БЬЯРМИЯ: НЕОКОНЧЕННАЯ САГА О КРАЙНЕЙ ЗЕМЛЕ

БЬЯРМИЯ: НЕОКОНЧЕННАЯ САГА О КРАЙНЕЙ ЗЕМЛЕ

В истории Руси/России есть сюжеты, на которых стоит клеймо вечной гипотезы. Особенно мистичен историографический облик Северной Руси, где бродит призрак норманизма, где "варяжская легенда" перекликается с известиями о могущественной Ладоге, бескрайних владениях Новгорода и загадочной стране Бьярмии. Между тем в последние десятилетия к диалогу русских летописей и исландских саг присоединился голос археологии, и вместе они воссоздают полотно истории, на котором Север выглядит не окраиной, а узлом культурных и политических связей общерусского и международного значения.

Традиционный для официальной историографии южноцентристский подход не располагает к пристальному изучению северной арены русского этногенеза, включающей Фенноскандию и Беломорье. С завидным постоянством и долей лукавства северные сюжеты преподносятся в тоне дискуссии, а не изложения фактов, и тем самым выводятся за рамки фундаментального знания. Однако привычный историографический макияж уже не способен затенить ярких археологических открытий в Ладоге, Новгороде, Городище, Гнёздове, Тимирёве, на озере Неро и Белоозере, и заново встают ключевые вопросы древнерусской истории: Почему именно с Севера был открыт, в числе прочих, Балто-Понтийский торговый путь, на котором выросла Древняя Русь? Почему Север оказался очагом военно-политической экспансии, приведшей к падению Хазарии и переподчинению зависимых от нее славянских земель русским князьям?

Взгляд с Ладоги отличен от взгляда с Киевских холмов не только географически, но и методологически, поскольку предполагает иной этнокультурный контекст оценки событий и интерпретации источников. Для Севера скандинавская сага оказывается не только повестью о происшедшем, но и смысловым ключом его толкования. Выраженная в ней позиция норманна сама по себе была исторической реальностью и ведущей идеологией той эпохи, в которой рождалась Северная Русь. Та же позиция представляется этнографически корректной и в отношении Бьярмии, входившей в орбиту странствий и завоеваний викингов девятого-тринадцатого веков.

Путь Оттара

Халогаландец Оттар мог быть не первым, кто сумел пройти в обход Нордкапа из Норвегии в Баренцево море, но его имя открывает письменную историю северного мореплавания. Рассказ Оттара, посетившего Англию в годы правления Альфреда Великого, настолько впечатлил англосаксонского короля, что тот не преминул дополнить им перевод "Истории" Павла Орозия. В изложении Альфреда плавание Оттара из Халогаланда продолжалось пятнадцать дней: вначале на север "так далеко, как заплывают только охотники на китов", затем на восток и к югу вдоль "пустынной земли" терфиннов с редкими стоянками рыбаков, птицеловов и охотников до устья большой реки, которая "вела внутрь земли". Встреченные там Оттаром туземцы бьярмы говорили на языке, близком к финскому. Через некоторое время после первой поездки Оттар вновь отправился в Бьярмию для охоты на моржей.

Путь Оттара вдоль Кольского берега до Горла Белого моря легко наносится на карту, однако в идентификации "большой реки" и, следовательно, расположении земли бьярмов, определенности нет. Тальгрен полагал, что река, у устья которой закончилось путешествие Оттара, "должна быть где-то на Кольском полуострове; он не пересекал открытое море". Эта "большая река" могла быть Стрельной, Варзугой или Умбой. По наблюдению Глазыриной, выражение "большая река" могло означать Горло Белого моря, и путь Оттара мог завершиться где-то на юге Колы, например, Терском берегу Белого моря, не продолжаясь до Кандалакшской губы.

Тиандер видел в "большой реке" Северную Двину при ее впадении в Двинский залив Белого моря, а местом расселения бьярмов считал, соответственно, правобережье Северной Двины.

В исландских сагах представлены сюжеты, позволяющие соотнести Бьярмию с рекой Виной. Таковы описания битвы Эйрика Кровавая Секира по Саге об Эгиле, битвы Харальда Серая Шкура по висе скальда Глума Гейрасона, "Красивой коже" и "Хеймскрингле", истории ограбления капища бьярмийского бога Иомали в сагах об Олаве Святом, о Хальви, о Боси, о Стурлауге, об Одде Стреле. Название Vina в древнескандинавской традиции относилось к Северной Двине.

Правда, Джаксон считает связку Бьярмия-Vina нововведением исландского скальда Глума Гейрасона, которому стали вторить другие сказители; между тем, в скальдике понятие Vina выступает и в качестве метафорического обозначения реки вообще.

Для Оттара и его соотечественников "Большая река" - своего рода береговой знак Бьярмии, точка завершения морского путешествия. Таких знаков в Беломорье могло быть несколько, по числу крупных рек. Рискну даже предположить, что у каждого северного купца-морехода была "своя Бьярмия" - определенный круг торговых партнеров и знакомых селений, как это всегда водилось за торговцами. Итинерарий отдельного плавания не следует путать с географическим трактатом, а берег высадки команды викингов - с пространством страны, которую они называли Бьярмией.

Скандинавские географические сочинения рисуют Бьярмию в ином масштабе, используя в качестве ориентира не реку, а океан. "История Норвегии" упоминает мореходов, унесенных на пути из Исландии в Норвегию в северный морозный край, к земле, что лежит между Гренландией и Бьярмией. Сходящимися друг с другом на далеком севере представляет Гренландию и Бьярмию исландский географический трактат "Описание Земли". Как видно, скандинавы судили лишь о ближайших границах Бьярмии и Гренландии, не претендуя на описание дальних рубежей этих огромных неизведанных стран.

Подобная традиция сохранялась в средневековой географии Европы до семнадцатого века. На "Морской карте" Олауса Магнуса Бьярмия показана на Кольском полуострове граничащей на западе со Скрисфиннией, на юге - с Лапландией, а на востоке - уходящей за рамку карты. И в "Истории северных народов" Олаус Магнус описывает Бьярмию как безграничную арктическую страну:

Бьярмия - северная область, зенитом которой служит сам Северный полюс, а ее горизонт составляет равноденный и равнонощный круг, который, разрезая и разделяя Зодиак на две равные части, делает так, что половина года составляет там один день, а другая - ночь; таким образом, год в этой стране длится один естественный день.

Безграничность Бьярмии сочетается с представлением о нескольких Бьярмиях: Саксон Грамматик говорит о Дальней Бьярмии, в "Истории Норвегии" упомянуты "те и другие бьярмы". Олаус Магнус тоже различает Ближнюю и Дальнюю Бьярмии: Ближняя покрыта высокими горами и вечными снегами, она препятствует проникновению европейцев в Дальнюю Бьярмию, которую населяют племена оленеводов, охотников и рыболовов.

Версия о двух Бьярмиях, по мнению Джаксон, снимает разночтения в географии и помогает разобраться, например, в событиях Саги о Хальвдане Эйстейнссоне, когда в одном случае Бьярмия располагается к югу от Белого моря, в другом - к северу. Продолжая эту логику, при чтении Саги о Хаконе Хаконарсоне можно ощутить присутствие некоей третьей, восточной, Бьярмии, подвергшейся набегу татар.

Восточная Прибалтика, Кольский полуостров, Карелия, Верхнее Поволжье, Подвинье, Прикамье, Волжская Булгария - неполная панорама гипотетически отводимых для Бьярмии областей Северо-Восточной Европы. Судя по всему, давняя мечта исследователей приколоть Бьярмию к определенной точке на карте не исполнима. И дело не в том, что Альфред недопонял Оттара или запутались в деталях исландские сказители - для норманнов Бьярмия начиналась там, где завершался освоенный ими морской северо-восточный путь, а заканчивалась где-то за пределами обитаемой земли, куда сходились пределы других необитаемых земель.

## Крайняя Земля

Тиандер и Бубрих выдвинули не исключающие друг друга версии этимологии Bjarmaland из древнескандинавского "край", "борт", "береговая полоса" и прибалтийско-финского "задняя земля", "земля за рубежом". Для викингов "Бьярмия" - и берег, у которого они бросали якорь, и начинающаяся с этого берега земля. "Край" или "рубеж" в этом случае определял значимую для мореходов границу между морскими и речными путями на Северо-Востоке. Можно также допустить, что в эпоху викингов у жителей Северной Европы бытовал lingua franca, в котором название "Крайней земли" было общепринятым.

Бьярмия не упоминается в русских летописях, за исключением Иоакимовской, хотя о плате дани Бьярмией Руси свидетельствуют средневековые исландские географы в "Описании Земли" и "Грипле". По-видимому, ладожане и новгородцы унаследовали восточные даннические области норманнов, а заодно и понятие "Бьярмия" в форме "Пермь", которое значится в самом раннем списке данников Верхней Руси. По наблюдению Татищева, первое известие о Перми содержится в Степенной книге и датируется девятьсот шестьдесят седьмым годом.

Своих ближайших восточных соседей норманны определяли конкретными этнонимами, а за пределом северо-восточного морского хода начиналась земля, обитатели которой обобщенно именовались бьярмами. Новгородцам изначальный смысл "Бьярмии" как рубежа между морскими и речными путями был чужд - их стихией были реки и волоки, связывавшие Волхов с северо-восточными данническими областями. На месте обширной "Бьярмии" новгородцы различали отдельные народы, хотя трудно сказать, какие из первоначального списка их данников прежде звались бьярмами - Чюдь, Меря, Весь, Мурома, Печера? Некоторые из этих народов-областей все же сохранили имя "Бьярмия" (Пермь), возможно потому, что их особенно часто посещали и описывали в своих рассказах викинги.

Норманнская Бьярмия начиналась в Беломорье - здесь и отмечены новгородскими источниками две "Перми". На юге Колы находилась известная по договорным грамотам Новгорода волость Колоперемь - "Кольская Пермь". В Заволочье, на Северной Двине, располагалась другая Пермь - со временем ее часть получила имя Перми Вычегодской или Старой Перми.

С четырнадцатого века в русских источниках появляется третья Пермь - Великая или Чусовая, которую трудно представить в орбите постоянных странствий викингов. В данном случае название могло распространиться по признаку этнического подобия от коми-зырян на коми-пермяков. Новгородцы в какой-то мере продолжили норманнскую традицию наименования дальних восточных рубежей своих владений "Крайней землей": по мере их движения к Уралу отступала на восток и "Пермь"; начался этот путь с Беломорья, а закончился в Приуралье; в той же последовательности прежние "крайние земли" - Колопермь, Старая Пермь - теряли свои устаревшие имена.

Татищев в восемнадцатом веке по неостывшим следам описал смену названий на Вычегде: прежде Пермью именовался народ, живший "от реки Вычегды до гор Поясных между Печоры и вотяков", ныне так зовется народ, живущий "по Каме, Вишере и Чусовой, главные грады Кунгур, Соль Камская и Чердынь"; Пермь Вычегодская известна теперь под именем зырян, которые "прежде с Перми за одно почитаны", "и сих Зырян уже весьма малая часть, ибо по приятии крещения, именем тем гнушаясь, русскими зовутся и язык сарматский по большей части забыли".

Соотнесение пермских народов и бьярмов вызывает предположения о проживании в прошлом предков коми западнее их исторической территории. Этим же оправдывается поиск этимологии названия Бьярмии/Перми в коми языке. Татищев, оспаривая предложенное Страленбергом отождествление Пермь-Бярмь (Бярмия), утверждал, что в "сарматском" языке нет звука "Б", и "Пермь" следует выводить из коми "периама" (вольная земля, республика) или "убеурма-пеурма" (земля оленей). Позднее распространилась этимология "Перми-Бьярмии" из коми "тайга". Дополнительным указанием на связь коми с бьярмами может служить предложенная Шёгреном и поддержанная Матвеевым этимология этнонима "зыряне" от прибалтийско-финской основы "край, сторона". В этом случае "зыряне" и "бьярмы" - одни и те же "жители края" по разным версиям одной и той же прибалтийско-финской традиции.

Самым ярким в этой серии сопоставлений представляется наблюдение Вилкуны о созвучии bjarm- с известным в восточно-финских диалектах словом permi (бродячий торговец): странствующими купцами в девятом-тринадцатом веках могли быть предки коми, подвизавшиеся в роли посредников на оживленных торговых путях между Скандинавией и Поволжьем. Эта версия заслуживает пристального внимания, правда, не для этимологии названия "Бьярмия", а для объяснения специфических черт культуры коми-зырян, заслуживших своей предприимчивостью прозвище "северные евреи". Очевидно, слово бьярм приобрело у прибалтийских финнов нарицательный смысл "бродячего торговца" благодаря заметному участию жителей "Крайней земли" в международной торговле.

Звания прямых наследников бьярмов обычно удостаиваются карелы и коми. Если, с долей условности, пополнить список летописными именами чуди, веси, мери, печеры, а также обитавших на арктических берегах Восточной Европы лопи и самояди, то придется согласиться с авторами, располагающими Бьярмию на обширном пространстве "от Урала до Белого моря" и считающими этноним бьярмы "общим термином, использовавшимся скандинавами по отношению к ряду народов Русского Севера".

Северное кольцо

Археология показывает заметное оживление северных берегов Норвегии в эпоху викингов. Морская торговля была источником богатства халогаландцев: кожи, меха, моржовый клык, гагачий пух, приобретенные у финнов и бьярмов, обменивались на европейских рынках на вино, мед, одежду. Стремление конунгов Норвегии установить контроль над северным путем наталкивалось на противодействие хёвдингов Халогаланда, которые продолжали вести морские операции даже после введения королевской монополии на торговлю кожами и пушниной к северу от Веннесунда.

В годы плавания Оттара норвежцы не только много путешествовали, но и чаще обычного покидали обжитые места, отправляясь в недавно открытую Исландию, на Оркнейские и Фарерские острова, в Нормандию или глухие области Ямталанд и Хельсингьяланд. Правитель Вестфольда конунг Харальд Косматый, названный позднее Прекрасноволосым, следуя примеру Горма Датского и Эйрика Шведского, победоносно объединил страну, и "все его самые могущественные враги погибли, а некоторые бежали из страны, и таких было очень много, ибо тогда заселялось много пустынных земель". В то время, вероятно, сложился описанный в исландской "Книге о взятии земли" обычай перед отплытием из Норвегии рушить дом и брать на корабль "домовой столб", а при приближении к Исландии бросать его в море и выходить на берег там, куда его прибьют волны.

Судя по тому, как Оттар был принят в стране бьярмов и английском королевстве, он был одним из хёвдингов Халогаланда и не мог стоять в стороне от политических событий. Однако он ни словом не обмолвился о конунге Харальде. Между тем, Большая сага об Олаве Трюггвасоне упоминает о том, что конунг Харальд Прекрасноволосый послал Хаука Длинные Чулки "на север в Бьярмаланд, чтобы добыть меха". По-видимому, Оттар и Хаук представляли на рубеже девятого-десятого веков соперничавшие за контроль над северным морским путем партии северных хёвдингов и норвежского конунга.

Путь в Бьярмию Оттара, Хаука и других норвежских мореходов начинался из Халогаланда и проходил вдоль берегов Финнмарка. В "Описание Земли" сказано: "К северу от Норвегии - Финнмарк. Там земля поворачивает на северо-восток и дальше на восток, пока не доходит до Бьярмаланда". Этот "финский" путь вел в Бьярмию с севера.

Существовал и восточный, "шведский", путь из Скандинавии в Бьярмию. По "Пряди о Хауке Длинные Чулки" известно, что шведский конунг Эйрик, прослышав о рейде Хаука в Бьярмию, поспешил послать туда своего викинга Бьёрна, который прошел в Бьярмию через Балтийское море. В Саге о Хервёр и конунге Хейдреке упоминается берсерк Арнгрим, совершивший поход Восточным путем в Бьярмаланд. О восточном пути повествует и Саксон Грамматик в девятой книге "Истории данов": узнав о подготовке данов к восточному походу, бьярмы вознесли к небесам магические заклинания, вследствие чего выход кораблей в море был задержан бешеными грозами, затем даны мучались от жгучей жары, и, наконец, многих унесла болезнь.

В то же время, вероятно, случились события, описанные в Саге о Стурлауге Трудолюбивом. Первый поход Стурлауга в Бьярмию начался из норвежской области Наумдаль и проходил по северному морскому пути до устья реки Vina.

Готовятся они отплыть и продвигаются вдоль фьорда. Аки сказал: "Я думаю, что никогда прежде мне не был нужен попутный ветер так, как сейчас". Тут тотчас подул попутный ветер, и плыли они до тех пор, пока не приплыли к Бьярмаланду и дальше по реке Вине.

Получив титул конунга и "большое государство" в Свиарики, Стурлауг совершил второй поход в Бьярмию. На сей раз путь Стурлауга, скорее всего, начинался в Швеции, продолжался по Балтийскому морю в Финский залив, по Неве в Ладожское озеро и оттуда в Бьярмию. Примечательно, что в рассказе об этом рейде не упомянута река Vina, которая в описаниях походов в Бьярмию по северному морскому пути обычно является конечным пунктом.

Одним летом объявляет Стурлауг о том, что хочет отправиться в Бьярмаланд. Собирает он тогда большое войско... Сжигают и палят они все, что могут, и совершают одно злодеяние за другим. Раундольв, конунг бьярмов, узнал об этом и собирает тотчас войско, но было у него, однако, мало людей. И тотчас, как они встретились, завязалась у них тяжелейшая битва и жесточайшие бои... А закончилась эта битва тем, что там пал конунг Раундольв, а с ним и много воинов. А после этого великого деяния подчинил себе Стурлауг весь Бьярмаланд.

Стурлауг явно не первым из викингов стал конунгом Бьярмии - его предшественник Раундольв, судя по имени, тоже был норманном. Создается впечатление, что Бьярмия на рубеже девятого-десятого веков была ареной соперничества викингов севера и юга Скандинавии. Северный "финский" и восточный "шведский" пути замкнулись на Бьярмии в кольцо. В драпе скальда Глума Гейрасона о Харальде Серая Шкура Бьярмия отнесена уже к "востоку":

Покоритель королей, дерзновенный в словах, окрасил кровью свой меч на востоке, к северу от горящего селения, где я видел бегущих бьярмов; учредитель договоров среди людей стяжал славу в этом походе, юный конунг, в битве на берегу Двины.

Море, по которому шел путь из Норвегии на север, именовалось Gandvik. В "Описании Земли" Гандвик дважды назван северной границей Норвегии. В Саге об Олаве Святом говорится о том, что конунг Олав "подчинил себе всю Норвегию с востока от Эльва и на север до Гандвика". Представление о Gandvik исландцев выражено в висе скальда Эйольва по поводу известия о намерении датского конунга Харальда Синезубого совершить набег на Исландию:

Давайте будем сражаться сильно и окрасим оружие в красный цвет; здесь в старой туманной земле Гандвика мы будем готовы встретить сына Горма; возможно, будет тяжелая битва.

В рассказах о Бьярмии Gandvik оказывается Белым морем, с чем связана спорная, но популярная его этимология от финского Kantalahti, где kanta сочетается, соответственно, со староскандинавским -vik или финским -lahti (залив). Такое толкование отвечает представлению о Ледовитом океане как заливе и о берегах Бьярмии как тупике этого залива. Однако не менее основательна этимология Gandvik из староскандинавского: gandr (колдовство) и vik (залив). Следуя логике Тиандера, писавшего о первоначально широком, а затем суженном значении Gandvik, можно допустить первичность скандинавской этимологии и ее последующую финскую адаптацию. Эволюция термина сопоставима с историей названия Бьярмии, локализованного по мере установления постоянных путей викингов на север и восток.

Сходным образом прослеживается развитие понятия Austrvergr (Восточный путь). В древнейших сагах Восточный путь включал в себя Швецию - "ближний восток" относительно Норвегии. Первые королевские саги "Хеймскринглы" среди Восточных стран называют прежде других Страну Эстов. С течением времени Austrvergr углублялся все дальше на восток, и Сага об Олаве Трюггвасоне в перечне Восточных Странах упоминает Гардарики (Русь).

Последние вояжи викингов в Бьярмию проходили по северному кольцу через Гандвик и Балтику. Исландские анналы под тысяча двести двадцать второй год и Сага о Хаконе Хаконарсоне повествуют о поездке в Бьярмию норвежского купца Хельги Богрангссона (северным путем). Хельги остался в Бьярмии на зимовку, а один из его спутников по имени Эгмунд отправился на юг в Гардарики и добрался до Суздальской земли. Здесь его настигла весть о расправе бьярмов над Хельги, и Эгмунд вернулся в Норвегию через Новгород (восточным путем). С целью мести за Хельги в Бьярмию совершили рейд Андрес Ремень Щита и Ивар из Утвика (северным путем). Оканчивая рассказ, исландский книжник отметил, что отныне поездки норманнов в Бьярмию прекратились.

Викинги с легкостью преодолевали огромные расстояния по морям. У речных порогов и волоков морские кочевники останавливались, меняли морские суда на речные, создавали перевалочные базы и зимовья. Для прохода по северному кольцу мореплаватель должен был часть пути, от Балтики до Гандвика, преодолеть на речном судне, пройти на лыжах или проехать на санях. По восточному пути викинги могли дойти на морских судах из Балтики по Неве до Ладоги. По северному пути они из Гандвика входили в Двинский залив и устье Двины. Для дальнейшего движения в обоих случаях им приходилось строить речные суда и дробить дружины, оставляя часть людей стеречь корабли. От Ладоги к Двине вели пути через Онегу и река Емца, через Белоозеро и река Вага, через Белоозеро и река Сухона. В своих колониях на Ладоге и Белом озере, как на Днепре и Волге, норманны обустраивались надолго, а иногда, судя по упорядоченно расположенным захоронениям, навсегда.

В устье Двины викинги могли бросить якорь у мыса среди "островов Вины", как повествует Сага об Одде Стреле; Тиандер полагал, что "такой мыс имеется на том месте, где теперь город Архангельск, именно Пур-Наволок". Они могли пройти вверх по Двине, если собирались зимовать в Бьярмии, как купец Хельги. Торжище бьярмов, посещенное Ториром Хундом и его спутниками (по Саге об Олаве Святом) нередко соотносится с местом, где позднее вырос северорусский город Холмогоры.

В событиях неоднократно цитировавшейся Саги о Хальвдане Эйстенссоне участвует Ульвкелль Сниллинг, бывший в милости у конунга Эйстейна и ставший соперником Хальвдана. Конунг Эйстейн, распределяя после победы над Хергейром ладожские владения, дал Ульвкеллю титул ярла, "а в управление - Алаборг и то государство, которое к нему относится". Брат Улькелля Ульв скрывался в Бьярмии, а позднее оба брата в союзе с конунгом Бьярмии Хареком сражались с Хальвданом. Примечательно, что в ходе событий ярл Алаборга Ульвкелль всякий раз оказывается где-то на полпути между Ладогой и Бьярмией.

Исследователи полагают, что Алаборг мог находиться к востоку от Ладоги в пространстве от восточного Приладожья до Онеги и Белого моря. Рыдзевская соотносит его с Городищем на реке Сясь, Глазырина - с одним из селений в низовьях реки Олонки на восточном берегу Ладоги. В обоих случаях главным мотивом аргументации выступает очевидная по Саге о Хальвдане связь между Альдейгьюборгом и Алаборгом в рамках единого ярлства. Однако подобная связь устанавливается и в отношении Ладоги с Бьярмией - например, в эпизоде распределения Хальвданом вновь завоеванных владений. Норманнский стиль "тесной связи" отнюдь не предполагал плотное соседство, напротив, целесообразность города как центра прилегающего к нему государства состояла именно в его особой роли на перекрестке дальних путей. Алаборг явно не был пригородом Ладоги и по стратегической значимости соответствовал позиции Белоозера.

"Зерно исторической правды" в исландских описаниях пути "из северного Приладожья по Онеге и Северной Двине к Белому морю" заметила Рыдзевская, допуская, правда, что путь этот был проложен не викингами, а "карелами и новгородцами". Особую и самостоятельную роль Ладоги в освоении Севера обосновывал Насонов.

В свое время стратегическое значение Альдейгьюборга в Северо-Восточной Европе было очевидно для княжны Ингигерд.

Ингигерд конунгова жена пожаловала Рёгнвальду ярлу Альдейгьюборг, и он стал ярлом всей той области. Рёгнвальд ярл правил там долго, и о нем ходила добрая слава. Сыновьями ярла и Ингибьёрг были Ульв ярл и Эйлив ярл.

Ставленник Ингигерд ярл Рёгнвальд и его наследники сыграли заметную роль в освоении Русского Севера. Русские летописи, скупо отзывающиеся на северные события, все же упоминают один из рейдов ладожских ярлов: в тысяча тридцать втором году Улеб совершил поход к Железным Вратам: "Ярослав поча городы ставити по Ръси. И тогда же Улеб иде на Железные Врата из Новгорода и вспять мало их приде".

Соловьев рассчитал, что если Рёгнвальд принял Ладожское ярлство приблизительно в тысяча двадцатом году, то летописным Улебом мог быть его сын Ульф, а Железными Вратами в то время назывался городок на Сысоле, притоке Вычегды, в восьмидесяти верстах к югу от Усть-Сысольска. Белов полагал, что Ульв совершил морской поход из Белого моря к проливу Карские Ворота, называвшемуся в древности Железными Вратами. Спор между сторонниками морской и речной версий похода Ульва будет продолжаться вечно, разгораясь с каждой новой археологической находкой девятого-одиннадцатого веков северорусского происхождения в Арктике и Субарктике Приуралья. В традициях норманнов он мог состояться и морским путем, и по рекам и волокам Верхнего Подвинья. Ульв удостоился упоминания в хронике, однако нет оснований венчать его лаврами первопроходца - ладожский ярл, подобно конунгам Хальвдану и Стурлаугу, совершил обычный для викингов-ладожан рейд по Бьярмии.

## Викинг с саамским лицом

Портрет кровожадного викинга долгое время облегчал идеологическое обоснование положительной роли христианства, смирившего, наконец, нрав северных разбойников. Успехи норманнов в колонизации различных стран Европы объяснялись преимущественно со ссылкой на их ратную доблесть. Однако устрашающий вид викинга сочетался с умением наладить партнерство, в том числе торговое, тем более устойчивое, чем ближе по природно-культурным характеристикам была осваиваемая среда.

Оттар поведал Альфреду Великому о своем пристрастии к оленеводству и детально описал доверительные отношения с финнами:

Оттару принадлежало шестьсот прирученных оленей, которых он не покупал. Этих оленей они называют 'hranas'; были еще шесть 'stælhranas' - они очень ценятся у финнов, так как с их помощью они заманивают диких оленей. Он был в числе первых людей этой страны: хотя у него было всего двадцать голов крупного скота и двадцать овец и двадцать свиней; а то немногое, что он пахал, он пахал на лошадях. Но доход его состоит в основном из податей, которые платят ему финны. Эта подать состоит из оленьих шкур, и из птичьих перьев, и из моржовой кости, и из канатов, сделанных из моржовой кожи, и из тюленей. Каждый платит согласно его происхождению. Самый знатный должен платить пятнадцатью шкурками куниц и пятью ездовыми оленями, и одной медвежьей шкурой, и десятью мерами пера, и шубой из медвежьей шкуры или шкуры выдры, и двумя канатами, каждый по шестьдесят локтей длиной, один, сделанный из моржовой кожи, другой - из тюленьей.

В словах Оттара можно уловить степень близости к саами и их культуре, позволяющей ему, норманну, заниматься оленеводством. Можно, напротив, обратить внимание на вторую часть рассказа и упрекнуть Оттара в эксплуатации наивных оленеводов и звероловов. Избирательность второго типа с лихвой вознаграждается поиском иллюстраций в сагах. Например, в Саге об Олаве Святом упоминается хёвдинг Халогаланда Харек, который "был самым уважаемым человеком в Халогаланде..., долго собирал подать с финнов и был наместником конунга в Финнмёрке". В Саге об Эгиле описывается движение норманнских войск вглубь саамских земель для сбора дани - skattr. Подать, упоминаемая Оттаром и Сагой об Эгиле, обычно считается прообразом известной позднее "финской дани". Эта произвольная аналогия привела многих исследователей к убеждению, что "раннесредневековые саами были мирными охотниками и рыболовами, которых жестоко эксплуатировали безжалостные викинги".

Было бы курьезом характеризовать викинга как брата милосердия в отношении к захваченным народам. Однако культ воинской доблести, на которой основана этика норманнов, распространялся и на противника. Вождей враждебных викингам финнов или бьярмов сказители саг без заминки называют конунгами, хотя весьма щепетильны в использовании титулатуры при описании клановых счетов среди самих норманнов.

В защиту викингов выступила археология, причем первыми выразили сомнение в патологической агрессивности викингов не скандинавские специалисты, как можно было ожидать, а российские исследовательницы Ладоги. Корзухина и Давидан обнаружили присутствие среди ладожских скандинавов как мужчин, так и женщин. Это обстоятельство, по оценке авторов, служит аргументом в пользу преобладания мирных контактов между скандинавами и туземным населением Ладоги. Норвежская исследовательница Стальсберг подтвердила это заключение в специальном обзоре археологических материалов Северо-Восточной Европы восьмого-одиннадцатого веков.

Тем временем раскопки погребального судна викингов в Северной Норвегии, где известковые почвы обеспечили высокую сохранность скелета, показали, что захороненный человек обладал внешностью современного саами. Отныне не исключалась возможность для саами достичь свойственного норманнской элите статуса погребенного в корабле. Тут же припомнилась женитьба основателя норвежской королевской династии Харальда Прекрасноволосого на саамской девушке. Лекангерское погребение позволило по-новому взглянуть на нордический облик не только жителей Халогаланда, но и норвежского королевского дома.

Однер пришел к заключению, что отношения между саами и норманнами имели симбиотический характер сотрудничества и специализации, благодаря чему каждая группа занимала собственную экологическую нишу и, к взаимной выгоде сторон, вносила вклад в общее производство. Эта система открыла доступ к ресурсам, которые в ином случае едва ли могли быть освоены. Норманны получали от саами ценные меха и экспортировали их на юг, а саами получали от норманнов зерно и металлические изделия, применявшиеся в промыслах.

Сегодня ясно, что популярный еще недавно портрет викинга-эксплуататора был заимствованием из более поздней эпохи укрепления государственности в странах Скандинавии. По мнению Урбанчика, лишь после того как центральная власть преуспела в подавлении самостоятельности северных хёвдингов, отношения между саами и скандинавами испортились: "Экономическое сотрудничество и терпимость сменились администрированием и идеологической агрессией". Возможно, описания норвежских походов за данью в Саге об Эгиле несут отпечаток событий тринадцатого века, когда карелы часто нападали на государственных сборщиков пушнины.

Для свободных норманнов языческой эпохи свойственно не только экономическое партнерство с соседями по Северу, но и особое отношение к их сакральному миру. Об этом часто заходит речь в сагах, но редко - в исследовательских трудах. Сага об Олаве Святом представляет противостояние язычества и христианства в длительной дуэли Олава Святого и халогаландца Торира Хунда. Перед решающей схваткой Торир отправился в Финнмёрк:

Торир Собака ездил две зимы в Финнмёрк. Он провел эти зимы в горах, много торговал с финнами и был в большом барыше. Он велел сделать себе двенадцать рубашек из оленьих шкур. Эти рубашки были заколдованы, так что никакое оружие не брало их. Они были даже лучше кольчуги.

Северный "хадж"

Торир Хунд поехал в Финнмёрк торговать, а вернулся с двенадцатью заколдованными рубашками из оленьих шкур. Казалось бы, исследователь может всерьез воспринять лишь первую часть сообщения. Однако сага связывает обе части воедино, и подобная связь пронизывает все рассказы о походах норманнов на Север.

Северный путь окутан тайнами и мистикой, там начинаются земли, населенные колдунами-финнами, троллями и гигантами - где-то на далеком севере или востоке, за Бьярмией, располагается "Земля гигантов" Ётунхейм. Мореплаватели сталкиваются там с драконами и пропадают в бездонной пучине. И дорога в Хель (ад) "идет вниз и к северу". Описание битв викингов в фьордах Скандинавии или городах Европы детально и реалистично, но стоит только норманнам переступить некий северный рубеж, и сказитель-хронист вмиг превращается в сказочника. В сагах о Хальвдане и Стурлауге приводится описание боев с финнами и бьярмами.

Сначала он бросился туда, где распоряжался Флоки, конунг финнов. Этот конунг стрелял из лука сразу тремя стрелами, и на каждой оказывалось по человеку. Хальвдан бросился на него и ударил мечом по луку, так что тот сломался, и отсек Флоки руку так, что она взлетела в воздух. Конунг подставил культю, и когда рука опять коснулась ее, то они тотчас срослись. Это увидел Фид, конунг финнов, и превратился в моржа. Он вспрыгнул на тех людей, которые боролись против него, а было их пятнадцать человек, и задавил всех до смерти... Тогда превратился конунг бьярмов Харек в дракона и ударил Скули хвостом, и упал тот без сознания... Тогда подоспел Хальвдан и нанес удар дракону в шею, и это была его смерть.

Среди людей Франмара был один финн, которому выпало выйти против Свипуда. Они сошлись и стали бороться так сурово и энергично, что никто ничего не мог рассмотреть. Ни один из противников не поранил другого. А когда те, кто наблюдали за поединком, опять туда посмотрели, то оказалось, что оба бойца исчезли, но появились две собаки, злобно кусавшие друг друга. А когда все менее всего ожидали, собаки исчезли, и все люди услышали в воздухе сильный гул, и увидели люди, что в небе бьются два орла, терзая друг друга клювами так, что кровь капала на землю. И закончилось у них тем, что улетел один орел, а другой замертво упал на землю.

Не случайно в названии Северного моря Gandvik сочетаются gandr (колдовство) и vik (залив). Его толкованию как "Опасного залива" или "Коварного залива" я предпочел бы прямой перевод - "Колдовской залив". Возможно, и название "Бьярмаланд" содержит оттенок представления о "крайней земле" как границе с миром легенд. Лид полагает, что Дальняя Бьярмия Саксона Грамматика может означать мифическую, а не реальную страну.

Королевские саги подчеркивают героический характер походов в Бьярмию. Халогаландец Оттар счел свой вояж в Бьярмию достойным рассказа англосаксонскому королю Альфреду Великому, а Альфред - уместным включение его подробного изложения в перевод сочинения Орозия; рейдами в Бьярмию прославили себя конунги Норвегии Эйрик Кровавая Секира, Харальд Серая Шкура, Хакон Магнуссон (Воспитанник Торира).

Объединитель Норвегии Харальд Прекрасноволосый не путешествовал на север, но готовил к арктическому походу своего наследника Эйрика Кровавая Секира.

Эйрик воспитывался во Фьордах у херсира Торира сына Хроальда. Харальд конунг изо всех своих сыновей любил его всего больше и ценил его всего выше. Когда Эйрику исполнилось двенадцать лет, Харальд конунг дал ему пять боевых кораблей, и он отправился в поход, сначала в Восточные страны, а затем на юг в Данию, а также в Страну Фризов и в Страну Саксов. Этот поход продолжался четыре года. Затем он отправился на запад за море и воевал в Шотландии, Бретланде, Ирландии и Валланде, и этот поход тоже продолжался четыре года. После этого он отправился на север в Фённмарк и дальше в Страну Бьярмов, где произошла большая битва, в которой он одержал победу.

Сага очерчивает круг героических походов Эйрика в последовательности: восток, юг, запад, север. Страна бьярмов, куда он попадает в двадцатилетнем возрасте, оказывается пиком восхождения молодого конунга. Вероятно, Эйрик не столько сам выбирал направление очередного похода, сколько следовал наставлениям заботливого отца, стремившегося придать наследнику облик властителя "круга земли".

Из северного похода Эйрик вернулся с заслуженной славой и женой-колдуньей. По дороге из Бьярмии, в Финнмёрке, его люди нашли в хижине необыкновенной красоты женщину по имени Гуннхильд, дочь Эцура Рыло из Халогаланда.

"Я живу здесь для того, - говорит она, - чтобы научиться ведовству у двух финнов, которые здесь в лесу самые мудрые. Они сейчас ушли на охоту. Они оба хотят меня в жены. Оба они такие хитрые, что находят след, как собаки, и по талому, и по смерзшемуся следу, и они так хорошо ходят на лыжах, что ни человеку, ни зверю не убежать от них... А рассердятся они, то земля вертится под их взглядом, и попадается им на глаза что-либо живое, то сразу же падает замертво".

По наущению Гуннхильд, людям Эйрика удается убить колдунов и увезти красавицу на корабль конунга. Прибыв в Халогаланд, Эйрик с разрешения Эцура Рыло женится на Гуннхильд. Впоследствии ей, вдове Эйрика, мудрой и коварной Матери Конунгов, суждено было вершить судьбы престолонаследников Норвегии.

По следам Эйрика отправился его старший сын Харальд Серая Шкура, пользовавшийся у соотечественников "наибольшим почетом" (морской поход Харальда в Бьярмию датируется приблизительно девятьсот шестьдесят пятым-девятьсот семидесятым годами).

Харальд Серая Шкура поплыл одним летом со своим войском на север в Страну Бьярмов и совершал там набеги и дал большую битву бьярмам на берегах Вины. Харальд конунг одержал победу и перебил много народу. Он совершал набеги по всей стране и взял огромную добычу. Об этом говорит Глум сын Гейри:

Преемники Харальда конунги Олав Трюггвасон и Олав Толстый (Святой) не искушали судьбу путешествиями в Бьярмию. Их славу составили южные и западные походы, где они, в Англии (Олав Трюггвасон) и Нормандии (Олав Святой), приняли христианство. Однако Олаву Святому, истово крестившему норвежцев, довелось столкнуться с магией Севера в длительном конфликте с халогаландцем Ториром Хундом. Рассказ о поездке викингов-торговцев в Бьярмию может, на первый взгляд, показаться чужеродным среди баталий и придворных интриг Саги об Олаве Святом.

Ту зиму Олав конунг провел в Сарпсборге, и у него было там больше войско. Он послал Карли халогаландца на север страны. Карли сначала отправился в Упплёнд, потом двинулся на север через горы и добрался до Нидароса. Там он взял из конунгова добра столько, сколько тот ему разрешил, и выбрал себе корабль, подходящий для поездки, в которую его послал конунг, а именно - для поездки на север в Страну Бьярмов. Карли заключил с конунгом договор: каждому из них должна была достаться половина прибыли от этой поездки. Ранней весной Карли повел свой корабль на север в Халогаланд. С ним отправился и его брат Гуннстейн. Он тоже взял с собой товаров. На корабле у них было около двадцати пяти человек. Ранней весной они отправились на север в Финнмёрк.

Обстоятельность, с которой описываются приготовления и поездка торговцев, не свойственна королевским сагам. Очевидно, за темой "торговли" скрывается иной мотив, и главным действующим лицом оказывается не купец Карли, а халогаландский викинг Торир Хунд.

Торир Собака, узнав об этом, послал своих людей к братьям. Он просил передать, что тоже хочет летом плыть в Страну Бьярмов и предлагает плыть вместе и добычу разделить поровну. Карли с братом велят передать Ториру, что у того должно быть двадцать пять человек, сколько же, сколько у них... Когда гонцы Торира вернулись обратно, он уже спустил на воду большой боевой корабль и приказал готовить его к плаванию. Он взял с собой своих работников, и у него на корабле оказалось около восьмидесяти человек.

Торир ведет экспедицию, а по завершении торгов с бьярмами склоняет своих спутников к ограблению святилища бога бьярмов Йомали. В разгоревшейся при дележе добычи сваре Торир убивает Карли, отнимает у него ожерелье Йомали и тем самым бросает открытый вызов покровителю Карли конунгу Олаву.

Во врагах у Олава Толстого недостатка не было, однако роковой удар был нанесен ему в битве под Стикластадиром, где войско бондов против него вел Торир Хунд. Копье Торира и сразило Олава. К тому времени конунг стяжал славу крестителя и чудотворца, но его меч не смог пробить рубашку из оленьей шкуры, приобретенную Ториром у колдунов-финнов.

В яви видел щедрый
Вождь: волшба и силы
Финнов ведовские
Торира хранили.
В руках у владыки
Не сек клинок, стала
Сталь тупа, затылка
Пса едва коснувшись.

Симпатии сказителя мечутся между враждующими сторонами. Христианской святости Олава противостоит северная магическая сила Торира. В конце концов составитель саги пытается хотя бы посмертно примирить христианина Олава и язычника Торира.

Торир Собака пошел к телу Олава конунга и убрал его, как полагается. Он положил тело конунга на землю, распрямил его и накрыл. Он говорил потом, что когда он вытирал кровь с лица конунга, оно было прекрасно, и на щеках его играл румянец, как у спящего, но только ярче, чем при жизни. Кровь конунга попала на кисть Торира, на то место, где у него была рана, и ему не понадобилось ее перевязывать, так быстро она зажила. Торир сам рассказывал об этом чуде, когда святость Олава конунга стала явной для всех. Торир был первым из знатных людей в войске врагов конунга, кто признал святость конунга.

Финальная сцена примирения северной магии и христианской святости дает ключ к прочтению всей саги об Олаве Святом. В этом эпизоде становится понятно, зачем столь подробно были описаны "торговые" поездки Торира к бьярмам и финнам - Олава одолел не викинг с острова Бьяркей, а носитель колдовской силы Севера.

Брат Олава (по матери) Харальд Суровый прославился как вождь скандинавской дружины верингов в Византии и сполна вкусил сладостей средиземноморских и африканских путешествий. Однако, оставаясь северным викингом, он не мог по-своему не откликнуться на зов "Колдовского залива". Арктическое плавание Харальда - королевская причуда, не имевшая ни торговых, ни военных целей. Конунгу вздумалось собственными глазами увидеть, действительно ли за островом Туле на расстоянии одного дня плавания начинается сплошное ледовое поле:

Очень хорошо информированный норвежский конунг Харальд позднее отправился в это море. После того как он обследовал пространство Северного океана на своих кораблях, перед его глазами во всю ширь открылись мрачные пределы опрокинутой бездны, и, возвращаясь по своим следам, он едва не сгинул в бескрайней пучине.

После гибели Харальда Сурового Норвегия была поделена на две части. Северная досталось сыну Харальда Магнусу, а после его скоропостижной смерти перешла к его сыну Хакону. Хакон рос сиротой (отчего прозван Воспитанником Торира), но, как говорится в саге, "был очень обещающим юношей". Многих подвигов он совершить не успел, однако стал любимцем северян и заслужил сагу, в которой примечательна последняя фраза, характеризующая главные заслуги молодого конунга:

Хакону конунгу было не меньше двадцати пяти лет. Он был у норвежского народа одним из самых любимых конунгов. Он ходил походом на север в Страну Бьярмов и одержал там победу в битве.

В описании смерти Хакона Магнуссона (последние годы одиннадцатого века) уже очень немногое напоминает кончину викинга - конунг умер от болезни, случившейся после того, как он погнался в горах за куропаткой. Таков трагикомический символ заката эпохи викингов, и на Хаконе обрывается история походов норвежских королей в Бьярмию - героическая эпоха открытия и освоения северного морского пути.

Исследователи заметили, что викинги посещали Гандвик после приобретения опыта плавания в других морях, и поездка в Бьярмию рассматривалась как знак доблести и путь к славе конунга-викинга. Навигация в Белом море требовала особых навыков, особенно на обратном пути в Скандинавию, когда у Мурманского берега приходилось бороться с коварным течением. Бинс даже высказал сомнение в возможности достичь Бьярмии на "длинных кораблях". В Саге об Одде Стреле рассказывается, что после поездки героя к бьярмам встречавшие его викинги неизменно задавали вопрос: тот ли он самый Одд, который совершил поездку в Бьярмию?

Викинги и их конунги один за другим шли на штурм Гандвика. По сложности и опасности арктический поход не уступал военной кампании и считался подвигом, достойным короля - путешествие по северным морям замыкало его господство над "кругом земным". Тот, кто покорял "Колдовской залив" и пересекал сакральные пространства финнов и бьярмов, обретал магическую силу Севера.

Капище бога Йомали

Сакральное пространство может быть условно нанесено на сетку этнических, географических, лингвистических, биоантропологических, политических или торгово-экономических координат. Но это лишь первый шаг к его восприятию. В нем различимы культовые центры, мифологические пути, освященные границы, но они подвижны во множестве ритмов: состояний природы, ритуальных циклов, войны и мира. Это пространство слито со временем, охватывает потусторонние миры, уходит за рубежи обжитого и познанного. Открывающиеся в сакральном пространстве пути могут стать прообразами реальных путей.

В Бьярмии норманны оказывались одновременно в чужом сакральном пространстве и потусторонней сфере своего. Сага об Олаве Святом содержит подробный рассказ об ограблении викингами святилища бьярмийского божества Йомали, на свой лад повторяющийся в сагах об Одде Стреле, о Хальви и дружинниках Хальви, о Стурлауге Трудолюбивом, о Боси. Все они записаны в тринадцатом-четырнадцатом веках, когда поездки викингов в Бьярмию прекратились, а в Скандинавии распространилось воинствующее христианство. Этим объясняется отчужденно-пренебрежительный тон сказителей в отношении к языческому культу и бравада мотивом святотатства.

Ограбление капища Йомали Ториром Хундом и Карли в Саге об Олаве Святом выглядит скорее состязанием враждующих викингов, чем действием единомышленников. По существу бьярмийское святилище стало ареной схватки между Ториром и людьми Олава конунга.

Торир говорит, что у бьярмов есть такой обычай, что, если умирает богатый человек, все его имущество делят между умершим и его наследниками. Мертвому достается половина или треть, но иногда еще меньше. Это сокровище относят в леса, иногда зарывают его в курганы. Иногда на этих местах потом строят дома... Торир сказал: "Здесь внутри ограды есть курган. В нем золото и серебро перемешано с землей... В ограде стоит также бог бьярмов, который называется Йомали. Пусть никто не смеет его грабить". Они пошли к кургану и выкопали из него столько сокровищ, сколько могли унести в своих одеждах... Потом Торир сказал, что пора возвращаться обратно: "Вы, братья Карли и Гуннстейн, пойдете первыми, а я пойду сзади". Все побежали к воротам, а Торир вернулся к Йомали и взял серебряную чашу, которая стояла у него на коленях. Она была доверху наполнена серебряными монетами. Он насыпал серебро себе в полы одежды, поддел дужку чаши рукой и пошел к воротам. Когда все уже вышли за ограду, обнаружилось, что Торира нет, Карли побежал назад за ним и встретил его у ворот. Тут Карли увидел у Торира серебряную чашу. Он побежал к Йомали и увидел, что на шее у того висит огромное ожерелье. Карли поднял секиру и рассек нитку, на которой оно держалось. Но удар был таким сильным, что у Йомали голова слетела с плеч. При этом раздался такой грохот, что всем показался чудом. Карли взял ожерелье, и они бросились бежать.

При дележе добычи Торир пронзил Карли копьем, причем мотивом убийства была не алчность, а месть - авантюру с ограблением капища он затеял для сведения счетов с людьми Олава. Отношение Торира к святилищу противоречиво: он инициировал грабеж и первым нарушил свой же запрет прикасаться к сокровищам Йомали; при этом он выглядит чуть ли не жрецом языческого бога, тонко разбираясь в бьярмийских обрядах и по-хозяйски распоряжаясь на святилище. В эпизоде спасения от погони Торир прибег к магии ослепления преследователей, разбросав вокруг себя взятую с капища священную золу. Тем самым он превзошел самих бьярмов в использовании сакральной силы их божества и оказался под покровительством Йомали (и впоследствии Торира неизменно хранили языческие боги Севера).

Как только раздался грохот, на поляну выскочили стражи и затрубили тревогу, и скоро норвежцы со всех сторон услышали звуки рога. Они побежали к лесу и скрылись в нем, а с поляны доносились крики и шум, туда сбежались бьярмы. Торир шел позади своих людей. Перед ним шли двое и несли мешок. Содержимое было похоже на золу. Торир брал из мешка эту золу и разбрасывал позади себя. Иногда он бросал ее вперед на своих людей. Так они вышли из леса в поле. Они слышали, что их преследует войско бьярмов с криками и страшным воем. Бьярмы выбежали из леса и бросились на них с двух сторон. Но им никак не удавалось подойти настолько близко, чтобы их оружие могло причинить норвежцам вред, и норвежцы тогда поняли, что те их не видят.

В Саге о Боси святилище Йомали предстает полным сокровищ сказочным храмом посреди волшебной страны. Если в предыдущей саге Торир при описании капища Йомали ссылается на бьярмийские обряды, то Сага о Боси преподносит образ увенчанного короной божества и его окружения в причудливой смеси мифов и купеческих баек:

"Здесь в лесу стоит большой храм, который принадлежит конунгу Хареку, правящему Бьярмаландом. Бог, которому здесь поклоняются, зовется Йомали, и здесь можно найти много золота и драгоценностей. Этим храмом управляет мать конунга по имени Кольфроста; она искусна в жертвоприношениях... Там живет огромная птица,... такая свирепая, что уничтожает все, что окажется поблизости. Она смотрит прямо на дверь и наблюдает за всеми, кто входит, и не остаться в живых после ее когтей и яда. В храме есть раб, который готовит ей пищу. За один прием она съедает двухлетнего быка. Под этой птицей лежит то яйцо, за которым ты был послан. В храме есть жертвенный бык, скованный цепью. Он убьет телку и окропит ее ядом, и потеряют рассудок все те, кто съедят это. Он накормит Хлёд, сестру конунга, и станет она подобна великанам, какой раньше была жрица. Мне кажется, что у тебя нет надежды победить это чудовище с его колдовством"... После этого они вошли в храм и тщательно его осмотрели. В птичьем гнезде они обнаружили яйцо, покрытое золотыми буквами. Они там нашли много золота, больше, чем можно было унести с собой. Затем они подошли к алтарю, где сидел Йомали. Они сняли с него корону, украшенную двенадцатью драгоценными камнями, и ожерелье, стоимостью триста золотых марок. А с колен его они взяли серебряную чашу, наполненную красным золотом, такую большую, что четверо мужчин не смогли бы ее осушить. Прекрасный гобелен висел на стене, более ценный, чем три корабля с товарами купцов, плавающих в Грикландсхав. И все это они взяли с собой.

В Саге о Стурлауге бьярмийское святилище - большой храм, "искусно сделанный из самого дорогого дерева", золота и драгоценных камней, сияние которого освещает всю равнину. Вход в него огражден частоколом и наполненным ядом рвом, на пути лежат камни, над входом висит острый меч, а на дверях - надпись, предупреждающая о запрете нарушать неприкосновенность храма. В Саге о Стурлауге происходит еще одно загадочное превращение - бог Йомали назван именем "Тор".

В Бьярмаланде стоит большой храм. Посвященный Тору и Одину, Фригг и Фрейе, он искусно сделан из дорогого дерева. [Одни] двери храма смотрят на северо-запад, а другие - на юго-запад. Там внутри Тор и Один, а перед ними на столе лежит Урархорн, с виду блестящий, как золото... Вот сходят они с Хрольвом Невья на землю и [идут] к храму. И когда они подошли к храму, то [оказалось], что двери у него устроены так, как им было рассказано. Они идут к тем дверям, что были с северо-западной стороны храма, так как только они одни были открыты. Тогда увидели они, что внутри у порога была яма, полная яда, а дальше за ней большая перекладина, в которую снизу было воткнуто лезвие меча, а в дверном проеме вокруг ямы ограждение, чтобы не могло быть испорчено убранство, если яд выплеснется... Вот смотрит он [Стюрлауг] внутрь храма и видит, где на почетном месте на возвышении сидит Тор. Прямо перед ним стоял стол, полный серебра. Видит он, что там дальше перед Тором на столе лежит Урархорн, такой сияющий, как если смотришь на золото. Он был полон яда. Он увидел там висящие шахматные фигуры и доску, сделанные из светлого золота. Сверкающие одеяния и золотые кольца были прикреплены к шестам. В храме было тридцать женщин... Внутри храма стояли три плоские каменные плиты, такие высокие, что доходили до нижней части груди, а между ними были глубокие ямы, и нужно было перепрыгнуть через них, чтобы попасть туда, где стоял Урархорн.

Параллели между бьярмийским храмом Саги о Стурлауге и упсальским храмом в описании Адама Бременского очевидны не только в именах богов, но и в деталях сцены: оба храма сияют золотом и расположены среди долины, Тор восседает "на почетном месте на возвышении" (в Бьярмии) или на престоле (в Упсале):

У этого племени [свеонов] есть знаменитое святилище, которое называется Убсола... Храм сей весь украшен золотом, а в нем находятся статуи трех почитаемых народом богов. Самый могущественный из них - Тор - восседает на престоле в середине парадного зала, с одной стороны от него Водан, с другой - Фриккон... Сей храм окружает золотая цепь, висящая по скатам здания и густо окрашивающая в золотой цвет всех входящих. Это святилище расположено в равнинной местности, которая со всех сторон окружена горами наподобие театра... Ко всем их богам приставлены жрецы, ведающие племенными жертвоприношениями. Если грозит голод или мор, они приносят жертву идолу Тора, если война, Водану, если предстоит справлять свадьбы, Фриккону.

Отличие бьярмийского перечня богов от упсальского - замещение имени Фрейра именами Фригг (жены Одина) и Фрейи (сестры Фрейра) - Глазырина объясняет неточностью прочтения: исландский автор принял Fricco в тексте Адама за "Фригг" (вместо "Фрейр") и уравновесил фразу именем Фрейи. В обособлении Тора как самого могущественного из богов исландец также следует за Адамом, хотя главным в языческом пантеоне Скандинавии считался Один.

Дюмезиль ошибку Адама в определении центральной фигуры пантеона связал с тем, что "ганзейские путешественники сделали Тора potentissimus, приняли его молот за скипетр, скипетр Юпитера, чуждый скандинавской символике... На самом деле иерархия Упсалы линейна: Один, Тор, Фрейр. Применительно к бьярмийскому списку не менее важно и другое наблюдение: "Лапландцы, большие любители заимствований, Одина в общем не знают, в то время как из эквивалентов Тора, Ньёрда и Фрейра они сделали своих главных богов".

Если Адам и допустил оплошность (а вслед за ним и исландец), то она примечательна: в восприятии соседей скандинавов (и, как видно, самих норманнов) Один и Тор как отец и сын нередко подменяли друг друга или выступали в смешанном обличье. Тем легче это могло случиться при вторжении пантеона в чужое сакральное пространство, где зачастую происходила инверсия образов. Однако решающим все же остается вопрос, оказались ли скандинавские боги в храме Йомали с легкой руки исландца-сказителя, или Йомали действительно был не чужд скандинавских черт?

В последней версии нет ничего нелепого хотя бы потому, что на протяжении многих лет викинги то завоевывали, то обороняли (друг от друга) Бьярмию и были ее конунгами. Известно, что в мифологии саами и прибалтийских финнов образ Йомали (саам. Йиммел, фин. Юмала, эст. Юммал) в значении "Бог неба" соседствует с образом Тора (саам. Тиермес, фин. Турисас, эст. Таару) в значениях "Бог грома", "Победоносный Бог войны". В саамском Небе повелитель грома и ветра "Тор" и небесный владыка "Йомали" образуют столь же неразлучную пару, как Один и Тор - в скандинавском.

Росс и другие исследователи соотносят бьярмийского Jomali прежде всего с прибалтийско-финским кругом одноименных богов (чем, кстати, пытаются подкрепить вывод о расположении Бьярмии в западной части Беломорья или даже в Прибалтике). Очевидно, однако, что круг теонимов-аналогов, восходящих к праформе ilma (juma), распространяется на восток и включает мифологическое пространство мари, коми, удмуртов. Соответствия ilma-juma обнаруживаются даже за Уралом в пантеоне ненцев (Явмал, бог южного/солнечного неба) и сакральном мире хантов (йем в значении "священный"). Таким образом, пространство Йомали охватывает весь север Восточной Европы и Урала, населенный народами уральской семьи.

В мифологии ненцев Явмал представляется наблюдающим за миром из окна своего медного дома или несущимся между небом и землей на белолобом коне (белолобых оленях). Он вооружен саблей, одет в военный мундир; его малые образы - сабли, клинки, штыки. Эти черты резко выделяют Явмала из пантеона северных кочевников-оленеводов и сближают с Йомали в "скандинавской" версии (Саги о Стурлауге) и/или Одином с его атрибутикой битв и оружия, серебряным домом в Асгарде и восьминогим конем Слейпниром.

Иногда боги оставляют археологические следы. Ведущий вглубь Бьярмии след Седой Бороды (прозвище-эпитет Одина) можно различить, если согласиться с толкованием Корзухиной композиции на бронзовой ажурной рукояти стального кресала, найденного в Прикамье. На рукояти изображен бородатый мужчина в окружении двух хищных птиц, касающихся клювами его головы. Автор предложила в качестве толкования текст "Видения Гюльви":

Два ворона сидят у него [Одина] на плечах и шепчут на ухо обо всем, что видят или слышат. Хугин и Мунин - так их прозывают. Он шлет их на рассвете летать над всем миром, а к обеду они возвращаются. От них-то и узнает он все, что творится на свете. Поэтому его называют богом воронов.

"Камский мастер, - продолжает Корзухина, - мог быть не в курсе всех тонкостей скандинавской мифологии и не знать ничего, кроме поразившего его мифа о двух вещих воронах, которых он и решил "увековечить в бронзе". Правомерность предложенной трактовки подтверждается находкой в Суздале среди коллекции варяжских вещей одиннадцатого века литейной формы для изготовления украшений. На ней вырезаны восточно-европейская лунница и две круглые подвески: на одной изображен Один с воронами, на другой в орнаментальную кайму включена руническая надпись, указывающая на принадлежность вещи некоему Олаву.

Кресала с бронзовыми рукоятями стремительно распространились в период с конца девятого по начало одиннадцатого веков (эпоху викингов) от Фенноскандии до Урала. Голубева полагает, что подобные огнива, найденные на севере Восточной Европы, в Финляндии, Швеции и Норвегии, изготовлялись в Прикамье финно-угорскими мастерами и попадали на далекий запад торговым путем через Сухону, Вычегду, Белоозеро и Ладогу. Навстречу по тому же пути из Скандинавии шло западноевропейское серебро.

Определение Прикамья как очага производства кресал и идеи изображения Одина с воронами обосновывается тем, что "ни одного кресала с Одином в Скандинавии, Финляндии и Прибалтике пока не найдено"; правда, и в Прикамье огнива появляются "внезапно". Если кресала с Одином действительно распространялись из Бьярмии, они могли быть делом рук викингов или их спутников. Здесь, вдали от родины, Один играл роль "скандинавского" покровителя норманнов, и его изображение наносилось на амулеты и "домашние" изделия, сопровождавшие викингов в походах.

Ажурная рукоять кресала найдена и при раскопках Болванского мыса на острове Вайгач, хотя Хлобыстин определил ее как изделие, выполненное в пермском зверином стиле. Трудно сказать, посещал ли Вайгач кто-то из норманнов или огниво привез на святилище кто-то из самоедов. Здесь же, на острове Вайгач, английский путешественник Джексон обнаружил круги камней, называвшиеся Yalmal Haishie - Явмал Дух. Символично, что именно у пролива Карские Ворота (Железные Врата) сходятся археологические следы двух в чем-то близких образов - Одина и Явмала.

Если присутствие Одина в Бьярмии едва улавливается, то образ Тора просматривается значительно явственней. Многие исследователи прошлого и нынешнего столетий соотносили финно-саамского Громовника Тиермес-Таара с обско-угорским Торум-Тарэм. Рэ включал в круг аналогий и валлийского Taran. Верховный бог язычников-чувашей также носил имя Тором, Тора. Имея в виду широкую популярность версий Тора-Громовника в Европе, приходится лишь удивляться размаху его сакрального пространства и успехам викингов в воздействии на духовную культуру различных народов Северной Евразии. Вопрос, почему Тору удалось перешагнуть границу сакральных пространств, а Один остался "слишком скандинавским", звучит риторически: Тора викинги оставляли стеречь освоенные территории (например, на святилищах или в виде топонимов), а Одина всегда носили с собой (например, в знаках на кресалах). Тор был воспринят Бьярмией и вошел в ее пантеоны, тогда как Один неизменно возвращался в Скандинавию и лишь опосредованно влиял на образы бьярмийских богов.

Согласно "Исландским анналам", последний поход норманнов в Бьярмию состоялся в тысяча двести двадцать втором году. В суждениях о прекращении или заметном сокращении поездок скандинавов в Бьярмию в качестве причин отмечаются: похолодание климата, усложнившее северную навигацию; переход контроля над Беломорьем к Новгороду (около тысяча двухсотого года); активизация торговой активности готландцев в пространстве между Карелией и Балтикой; переориентация норвежских купцов на торговлю в союзе Ганзы вследствие роста спроса на рыбу (особенно сушеную) в быстро растущих городах континентальной Европы.

Сложившееся из путей викингов "Северное кольцо" разомкнулось с закатом их культуры. Место Ладоги занял Новгород, и уже новгородцы совершали дальние поездки по Бьярмии-Перми. Своими походами в Бьярмию викинги-ладожане открыли путь русскому заселению Севера, по которому вслед за ними прошли новгородцы. Символом традиционной, уходящей во времена викингов связи между Поволховьем и Подвиньем осталось созвучие в староскандинавском языке названий столиц Северной Руси и Русского Севера - Hólmgarðr (Новгород) и Холмогоры.