасаясь от новых порядков. Византийская налоговая система и правовое регулирование продолжали сосуществовать с новой формой управления.

Византия, резко ограниченная в возможностях территориальной экспансии, перешла к стратегии изоляции и централизации, при этом сталкиваясь с внутренними проблемами. Социальный кризис пятидесятых — шестидесятых годов седьмого века стал тяжелым испытанием для Константинополя. Во время правления первых Омейядов Византия искала различные пути продвижения своих интересов. Позже Халифат сам оказался ослабленным смертью пророка и последующими конфликтами. В ходе третьей гражданской войны в Халифате — так называемой второй фитны — Византия частично восстановила контроль над некоторыми регионами. К примеру, в шестьсот восемьдесят пятом году часть киликийского побережья была возвращена под управление Константинополя.

Вопрос о цивилизованных межкультурных контактах Византии и исламского мира в последние тридцать лет является предметом серьезных исследований. Имперская пропаганда, а затем и церковная риторика породили у византийцев стойкий образ «врага-сарацина». Исламская сторона отвечала тем же, изображая христиан в виде неверных. Однако на практике существовали различные варианты взаимодействия: дипломатические контакты, торговля, культурный обмен. Положительные культурные контакты также находили свое отражение в таких областях, как искусство и архитектура. Влияние поздневизантийского искусства ощущается в архитектуре выдающихся мусульманских сооружений: Купола Скалы в Иерусалиме, мечети Омейядов в Дамаске, и многих других. Многие представители местной интеллигенции восточных провинций Византии перешли на службу к халифам, став переводчиками и интерпретаторами греческой научной и философской традиции для арабского мира.

=== Generation 2 ===

Арабы и Византия оказались вовлеченными в продолжительный военный и идеологический конфликт, взаимное влияние которого сказалось на обеих цивилизациях. Уже в шестьсот восемьдесят втором году византийское правительство подписало мирный договор с Омейядами, где обязалось выплачивать дань в размере тысячи номисм еженедельно, кроме того, империя была обязана предоставлять мусульманам ежегодно пятьдесят рабов и пятьдесят чистокровных скакунов. В шестьсот девяносто восьмом — шестьсот девяносто девятом годах новый договор обязывал Византию платить дань в размере триста шестьдесят пять тысяч номисм, триста шестьдесят пять рабов и триста шестьдесят пять коней. Таким образом, большая часть византийского бюджета уходила на выплаты арабам и на меры по укреплению столицы.

Новый этап взаимоотношений наступил в восьмом веке, когда Византийское государство, лишенное значительных территорий к югу от Малой Азии, постепенно начало восстанавливать силы, в то время как Халифат Омейядов распался в результате внутридинастического кризиса. Христиане Арабского Востока получили возможность маневрировать между сарацинскими монархиями, а Константинополь вернул себе влияние на прибрежные районы Сирии. Осада Константинополя арабами в семьсот семнадцатом — семьсот восемнадцатом годах показала потенциал столицы для выдвижения имперских претензий на утраченные территории. Со второй половины восьмого века и в начале девятого века Византия пыталась проводить активную наступательную политику на востоке. В первой половине десятого века Византийская империя, напротив, оказалась ослабленной внутренними династическими проблемами и натиском болгар на Балканах, что ограничило ее возможности в противостоянии с арабами.

Система отношений Халифата и Византии в девятом — десятом веках характеризовалась постоянным балансированием интересов и военно-дипломатической активностью. Приграничные войны стали повседневной реальностью для жителей Малой Азии. Более двух веков длилось соперничество между этими средиземноморскими державами, пока в одиннадцатом веке не появилась новая сила — турки-сельджуки. Известны свидетельства о переговорах, проходивших между Византией и Аббасидами, однако полноценного договора заключено не было. Прохождение через арабские земли для христианских купцов было ограничено пошлинами и повышенным налогом, тем не менее, торговые отношения продолжали существовать.

Продолжительное противоборство нашло свое отражение в культурной области, особенно в литературе Византии. Негативное отношение к мусульманам подчеркивалось в византийской литературе почти до самого падения империи. Однако некоторые исследователи усматривают истоки многонационального и поликонфессионального государства, которым стала Османская Турция, именно в византийско-арабском соседстве и взаимном культурном влиянии Византии и халифата.

Во второй половине десятого века политика Византии на Востоке сосредоточилась на попытках восстановления территориальных потерь. Императоры Никифор Фока и Иоанн Цимисхий, а позднее Василий Второй совершали военные кампании, целью которых было возвращение Сирии, Палестины и дальнейшее продвижение в Месопотамию. В ходе одной из таких кампаний, в девятьсот шестьдесят девятом году, византийцы захватили Антиохию. Позднее, в девятьсот семьдесят пятом, Василий Второй попытался захватить Дамаск и, хотя попытка не удалась, продемонстрировала наступательный потенциал Константинополя. Реакцией мусульманского мира на эти события стало возникновение новых политических форм в виде военных эмиратов под номинальной властью слабеющих Аббасидов. Большое значение для позиций Византии на Востоке имело существование христианского армянского государства.

Новый этап ближневосточной политики начался с приходом к власти династии Комнинов. В период правления Алексея Первого активизировалась не только военная деятельность на всех направлениях, но и дипломатическая активность. Так, в девятьсот девяностом году Алексей Первый заключил мирный договор с эмиром Смирны Чахой, обеспечив спокойное развитие византийских городов в Малой Азии. С приходом династии Комнинов усилилась тенденция превращения Византии в более ограниченное территориально, но консолидированное государство, где вопросы организации политической и военной власти решались иначе, чем в период поздней античности. Это нашло свое выражение в том, как Алексей Первый, Иоанн Второй и Мануил Первый пытались решать проблемы западной и восточной границ империи: они заключали мирные и наступательные союзы, создавали коалиции, усиливали контроль над морскими проливами. Династия Комнинов была вынуждена проявлять значительную гибкость в отношениях с соседями.

Крестовые походы определили политику Византии по отношению к арабам в двенадцатом веке. Начиная с Первого крестового похода, предпринятого после призыва Урбана Второго на Клермонском соборе в тысяча девяносто пятом году, Византия оказалась в положении если не пособника, то соучастника латинского вторжения в мусульманские земли. Весьма показательно, что образ империи, сложившийся в арабском мире, не претерпел значительных изменений в двенадцатом — тринадцатом веках, когда Константинополь был уже не столько самостоятельной силой, сколько жертвой внешней агрессии. Знаменитый мусульманский богослов Ибн-Таймийя и египетский писатель и сын султана Усама ибн Мункыз, посетивший в двенадцатом веке многие «франкские» поселения на Ближнем Востоке, в своих сочинениях неоднократно проводили различия между «франками» и «румами» — то есть, западноевропейцами и греками-ромеями, часто отдавая предпочтение последним.

Византийская империя, сыгравшая заметную роль в ранних военных кампаниях крестоносцев, постепенно стала объектом агрессии с их стороны. Особенно напряженными были отношения между крестоносцами Сирии, Палестины и греками-византийцами после неудачного Второго крестового похода. Некоторые руководители крестоносного дела, такие как князь Антиохии Боэмунд, дважды пытались взять силой Константинополь, и только заключение специального договора, подчинившего Антиохийское княжество Византии, прекратило эту угрозу ко времени правления Иоанна Комнина. При Мануиле Первом влияние Византии на государства крестоносцев выросло, он восстановил контроль над Киликией и совершил успешный поход в Египет.

Последующая эпоха связана с именем Саладина, который в семидесятые — восьмидесятые годы двенадцатого века объединил под своей властью Сирию и Египет. Его активная деятельность стала причиной ослабления влияния империи ромеев в Восточном Средиземноморье. В результате Третьего крестового похода, предпринятого после захвата Саладином Иерусалима, противоречия между Византией и «франками» обострились еще сильнее. После смерти Мануила Первого и провала восточной политики Византии, целый ряд территорий оказались полностью независимыми от Константинополя. Это относится к образованию на территории Малой Азии и Киликии Трапезундской империи и Армянского царства Рубенидов.

Четвертый крестовый поход закончился для Византии полным поражением, Константинополь был взят штурмом и разграблен в тысяча двести четвертом году. В следующие полвека Латинская империя служила лишь проводником интересов Рима и венецианской торговли на Востоке. Вместе с Латинской империей образовался целый комплекс государств-осколков, куда вошли Ахейское княжество, Афинское герцогство, Трапезундская империя и Никейская империя. Последняя в тысяча двести шестьдесят первом году вернула себе Константинополь. Между тем, среди соседей возрожденной Византии выросла новая сила — турки-османы, которым было суждено сыграть решающую роль в судьбе империи. Эти события сильно изменили расстановку сил на Ближнем Востоке.