АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ПРИЗНАКИ КУЛЬТУРЫ ДРЕВНИХ ВЕНГРОВ НА УРАЛЕ РЕАЛЬНЫЕ И МНИМЫЕ

АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ПРИЗНАКИ КУЛЬТУРЫ ДРЕВНИХ ВЕНГРОВ НА УРАЛЕ РЕАЛЬНЫЕ И МНИМЫЕ

В последние десятилетия среди археологов вновь пробудился интерес к, казалось бы, забытой проблеме уральской прародины венгров и в целом к угро-мадьярской тематике. К этому побуждают новые исследования и новые находки. Но, к сожалению, отсутствие консолидации между исследователями, попытки придать значимости своим материалам, не только не приблизили к решению проблемы, а напротив, внесли в нее еще больше тумана. В частности, обнаружение на территории салтовской культуры следов немногочисленной и разобщенной группы, представленной пока всего тридцатью четырьмя погребениями, послужило основанием к выделению так называемого субботцевского горизонта конца восьмого – девятого веков, и, как следствие, к переосмыслению вопросов, связанных с зарождением и переселением венгров. В новой схеме не нашлось места основным районам угорско-мадьярского расселения в Предуралье перед венгерской миграцией на запад, занятым кушнаренковской и караякуповской археологическими культурами Южного Предуралья, которые уже давно и прочно ассоциируются с угро-мадьярами, и более северными неволинской и ломоватовской культурами Среднего Предуралья. Но здесь как нигде наблюдается концентрация мадьярских черт как в материальной культуре, так и в погребальном обряде, что неоднократно представлено в разного рода публикациях. Особенно выразительны материалы ломоватовских могильников девятого – одиннадцатого веков, где ярко представлены мадьярские черты, характерные для венгерских могильников эпохи Арпадов, связанные с венгерским населением, оставшимся на Урале после переселения мадьяр на запад. В итоге, ставшая было привычной схема генезиса прикамско-приуральских угорско-венгерских культур оказалась нарушенной.

Появление такой новой площадки, как Мадьярские симпозиумы, для обмена информацией о проявлениях элементов венгерской культуры на обширных пространствах Восточной Европы и территориях к востоку от Урала, и для обсуждения вопросов, связанных с происхождением венгров и их движением в поисках новой Родины, привлекло множество исследователей, которые демонстрируют отдельные находки, в лучших случаях – единичные захоронения, связанные с венграми. Что отнюдь не является препятствием для зазвучавших в последнее время инновационных, а подчас и революционных выводов относительно времени и географии пребывания древних венгров в Урало-Поволжском регионе, масштабов и динамики распространения здесь носителей древневенгерского этноса, представленного определенными археологическими культурами, археологических признаков, отражающих и определяющих морфологию древневенгерской культуры в регионе. И все это было бы замечательно, если бы некоторые из этих выводов не превращались в иллюстрацию расхожей фразы о том, что любую хорошую идею можно довести до абсурда.

Но вначале коротко и вскользь коснемся истории проблемы, запредельная историография которой подробно изложена в публикациях современных исследователей. К началу текущего столетия многолетняя дискуссия по проблеме уральской прародины древних мадьяр-венгров практически прекратилась. Новые археологические материалы не поступали, большинство сторонников этой идеи ушло из жизни. В конце девяностых годов в Урало-Поволжском регионе только два исследователя – Евгений Петрович Казаков и Владимир Александрович Иванов ещё продолжали её поднимать, но без особого резонанса со стороны археологического сообщества региона. А в венгерской археологии интерес к этой теме заглох вообще.

В первом десятилетии текущего столетия проблема древних венгров на Южном Урале и в Предуралье получила новый импульс в своем развитии, обусловленный усилением внимания исследователей к памятникам бакальской культуры в Зауралье и Западной Сибири. Проведенный по инициативе Сергея Геннадьевича Боталова в две тысячи седьмом году в городе Шадринске первый Научный семинар по проблемам бакальской культуры инспирировал в положительном смысле этого слова усиленный интерес исследователей Зауралья и Западной Сибири к проблемам этнокультурной истории региона в эпоху раннего средневековья. Археологический материал, полученный при исследовании памятников бакальской культуры, сразу же выдвинул на первый план проблему генезиса археологических культур Прикамья и Предуралья – неволинской, кушнаренковской и караякуповской – к тому времени уже прочно ассоциирующихся с уграми-мадьярами. Правомерность подобной ассоциации, обоснованной археологами, начали признавать и лингвисты, которые к проблеме угорского присутствия в Предуралье в целом относятся негативно.

Естественно, что, согласно традиционному пониманию исследователями механизмов генезиса археологических культур, основной упор делался и делается на решении вопроса об истоках и генетической основе керамических комплексов, в данном случае – кушнаренковского и караякуповского. И здесь сразу же бросается в глаза, что генетическая база для керамики кушнаренковской культуры, караякуповскую культуру исследователи Зауралья и Западной Сибири упорно не замечают и не видят, или не хотят видеть, так это ее незначительная представительность в керамических комплексах бакальской культурно-исторической общности: Коловское городище – одна целая семь десятых процента всей керамики, Усть-Терсюкское – пять целых ноль десятых процента, Большое Бакальское – девять целых шесть десятых процента. Не говоря уже о том, что сама морфология керамики указанных памятников, которую их исследователи номинируют как кушнаренковскую, настолько отличается от одноименных комплексов Предуралья, что со временем ей было присвоено наименование псевдокушнаренковская.

А поскольку совершенно ясно, что псевдокушнаренковская керамика ни по масштабам своего распространения в Зауралье и Западной Сибири, ни по невнятности своей морфологии не может претендовать на роль прямого родителя керамики кушнаренковской и караякуповской культур Предуралья, возникла совершенно фантасмагорическая идея о том, что она, кушнаренковская керамика, во-первых, является, импортом, свидетельствующем о тесном взаимодействии аборигенов Западной Сибири с кочевниками степной Евразии, во-вторых – представляет собой престижный продукт ремесленного производства, предназначенный для элитарного употребления.

С сожалением приходится констатировать, что, обращаясь к предуральским материалам, относящимся к мадьярской проблеме, исследователи соседних территорий зачастую недостаточно глубоко проникают в эмпирику данной проблемы в регионе. Например, обращаясь к описательной статистике кушнаренковской керамики городища Уфа два с целью восполнения образовавшейся лакуны в исследованиях по теме гончарной традиции кушнаренковского населения, Андрей Сергеевич Зеленков пеняет на отсутствие публикаций по статистике кушнаренковской керамики с других, кроме городища Уфа два, памятников кушнаренковской культуры. Данный упрек коллеги следует признать необоснованным, поскольку одним из авторов этих строк уже была опубликована статья, именно посвященная сравнительно-статистическому анализу кушнаренковской и караякуповской керамики с памятников Прикамья и Южного Предуралья. Из приведенных в этой статье данных по материалу кушнаренковско-караякуповских памятников региона – Таптыковского, Караякуповского, Старо-Калмашевского, Уфа два, Благодатского первого, Кузебаевского городищ; могильников Манякского, Бирского, Иманлейского, Такталачукского, Большетиганского, Бекешевских первого и второго, Лагеревского и других, следует, во-первых, что по всем своим морфологическим признакам керамика кушнаренковского и караякуповского типов составляет две хроно-типологические группы, из которых кушнаренковская более ранняя; во-вторых – в Южном Предуралье существуют памятники, на которых, кроме кушнаренковской и караякуповской керамики никаких иных сосудов не представлено – Таптыковское, Караякуповское, Старо-Калмашевское. Последнее обстоятельство делает невероятным тезис Натальи Петровны Матвеевой о том, что следует отойти от определения кушнаренковских древностей в ранге культуры и рассматривать их как тип с неясной пока позицией, а также возможностью интерпретации в качестве субкультуры определенной производственной или социальной группы населения. Данное предположение, явно проистекающее из удельного веса псевдокушнаренковской керамики на памятниках бакальской культурно-исторической общности, и, возможно, конструктивное для этих памятников, археологической ситуации Прикамья и Предуралья не соответствует совершенно.

В течение первых двух десятилетий текущего столетия источниковая база по теме уральской прародины древних мадьяр-венгров значительно расширилась. Целый ряд положений, связанных с угро-мадьярской проблемой в регионе Волго-Уралья устоялись и структурировались. В частности, более четкими стали территориальные границы и археологическое содержание ареала расселения древних угров в Прикамье и Предуралье и их типологическая связь с памятниками мадьяр-венгров периода обретения Родины на Дунае, периода Арпадов. В этой эмпирической схеме свое место нашли и немногочисленные памятники угорского облика, выявленные в Среднем Поволжье – Лебяжинка, Просвет один, сто шестнадцать километров, Ромашкино, Палимовка, Луговское, Печинка один – обозначающие маршрут мадьярской миграции из Предуралья, земли Дентумогер, на запад, в Леведию и Этелькёз и далее в Карпатскую котловину.

И вдруг, как джинн из волшебного кувшина, по мановению руки Алексея Викторовича Комара на авансцене урало-поволжского периода истории угров-мадьяр-венгров появились памятники субботцевского типа в Приднепровье и Северном Причерноморье. И первоначально они, тридцать четыре погребения, разбросанные на значительном пространстве, так и интерпретировались, как мадьяры Этелькёза. Однако со временем, выделив в составе вещевого комплекса субботцевского горизонта семь групп, хронологически близких между собой в пределах конца восьмого – девятого веков, исследователь выдвигает гипотезу о влиянии культуры субботцевского типа в северо-восточном и восточном направлениях – то есть, на культуру восточно-финского и угро-мадьярского населения Волго-Камья и Предуралья. Влияние это было, конечно, незначительным. Причем, настолько незначительным, да вдобавок ко всему – ещё и поздним, что автор исключает носителей кушнаренковской, караякуповской, неволинской, ломоватовской культур региона из числа участников древневенгерского этногенеза.

В контексте этой идеи Алексей Викторович Комар создает карту Этапы переселения древних венгров, на которой ареалы указанных культур не обозначены вовсе, а маршрут предполагаемого им движения венгров из Дентумогер, Обь-Иртышское междуречье с его мизерными находками псевдокушнаренковской керамики, показан через степи Южного Предуралья, где ни кушнаренковских, ни караякуповских памятников не выявлено, в обход бассейна реки Белой и почти на одну тысячу километров южнее бассейна реки Сылвы – это основные районы угорско-мадьярского расселения в Предуралье перед венгерской миграцией на запад.

Идею о том, что формирование древневенгерской этнической культуры происходило где угодно, только не в Прикамье и Предуралье, с энтузиазмом подхватила и развивает Наталья Петровна Матвеева. В своей последней по времени статье, посвященной проблеме мадьярско-венгерской прародины на Урале, автор перепубликовала карту Алексея Викторовича Комара, сопроводив её собственной ремаркой, суть которой сводится к тому, что почти все яркие памятники Зауралья, Приуралья, Поволжья, носящие какие-либо вышеперечисленные черты древневенгерской культуры, датируются второй половиной девятого – десятым веком, то есть временем после отрыва мадьяр от своего исторического ядра, а ранние такого комплекса не содержат, следует предполагать становление культуры мадьяр из компонентов, возникших на разных территориях. Тезис Владимира Александровича Иванова о едином этнокультурном ареале, составленном из территорий ломоватовской, неволинской, караякуповской, а также культур Зауралья и Западной Сибири, нам кажется чрезмерной генерализацией, возникшей из чрезмерно общих показателей устройства могильных ям и наличия, отсутствия, общераспространенных категорий инвентаря.

Выше в своей статье Наталья Петровна Матвеева пеняет Владимиру Александровичу Иванову в том, что при доказательстве типологической близости археологических культур Прикамья и Предуралья, и, соответственно, их угорской принадлежности, он берет слишком общие признаки, могущие иметь эпохальный характер и не иметь этнокультурного значения. Поэтому согласимся с Алексеем Викторовичем Комаром и Атиллой Тюрком, считающими, что надо опираться на специфические этнокультурные маркеры памятников мадьяр: бескурганный погребальный обряд с размещением шкуры лошади в могиле; западная ориентировка покойных, поясные наборы с растительным узелковым декором, сумочки-ташки на поясе, подвески в виде всадников, металлические лицевые покрытия, отраженные как в Подунавье, так и в Поднепровье, Этелькёз, на завершающей стадии переселения.

То есть, следуя логике автора, для сравнительно-типологического анализа двух или нескольких археологических комплексов, в нашем случае – материалов археологических культур Прикамья, Предуралья, венгров Этелькезе и венгров Арпадского периода на Дунае с целью выяснения степени генетической связи последних с племенами Прикамско-Приуральского региона, мы должны из общего массива археологических данных отбирать только те, которые соответствуют решению поставленной задачи именно в заданном условии. Именно такую методику сравнительно-статистического анализа археологического материала раскрывает Наталья Петровна Матвеева в своем учебном пособии. В математической статистике это называется коллекционный отбор, тогда как, по правилам сравнительно-статистического анализа, сравниваться должны случайные выборки, и сравниваться по представительным для имеющихся выборок признакам.

Что же касается Натальи Петровны Матвеевой, Алексея Викторовича Комара и Атиллы Тюрка, то они предлагают нам сравнивать интересующие нас комплексы по признакам, для самих венгров Арпадского периода не являвшихся доминирующими. По материалам ста девяноста одного погребения из могильников Альдебрё-Мочарош, Дорманд-Ханьипуста, Кал-Легелё, Бездёд, Башалми, Хомокмедь-Секеш и других – всего тридцать четыре могильника – явствует, что погребения с конской шкурой составляют в этой выборке двадцать четыре целых семь десятых процента, с масками – три процента, с целым поясным набором – три процента, сумкой-ташкой – одна целая пять десятых процента.

Так что, следуя логике наших коллег, из указанной выборки погребений Арпадского периода венгерскими можно признать чуть больше шестидесяти погребений.

Сравнительно-статистический анализ угорских могильников Прикамья, Предуралья, Зауралья, Западной Сибири и венгерских могильников Арпадского периода, неоднократно нами опубликованный, показывает нам следующие результаты. Значения коэффициента формально-типологического сходства могильников угорских культур седьмого-девятого веков. Ломоватово и Неволино – ноль целых шестьдесят три сотых, Ломоватово и Караякупово – ноль целых сорок семь сотых, Ломоватово и Зауралье – ноль целых семьдесят сотых, Ломоватово и Западная Сибирь – ноль целых сорок две сотых, Ломоватово и Венгры – ноль целых шестьдесят две сотых. Неволино и Караякупово – ноль целых сорок одна сотая, Неволино и Зауралье – ноль целых сорок восемь сотых, Неволино и Западная Сибирь – ноль целых сорок две сотых, Неволино и Венгры – ноль целых шестьдесят три сотых. Караякупово и Зауралье – ноль целых сорок пять сотых, Караякупово и Западная Сибирь – ноль целых шестьдесят две сотых, Караякупово и Венгры – ноль целых пятьдесят девять сотых. Зауралье и Западная Сибирь – ноль целых пятьдесят две сотых, Зауралье и Венгры – ноль целых тридцать семь сотых. Западная Сибирь и Венгры – ноль целых сорок восемь сотых.

Причем, те признаки, которые, по мнению наших коллег, являются этнокультурными маркёрами древних венгров, в сравниваемых комплексах представлены вполне часто.

Существенность этих признаков была проверена Владимиром Александровичем Ивановым с помощью статистических методов в процессе реализации проекта Российского гуманитарного научного фонда Проблема прародины угров-мадьяр и угорский компонент археологических средневековых культур Предуралья, руководитель Андрей Михайлович Белавин. Целью исследования являлось выявление статистически значимых признаков погребального обряда венгров периода Арпадов. Представленная база содержала сто девяносто записей, погребений, описанных по девяноста четырём признакам. В целом может быть отмечена следующая логика: базовый комплекс, характеризующийся присутствие в погребении костей коня и конской упряжи, дополняется комплексом вещей, таких как кожаный колчан, железные наконечники стрел, поясные накладки, погребальная маска, сумка.

Выделенные существенные признаки, главным образом, характеризуют мужские захоронения. Женские погребальные комплексы отличаются большей вариативностью. Отчасти это может объясняться тем, что именно мужское население, обладавшее большей подвижностью, являлось основным носителем культурных традиций. Они могли брать жен из иной этнической среды, что влияло на неоднородность признаков. Усложняет ситуацию и отсутствие адекватных критериев для сравнения женских комплексов. К примеру, поверхностный анализ материалов археологических культур, связываемых с мадьярским или угорским кругом, показывает устойчивое наличие в женском костюме шумящих украшений с арочной или биконьковой основой, на чем исследователи обычно не заостряют внимания, в лучшем случае, упоминая шумящие украшения в целом. В собственно венгерских древностях шумящие украшения отсутствуют.

На общем фоне информации о венгерских погребениях и мадьярской материальной культуре разительно выделяется территория Пермского Предуралья, где в рамках ломоватовской культуры представлены и выразительный комплекс вещевых предметов венгерского облика, и множество захоронений с присутствием в погребальном обряде венгерских черт.

Наиболее показательным в этом плане является Баяновский могильник в Пермском крае, раскопки которого возобновились с две тысячи пятого года. Надо отметить, что этот могильник выделяется среди остальных памятников ломоватовской культуры высокой концентрацией погребений профессиональных воинов с полным набором вооружения, включая клинковое оружие, а также значительным количеством погребений с масками, процент которых существенно превышает средние показатели встречаемости масок в могильниках ломоватовской культуры. Сравнимых с ним могильников в ломоватовской культуре практически нет, за исключением Плесинского и поздней части Деменковского могильников, где тоже отмечаются отдельные погребения профессиональных конных воинов. Такая ситуация, очевидно, объясняется наличием клановой специализации с различной социально-общественной ролью. Точно так же возле крупных городищ выделяются могильники с высокой концентрацией погребений ремесленников, есть могильники с преобладанием погребений охотников-промысловиков и так далее. Таким, к примеру, является Рождественский могильник, сопровождавший одноименное городище, которое интерпретируется как булгарская торгово-ремесленная фактория, где выделяются погребения ремесленников и торговцев, и некоторое количество погребений, которые могут определяться как захоронение воинов.

Материалы этих двух хорошо изученных могильников – Баяновского и Рождественского – были взяты для исследования. Чтобы получить более чистый результат, основанный на адекватном сравнении, для исследования были отобраны только мужские погребения Баяновского и Рождественского могильников, обладающие достаточным набором признаков. Об особенностях женских погребений уже говорилось выше. Всего в базу было включено девяносто одно погребение Баяновского могильника, двадцать одна целая пять десятых процента изученных, сорок четыре погребения Рождественского могильника, тринадцать процентов изученных – сто тридцать пять записей, описанных по тридцати восьми признакам. В целом выделенные признаки вполне сопоставимы с признаками, проанализированными по материалам венгерских могильников. Но здесь в качестве системообразующих признаков с наибольшим числом корреляционных связей выделились маски.

Что касается масок, на Баяновском могильнике они представлены в целом в многочисленных погребениях, включая мужские, женские, детские, и в условных захоронениях, кенотафы, что, как отмечалось выше, является не типичным, и выделяет данный могильник среди других памятников ломоватовской культуры. На Рождественском могильнике маски встречены в одной целой пяти десятых процента погребений.

Признаками с высоким коэффициентом энтропии и большим количеством корреляционных связей – не менее трёх, являются наличие зубов лошади в погребении, наличие статусных украшений – серебряных подвесок-всадников и браслетов, а также кресальных кремней.

Наиболее яркие мадьярские черты представлены в новейших материалах Баяновского могильника, полученные Александром Владимировичем Даничем в ходе раскопок последних десятилетий. Здесь найдено более ста сорока погребальных масок разной конструкции от наглазников и наротников, типа венгерских из могильника Ракамаз, кусочков серебряных пластин и монет, положенных на глаза, как в венгерском могильнике Башхалом, до цельных портретных масок с декоративными элементами, выполненными чеканкой и чернью. Процент погребений с масками очень высокий – более сорока восьми процентов.

Многочисленны находки погребений с саблями, два десятка, с деталями узды и другим конским снаряжением, с останками коней в виде черепа, челюсти, и костей ног, лежащих у ступней человека.

В пятнадцати погребениях найдены остатки сумочек, украшенных металлическими, бронзовыми и серебряными, накладками, а в двух погребениях десятого века сохранились остатки лицевых серебряных пластин от поясных сумочек-ташек. Многие мужские погребения имеют в составе инвентаря серебряные пояса, украшенные орнаментом в венгерском стиле. Во многих погребениях с саблями и деталями узды на груди погребенного воина находился особый знак – серебряная подвеска в виде всадника. Из двенадцати найденных подвесок шесть – в комплекте с саблей. Видимо, это был знак принадлежности к особой всаднической касте, в могилах венгров периода обретения Родины найдены похожие знаки, например, в могильнике Хайдусобосло-Аркошхалом.

Таким образом, в материалах исследованных Предуральских могильников девятого – одиннадцатого веков, и особенно в Баяновском могильнике, достаточно выразительно представлены мадьярские черты, характерные для венгерских могильников эпохи Арпадов. Это дает основание утверждать, что часть мадьяр, не ушедших в восемьсот восемьдесят четвёртом году в составе племен семи старейшин – которые называются Хентумогер, вместе с великим множеством союзных народов, оставалось в десятом – одиннадцатом веках на территории Предуралья, включая не только часть современных Татарстана и Башкирии, но и территории Пермского края.

Погребальный обряд археологических культур Прикамья и Предуралья – ломоватовской, неволинской и караякуповской – выражается в тех же самых морфологических признаках, что и обряд древних венгров Арпадского периода в Паннонии, что и проявляется в высоких показателях формально-типологического сходства указанных групп памятников, от ноль целых пятьдесят девять сотых до ноль целых шестьдесят три сотых.

Что же касается памятников субботцевского типа, то они выступают как связующее звено между культурами Прикамско-Приуральского региона и древними венграми, маркируя тем самым территорию и культурный облик области Этелькёз. На сегодняшнем уровне состояния источниковой базы по проблеме древневенгерской прародины на территориях, расположенных к западу от Урала, мы не имеем достаточных оснований говорить о каких-то возвратных миграциях древних венгров в Волго-Камье и Предуралье. В этом смысле Алексей Викторович Комар, безусловно, прав.

Невозможность делать тонкие хронологические срезы между памятниками венгров Этелькёза и угорско-венгерскими культурами Волго-Уралья не позволяет рассматривать Этелькёз как источник венгерского культурного импульса в восточном направлении. Этому, в том числе, противоречит и эклектичность, по крайней мере, в настоящее время, самого культурного комплекса Этелькёз.

К сожалению, но ставшая было привычной схема генезиса прикамско-приуральских угорско-венгерских культур вследствие миграционного и этнокультурного импульса из-за Урала со стороны бакальской культурно-исторической общности, начинает провисать. Мизерные и невыразительные комплексы псевдокушнаренковской керамики едва ли могут рассматриваться в качестве генетической основы предуральских кушнаренковцев и караякуповцев. А очередная попытка извлечь кушнаренковскую керамику из джетыасарской в очередной раз не представляется убедительной, поскольку натыкается на противоположное мнение Лии Александровны Левиной – основного исследователя джетыасарской культуры в Приаралье – считающей, что артефакты уральского культурного облика оказались в Приаралье вследствие прихода туда угорско-сарматских, саргатско-гороховских, групп.

---