В статье рассматриваются миграционные процессы, происходившие на территории Урало-Поволжского региона в первом тысячелетии нашей эры, в их археологическом проявлении. Используя метод историко-географической характеристики археологических культур региона в рассматриваемый период, автор определяет типы миграций, их масштабы и результаты в формировании этнической карты Урало-Поволжья. Полученные результаты позволяют сделать вывод о том, что в конце эпохи раннего железа и в первые века первого тысячелетия нашей эры в регионе имели место вторжения воинских дружин поздних сарматов, вследствие чего происходят территориальные подвижки местных пьяноборских, гляденовских и караабызских племен. В эпоху Великого переселения народов позднесарматская инвазия приобретает характер миграции-вторжения. В результате этого в регионе формируются три этнокультурных ареала: именьковско-турбаслинский, финно-пермский в Южном Предуралье, неволинская культура в её ранней стадии в Среднем Прикамье и ломоватовская в Верхнем Прикамье. Во второй половине первого тысячелетия нашей эры Урало-Поволжский регион становится этнокультурным ареалом древних угров, представленных памятниками кушнаренковской, караякуповской, неволинской, ломоватовской и чепецкой культур, которые морфологически были связаны с бакальской культурой Среднего Зауралья. На этом основании в современной археологии региона господствует концепция об иммиграции, ползучем вторжении зауральско-западносибирских угров в Предуралье и их продвижении далее в Среднее Поволжье. В самом конце первого тысячелетия нашей эры угорский период в истории населения региона завершается, что выражается в резком сокращении ареала угорских памятников в Предуралье. Представляется наиболее вероятным, что произошло это вследствие тюркской миграции-вторжения в степи Урало-Поволжья на рубеже девятого и десятого веков.
Решающая роль миграций в этнических процессах и формировании этнокультурной карты Урало-Поволжья в эпоху средневековья является аксиомой, не нуждающейся в специальных доказательствах, поскольку наглядно представлена в археологически фиксируемых следах и географических последствиях. Другое дело, что мы слабо представляем себе типы этих миграций, от которых зависят и их археологические следы, и археологически фиксируемые этнокультурные результаты. Это во-первых.
Во-вторых, чтобы хотя бы приблизиться к адекватному пониманию и оценке миграционных процессов, необходимо учитывать географию археологических памятников, отражающих эти процессы. В настоящее время этнокультурная ситуация в регионах иллюстрируется мелкомасштабными карто-схемами, на которых различными геометрическими фигурами очерчены приблизительные ареалы распространения археологических культур. О весьма поверхностном информационном потенциале подобных иллюстраций я уже имел возможность высказаться.
В продолжение этой темы ниже я предлагаю рассмотреть археологические следы миграций в Урало-Поволжье в эпоху раннего средневековья в их географическом и семантическом контекстах. И хотя карты, иллюстрирующие эти процессы, отнюдь не идеальны, они, тем не менее, дают возможность более четко представить и масштабы и ареалы распространения археологических памятников, документирующих миграционные процессы в указанный период, и обусловленную ими динамику этнокультурной карты региона.
На рубеже первого тысячелетия до нашей эры и первого тысячелетия нашей эры этнокультурный состав населения региона определялся автономным существованием здесь трех этнокультурных образований – пьяноборского, караабызского и гляденовского. Единой этнокультурной общности они не представляли, хотя общий генетический субстрат, уходящий своими корнями в ананьинскую эпоху, в их этногенезе прослеживается.
О взаимодействии пьяноборцев, караабызцев и гляденовцев с окружающим миром в рассматриваемый период говорить очень сложно. Обращение к археологической карте региона показывает, что в это время по всем румбам, кроме южного, вокруг ареалов рассматриваемых культур на сотни километров простирались пустые пространства. На юге наиболее близкими соседями племенам Прикамья и Предуралья являлись поздние сарматы, которые, в силу своей малочисленности, не могли оказывать сколь-нибудь существенного влияния на этно- и культурогенез пьяноборцев, гляденовцев и караабызцев. Хотя, конечно, полностью исключать его нельзя.
Во-первых, известны отдельные находки импортных римских изделий в пьяноборских погребениях. Во-вторых, известны следы культурного воздействия пьяноборцев на культуру мигрантов, оставивших в Поволжье Андреевские и Писеральские курганы. Сферы этногенеза это воздействие не затрагивало, но о каких-то культурных контактах свидетельствует очевидно.
В-третьих, пока ещё не до конца понятное явление представляют собой курганы Кипчаковского могильника. Оставившее их пришлое население, очевидно, участвовало в формировании пьяноборской культуры на поздней стадии её развития.
Появление в третьем веке нашей эры в Предуралье пришлых групп населения, оставивших курганные могильники типа Тураевского, Старо-Муштинского, Харинского, Агафоновского, Верх-Саинского и других, завершило тот период в истории региона, когда роль миграций в этнокультурных процессах была минимальной. Далее, уже в эпоху Великого переселения народов, очертания и содержание этнокультурной карты Прикамья и Предуралья меняется едва ли не через каждое столетие.
Я не берусь рассуждать о механизме этнокультурных процессов, происходивших в регионе в четвертом-шестом веках нашей эры. Любые рассуждения на сей счет не более чем дискурс, опирающийся на довольно зыбкую эмпирическую основу. Гораздо более конструктивной является констатация результатов этих процессов, представленных в археологических материалах.
В рассматриваемое время довольно плотно заселяется территория Среднего Поволжья от устья Камы на севере до Самарской Луки на юге. Их появление в регионе было внезапным, а их культура гомогенной. Аналогичным образом появляется и выглядит турбаслинская культура в среднем течении реки Белая. Керамика и вещевой комплекс этих культур обнаруживают между собой определенное морфологическое сходство. На этом основании исследователь объединяет их в единую турбаслинско-именьковскую общность, занимавшую часть Урало-Поволжской лесостепи от Приуралья до Мордовии. Генетически эту общность исследователь связывает с сарматами.
То, что поздние сарматы в четвертом-пятом веках участвовали в этнокультурных процессах в Прикамье и Предуралье, очевидно, следует признать за факт. К такому выводу, независимо, на основании результатов сравнительно-статистического анализа могильников эпохи Великого переселения народов в Прикамье и Предуралье приходит исследователь. Проведя кластерный анализ погребального обряда могильников эпохи, исследователь разделяет их на семь групп, объединенных внутренней типологической общностью и обнаруживающих различную степень близости между собой. По полученным данным, позднесарматский и харинский кластеры демонстрируют явное доминирование позднесарматской погребальной традиции со всеми вытекающими отсюда интерпретационными последствиями. Причем, по мнению исследователя, образование харинского кластера явилось следствием глубокого проникновения в Прикамье неких социальных групп поздних сарматов.
Азелинский кластер, расположенный на территории Волго-Вятского междуречья, оставлен потомками носителей пьяноборской культуры, оттесненными туда пришельцами, оставившими Тураевский и Старо-Муштинский могильники. Близость азелинского кластера с постпьяноборским вполне закономерна, поскольку они имеют общую генетическую основу.
Совершенно автономным выступает именьковский кластер. Со своей стороны могу предположить, что, вероятно, обусловлено это тем, что носители именьковской культуры если и имели генетическую связь с поздними сарматами, то в конечном итоге эта связь была размыта каким-то иным этническим субстратом.
Таким образом, в середине первого тысячелетия нашей эры в Прикамье и Предуралье формируются три этнокультурных ареала, различающиеся между собой по своему этническому содержанию. На северной границе лесостепной зоны Урало-Поволжья это носители турбаслинской и именьковской культур, по-видимому, генетически действительно связанные с поздними сарматами. Это была компактная, автономная и гомогенная этническая общность. Тесных контактов с финно-пермскими соседями они не имели и с этнической карты региона сошли, не оставив заметных следов ни в этно-, ни в культурогенезе оставшегося здесь населения.
В зоне смешанных лесов Урало-Поволжья расселяются финно-пермские племена азелинской и мазунинской культур – потомки пьяноборцев. Причем, если мазунинцы, оставаясь, по сути, на территории своих предков-пьяноборцев расселялись довольно плотно и равномерно, без внутренних субрегионов, то в расселении носителей азелинской культуры такие субрегионы – вятский и волжский – прослеживаются. Впоследствии их население будет участвовать в этногенезе удмуртов и мари соответственно.
Третий этнокультурный ареал составляют памятники харинского типа в лесных районах Среднего и Верхнего Прикамья. Для него тоже характерна автономность и гомогенность. Вероятно, это было обусловлено тем обстоятельством, что пришлое население харинских курганов в культурном плане оказалось доминирующим над местным позднегляденовским населением. Это наглядно проявляется в эволюции погребальной обрядности: на смену погребальным памятникам гляденовцев, характеризующимся небольшими грунтовыми могильниками, на которых покойников хоронили практически без вещей по обряду трупоположения, приходят курганные могильники с обрядом кремации и в последующем, уже на агафоновской стадии ломоватовской культуры, обряд этот сохраняется.
Традиционно появление в Прикамье памятников харинского типа объясняется угорской миграцией из Западной Сибири и Зауралья. Что, в общем-то, не подтверждается напрямую соответствующими эмпирическими данными. Например, потому, что следов пребывания вблизи Камы, Сылвы или Белой пока не выявлено. Поэтому, чтобы логически объяснить взаимосвязь между саргатским и позднесарматским кластерами, а через позднесарматский со всеми остальными, исследователь развивает точку зрения о турбаслинцах как о ретрансляторах саргатской погребальной традиции в Прикамье. Однако, этот тезис не согласуется с замкнутым характером турбаслинско-именьковской общности, для носителей которой финно-пермский мир был этнически чуждым, а обитатели Верхнего Прикамья просто недосягаемыми.
Сарматский период в этнической истории Прикамья и Предуралья завершается на рубеже шестого-седьмого веков, когда в регион устремляются сразу две миграционных волны – ранние болгары с юга и древние угры-мадьяры с востока. По своему характеру это была выраженная иммиграция-вторжение, по своему содержанию представляющая переселение фракции народа на соседнюю или дальнюю территорию, по своему археологическому выражению местонахождения пришлой культуры равномерно покрывают всю территорию. Что мы и наблюдаем в Прикамье и Предуралье в седьмом-девятом веках нашей эры.
Генетическая связь древних венгров Арпадского периода на Дунае и носителей караякуповской, неволинской и ломоватовской культур Прикамья и Предуралья сейчас воспринимается почти как аксиома. В свою очередь, генезис перечисленных культур возводится к бакальской культуре Зауралья и Западной Сибири. Что, однако, пока так и не находит надежного подтверждения в археологическом материале.
В этой связи наиболее конструктивной и требующей дальнейшей разработки является гипотеза, выдвинутая исследователями, о формировании этнического ядра древних мадьяр-венгров в недрах уральских культур второй половины первого тысячелетия нашей эры – бакальской, караякуповской, неволинской, ломоватовской. И это совершенно логично, поскольку все перечисленные культуры не только синхронны, но и географически образуют один этнокультурный ареал, границы которого простирались от Тобола до Верхней Камы и Самарской Луки. То есть, караякуповские памятники в окрестностях Самарской Луки являются не какой-то сепаратной группой мигрантов с запада из Поднепровья, а юго-западной периферией угорских кочевий до их ухода из Урало-Поволжья.
Равным образом искусственным является отождествление угорских памятников с территории Самарского Поволжья с мадьярской областью Леведия. Прежде всего, этому противоречит география указанных памятников и сам исходный для данного дискурса нарратив, внимательное прочтение которого фактически не дает никаких координат для локализации названной области.
С юга, в степях Южного Зауралья, ближайшими соседями угров являлись кочевники, оставившие курганы селенташского типа, генетически восходящие к своим предшественникам, оставившим на этой территории курганы с усами и появившимся здесь ещё в эпоху Великого переселения народов. Их этнокультурная принадлежность определялась исследователями неоднозначно. Но к какой бы этнической группе ни принадлежали эти мигранты, их участие в этнических процессах на Южном Урале не прослеживается.
В контексте наших современных знаний, очерченный выше этнокультурный ареал и являлся землей Дентумогер, откуда мадьяры-венгры и начали свою грандиозную миграцию в поисках новой Родины.
Эта миграция завершила угорскую эпоху в этнической истории Прикамья и Предуралья. По классификации, это была эмиграция, то есть полное переселение народа, археологическим проявлением которого является исчезновение памятников данной культуры в ее ареале и появление их в другом.
На рубеже девятого-десятого веков этническая карта региона вновь существенно меняется. Степи Урало-Поволжья тюркизируются пришедшими сюда на рубеже девятого-десятого веков огузами и печенегами. В Среднем Поволжье между устьем Камы и Самарской Лукой в это время формируется государство Волжская Болгария, полиэтничное по своему этническому составу.
Угорско-мадьярский этнокультурный ареал перестает существовать и на его территории обитают разрозненные и, очевидно, весьма немногочисленные группы, представленные в регионе отдельными и широко разбросанными географически памятниками петрогромского типа.
Угорский анклав в Верхнем Прикамье заметно сокращается вследствие вытеснения ломоватовцев финнскими мигрантами. Часть ломоватовцев мигрирует в Волжскую Болгарию, часть на восток, за Урал.
ВЫВОДЫ
Первое. Зафиксированные по археологическим данным миграции в Урало-Поволжье в эпоху раннего железного века, Великого переселения народов и раннего средневековья не тождественны между собой ни по содержанию, ни по масштабам, ни по результатам. В первом случае мы имеем дело с военным набегом, сопровождавшимся подчинением местных жителей и последующей абсорбацией пришельцев в местной этнической среде.
Во втором – продолжение военных набегов и переселение фракции народа в соседнюю местность.
В третьем – ползучая экспансия или иммиграция зауральско-западносибирских угров в Предуралье.
Как мы видим, типы миграций и их результаты эпохи раннего железа и средневековья различались по своему характеру и результатам. Это дает нам основание присоединиться к точке зрения о том, что этнокультурные процессы раннего железного века и средневековья не были тождественны и уводить процессы этногенеза вглубь времен неконструктивно.
Второе. В течение всего рассматриваемого времени вне этнокультурных процессов оказывалась территория Бугульминско-Белебеевской возвышенности. Это вполне естественно, поскольку по своим физико-географическим и климатическим условиям эта территория непригодна ни для скотоводческого, ни для земледельческого хозяйствования. Что и следует учитывать при составлении геометризированных карто-схем.
Создание сайтов