Вереш
Бинарная оппозиция «сырое – варёное» в ритуальной трапезе фратрий по имени Пор и Мось у хантов и северных манси не имеет под собой реальных культурных различий, как предполагали академик Харматта и профессор Ласло, не знакомые с русскоязычной специальной литературой по финно-угристике и этносемиотике. Однако в ходе изучения этимологии названия фратрии Мось и этнонима «манси» выяснилось, что дуальное фратриальное устройство обских угров всё-таки возникло под влиянием этнического смешения, на основе двух разных народов – местных уральцев и пришлых угров. Во время языковой интеграции отдельные этносы стали играть друг для друга роль брачного класса. Древнеугорская праформа Мось – это исходный корень этнонимов не только манси, но и венгров, а именно – отглагольное существительное, имеющее финно-угорский или уральский, даже ностратический корень, семантически связанный со словами «сказать, говорить». Угорская праформа не может быть индо-иранским заимствованием, как считали в течение ста лет, а первоначально означала «сказать, говорить» и одновременно – «сказание, сказ, сказка, миф, легенда».
Введение
Для угорского населения хантов и манси таёжной зоны Западной Сибири в течение долгого времени, начиная с эпохи Средневековья, была характерна известная замедленность социально-экономического развития. В силу этого многие компоненты традиционной культуры обских угров, как и их языки, содержат больше элементов архаики, чем культура остальных финно-угорских народов, живущих к западу от Урала, то есть в европейской лесной зоне. Поэтому традиционная культура как манси, так и близкородственных им по языку хантов может служить надёжной основой для историко-этнографической реконструкции, а в ряде случаев даже отражает явления, возникшие в далёком прошлом, в ходе их этногенеза. Сюда относятся и феномены материальной культуры, свидетельствующие о хорошей приспособленности к суровому субарктическому климату, и двоичная символическая классификация, и орнаментальные комплексы, связанные элементами преемственности с искусством неолита и бронзового века, например с так называемыми андроновскими геометрическими мотивами. Сюда же следует отнести и некоторые архаичные черты дуальной социальной организации, лучше всего сохранившиеся в Сибири именно у северных манси Зауралья, в бассейне рек Ляпина и Северная Сосьва.
Представляется, что манси, или по крайней мере некоторые черты их традиционной культуры, например медвежий праздник, связанный изначально лишь с фратрией Пор, – это реликтовое явление, уходящее корнями в далёкую финно-угорскую или даже уральскую эпоху. Важным элементом культовой атрибутики другой фратрии, Мось, является лошадь. Представление о возникшем в ходе этногенеза смешении пришлых с юга угров и местных уральцев-аборигенов отразилось в какой-то мере на дуальной общественной структуре хантов и северных манси, включающей фратрии по имени Пор и Мось. Во всяком случае, культовые изображения животных, относящихся к числу их фратриальных тотемов и символизирующих, по-видимому, верхний и нижний миры, найдены в неолите по всей Северной Евразии, в том числе в Западной Сибири. Исходя из этого, можно допустить, что архаичная общественная структура хантов и мифический герой как крылатый всадник Мир-сусне-хум – «За народом смотрящий человек» – говорят о том, что в отличие от упомянутых архаических явлений здесь налицо этнокультурное влияние весьма развитых в культурном отношении южных угорских пришельцев, прямых потомков современных обских угров. Они имели бронзолитейное дело, хорошо знали коневодство и изобразительное искусство. Переселяясь, начиная с рубежа бронзового и железного веков, в более северные, таёжные районы Западной Сибири, эти угры ассимилировали местные уральские по языку аборигенные популяции. Нынешняя этническая территория обских угров полностью входила в прошлом в восточную часть финно-угорской прародины уральских народов. Тем более что именно на Урале находился центр распространения, рефугиум, широколиственного леса и диких медоносящих пчёл. По нашему мнению, именно таким образом и возникла дуальная общественная структура хантов и манси: пришлые и местные, но родственные по языку этносы в Западной Сибири во время этнического смешивания послужили друг для друга экзогамным брачным классом и позднее постепенно превратились во фратрии, называющие себя Пор и Мось.
Параллельно с этим распространялся угорский язык и среди местного уральского субстрата Зауралья. Таким же образом возникла позже диалектная и этнографическая группа северных манси на хантыйском субстрате после тринадцатого века нашей эры. Нашу научную гипотезу о возникновении фратрий обских угров из этнического смешения в ходе их этногенеза убедительно подтверждает и лингвистический материал. Дело в том, что общий финно-угорский и тем более угорский корень хантыйского и северного мансийского фратриального названия Мось обозначает «говорящий». Неслучайно эту же фонетическую и семантическую закономерность можно выявить и у этнонима «манси», и у первой части самоназвания венгров «мадь». По моему мнению, как раз к этой финно-угорской этимологии относятся у финнов и карелов слова «манаа», «манаус» и «маната»; венгерское «монд» – «сказать», «сказ», «миф»; удмуртское «мадь» – «сказка, сказ, миф»; «мадьни» – «сказку сказать»; марийское «манаш» – «крик»; юкагирское «мон» – «сказать». Очень интересно, что, согласно исследованию крупного российского лингвиста Иллич-Свитыча, протофинно-угорская реконструированная форма имеет даже ностратическое происхождение. Это нужно принимать во внимание, так как мы имеем дело с одним из самых древних этнонимов в мире у угорских народов, сохранившимся до сих пор.
Как нам недавно удалось доказать, традиционная точка зрения Мункачи, когда он сравнивал в тысяча девятьсот первом году санскритское слово «Ману» с этнонимами угров «манси» и «мадьяр», этимологически, то есть семантически, а также исторически неверна. Об этом, конечно, намного подробнее я писал в диссертации, которую защитил под руководством Токарева в Институте этнографии Академии наук Союза Советских Социалистических Республик. Также совершенно ошибочна этимологическая интерпретация Бенке из Будапешта, когда недавно он попробовал связать этноним венгров «мадьяр» с самым распространённым мужским именем у казахов Мадияр, которое на могильных памятниках и на стенах мечетей в Казахстане кириллицей действительно пишется как «Мадьяр», однако фонетически произносится «Мадияр», так как в казахском языке нет палатализованного звука «дь». Мягко говоря, венгерское самоназвание «мадьяр» по религиозным соображениям никак не может фигурировать на главных стенах мусульманских мечетей, даже если там написано «Мадьяр». Тюркологи доказали: казахское и узбекское слово «Мадияр», в письменной форме обозначаемое как «Мадьяр», не имеет тюркского происхождения и, несмотря на совершенно случайное письменное совпадение с венгерским самоназванием «мадьяр», имеет совершенно другую, не финно-угорскую и не иранскую, а арабско-персидскую смешанную этимологию, явно возникшую из сокращённой формы имени Мухаммеда, пророка исламской религии. Итак, правильно будет: «Мадияр» – «Мухаммед-яр». Таким образом, Мадияр, которое также встречается у узбеков, и «яр» – «любящий», в азербайджанском языке – «любовь», – несомненно, персидское заимствование через арабский язык во время распространения ислама у тюркских народов.
Бинарная оппозиция «сырое – варёное» в ритуальной трапезе традиционной культуры фратрии хантов и северных манси
Из исследований Гондатти, Мункачи, Папаи, Чернецова, Штейница, Золотарева, Соколовой и других известно, что общество хантов и северных манси делилось на две тотемические экзогамные группы – Пор и Мось, на южно-хантыйском диалекте Моньть. В специальной литературе эти дуальные половины обычно называют фратриями. Но, не останавливаясь на вопросах терминологии о том, в какой мере помимо термина «фратрия» следует использовать также понятие «брачный класс» или специальный этнографический термин «половина», проанализируем миф, рассказывающий о формировании дуальной общественной структуры обских угров, которая к тому же в Сибири лучше всего сохранилась именно у них.
У северных манси в бассейне рек Ляпина и Северная Сосьва ещё в позапрошлом веке был обнаружен интересный этиологический миф, в котором сами обские угры пытались объяснить возникновение фратрий. «Раз богатыри, вернувшись с охоты, только расположились есть убитую дичь, как видят, что на них идёт множество других богатырей; часть их испугались, бросились бежать, но, не желая расставаться с мясом, захватили его сырым – это так называемые Мось-хум или Торум сыр-хум. Другие, побуждаемые голодом, остались и начали греть котёл, но не успели. Противники пришли и разбили им носы, с этой целью и приходили – хотели посмеяться. С этих пор они и стали носить имя Пор-хум. А потомство богатырей сохранило названия Мось-хум и Пор-хум».
В этой связи венгерский академик Харматта выдвинул весьма далеко идущее положение о том, что у обских угров фратрия Мось якобы действительно ела в своё время только сырое мясо в противовес брачному классу Пор, как об этом и говорится в мифе о происхождении дуальных фратриальных систем. К тому же Харматта связывает предков брачной половины Мось с народом, жившим вблизи Средней Волги, упоминаемым в работе греческого историка Гелланика в пятом веке до нашей эры и фигурирующим на картах Птолемея. Этот народ в эпоху Античности назывался иранцами «амодокос». Анализируя этот этноним, Харматта установил, что его хорошо можно этимологизировать из иранских языков как «поедающий сырое мясо».
Другой видный учёный из Будапешта, профессор Ласло, развивал эти положения. Он полагал, что отголосок мифа о возникновении дуально-фратриального устройства общества у обских угров мог в какой-то мере отражать и обычаи древних венгров, и это соответствует замечанию средневекового летописца Регино около девятьсот восемьдесят второго года нашей эры о том, что венгры «едят сырое мясо и пьют кровь». По мнению Ласло, у древних венгров, прародиной которых является Северная Азия, вполне мог сохраняться такой архаичный обычай. С другой стороны, эта информация западноевропейского летописца хорошо соотносится с представлениями о фратрии Мось. Людей, входящих в эту группу, обские угры называли иногда «сыромясным народом». Итак, Ласло выдвинул гипотезу, согласно которой традиция поедания мяса в сыром виде связана не только с этногенезом обских угров, как утверждал Харматта, но и с ранней этнической историей венгров.
Вряд ли можно игнорировать эту интересную, но мало известную в специальной литературе концепцию, касающуюся древней истории всех угорских народов, поскольку название так называемого «сыромясного народа», то есть имя брачного класса, или фратрии, Мось северных этнографических и диалектных групп обских угров генетически связано, по общепринятому мнению лингвистов-финно-угроведов, не только с этнонимом «манси», но и с первой частью самоназвания венгерского народа «мадьяр».
По мнению Харматты, около второго века до нашей эры, когда в степной зоне по различным, в том числе и экологическим, причинам происходила значительная перегруппировка кочевых племён, к северу от Каспийского и Аральского морей появился иранский племенной союз даха. Входившие в союз «пориосы» жили севернее «парносов» и соприкасались таким образом с восточными финно-уграми. Харматта считает, что название «пориос» сохранилось не только у удмуртов как этноним соседнего народа мари, но и частично у обских угров. Далее Харматта утверждает: поскольку сходное с древнеиранским племенным именем даха слово Пор существует в языках и хантов, и северных манси в качестве фратриального названия, значит, упомянутые южные соседи обских угров – иранцы даха – после второго века до нашей эры могли играть важную роль не только в их этногенезе, но и одновременно в возникновении дуально-фратриальной организации у хантов и северных манси. В подтверждение своей гипотезы он ссылается на то обстоятельство, что в традиционном фольклоре у них сохранилось противопоставление охотников-рыболовов Мось, «сыромясного народа», якобы более развитым и культурным, но чуждым Пор, «вареномясному народу». При этом венгерский академик имеет в виду процитированный выше этиологический миф, объясняющий возникновение дуально-экзогамной системы у обских угров. В этом квазимифе, повествующем о генезисе данной архаичной общественной структуры, члены фратрии Мось действительно называются «сыромясным народом», а люди Пор – «вареномясным народом».
Венгерский иранист Харматта полагает, что этот миф, вернее легенда, впервые записанный известным русским этнографом Гондатти в конце девятнадцатого века, отражает историческую действительность и свидетельствует о более высоком культурном уровне предполагаемых, но не доказанных иранских предков фратрии Пор. Однако Чернецов, зафиксировавший тот же самый миф позже, в тридцатые годы двадцатого столетия, отмечает, что в культурно-историческом плане противопоставление эпитетов «сыромясной» и «вареномясной» по фратриям не имеет под собой никакой реальной почвы. Кроме того, по его данным, «сыромясной» относится именно к фратрии Пор, а «вареномясной» – к фратрии Мось, то есть его материалы совершенно противоположны материалам Гондатти. Но даже если остановиться на варианте Гондатти, возможно толкование этой легенды, отличающееся от предложенного Харматтой или Ласло, которые не имели представления не только о работах Чернецова, но также и о монографии Леви-Строса под названием «Сырое и приготовленное», которую издали ещё в тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году на французском языке. Вышеназванные венгерские учёные также не были знакомы с книгами Золотарева, Иванова, Топорова и других многочисленных известных советских авторов московско-тартуской семиотической школы, имеющей сегодня мировую известность. Поэтому профессора из Будапешта просто не знали о том, что для архаических культур вообще характерно своеобразное восприятие мира, реализуемое в так называемой его «мифологической» модели. Она, по мнению специалистов по этносемиотике, свойственна также психологии раннего детского возраста и художественного творчества и имеет прямое отношение к асимметрии человеческого мозга. Ей присуща, помимо этноцентризма, двойная символическая классификация. Суть последней заключается в том, что если не все, то, как правило, самые важные явления окружающего мира, прежде всего связанные с областью сакрального, описываются с помощью противоположных понятий. Сюда относятся, в частности, дихотомические оппозиции «сырое – варёное», а также другие противопоставления, как, например: «правое – левое», «мужчина – женщина», «тьма – свет», «белое – чёрное», «красное – синее», «юг – север», «восток – запад», «солнце – луна», «день – ночь», «чётный – нечётный», «хорошее – плохое», «сакральное – профанное».
Этим противопоставлениям соответствует система оценок, в которой членам бинарных сопоставлений присвоены отрицательные или положительные значения. Важно, что понятия, составляющие полярные пары символов, могли в оценочном плане меняться местами в зависимости от конкретной ситуации. Такая дуальная картина характерна и для мифологии обских угров. Однако ценная статья об этом Чернецова, крупного специалиста по этнографии хантов и манси, а также их лингвистике и археологии, к сожалению, не была известна Леви-Стросу, как и научная деятельность его предшественника в области семиотики и этнологии Золотарева. Этот учёный с мировым именем, но трагической судьбой, тоже подробно писал в своей монографии об удивительном дуализме мифологии и социального устройства угров Западной Сибири, которые являются самыми близкими родственниками венгров внутри уральской, финно-угорской, языковой семьи.
У обских угров, как и у подавляющего большинства народов с архаической культурой, правая сторона по традиции всегда соответствует мужскому, а левая – женскому началу или принципу. Это отражается в делении их жилища по признаку пола на две половины, что до последнего времени наблюдалось в юртах у евразийских номадов-кочевников и в крестьянских домах Восточной и Средней Европы. У обских угров на медвежьем празднике мужчины целуют именно правую лапу почитаемого животного, при этом мужчины сидят справа, а женщины слева от медведя. Однако в их понятиях о загробной жизни наблюдается инверсия: по «дороге, ведущей в царство мёртвых» по правой стороне идут грешные, а по левой – невинные, что является зеркальным отражением ритуальной практики хантов и манси, в которой правая сторона обычно оценивается положительно, а левая – отрицательно. В мансийском языке на это, например, указывает семантика слова «правое» – «хорошая сторона», так же как у венгров «правое» этимологически обозначает «лучшее». Место жительства хороших духов находится, по их верованиям, на юге или востоке, а плохих – на севере и западе. Соответственно этому обские угры совершают жертвоприношения двух видов, сырое, кровавое, и варёное, в соответствующих направлениях.
У хантов и манси хорошо прослеживается и противопоставление, связанное с полом, – «чётный – нечётный», также характерное для дуальной символической классификации. Например, при убийстве медведицы у обских угров праздник продолжается четыре дня, медведя – пять; у женщины, по представлению обских угров, четыре души, а у мужчины – пять.
Душа мёртвого, после того как она покинет тело, летит в образе птицы «по пути мёртвых или птиц» в северном направлении, где в устье Оби у Северного Ледовитого океана, как считали ханты и манси, находится страна мёртвых. В их верованиях загробный мир соотносится с чёрным озером, страной змей, лягушек, рыб – с холодным краем.
Мансийский миф сохранил представление обских угров о проникновении души в страну мёртвых. «В царство подземного князя Куль можно попасть через маленькое отверстие. Там, где небо соединяется с землёй, находится скала с дыркой, которая семь раз покрыта рыболовной и птицеловной сетью. Здесь сидят старик и старуха, они караулят вход. Герой прилетает в виде птицы, попадает в железную сеть, крылья его ломаются, и он попадает в воду, превращаясь там в щуку. Только так, в образе рыбы, можно преодолеть это препятствие и вступить в царство мёртвых». Из этого мифа хорошо видно, что сопоставление живого и мёртвого выражается в парных оппозициях: «воздух – вода», «птица – рыба».
Примеры дихотомических противопоставлений у обских угров, куда входит и оппозиция «сырое – варёное», можно продолжить. Но здесь необходимо прежде всего подчеркнуть, что у народов, чья общественная структура имеет двойное деление, ряды положительных и отрицательных символов дуально-символической классификации обычно группируются по фратриям, по брачным классам, раздельно. Поэтому дуальные половины общества выглядят как бы соперничающими, дразнящими друг друга или даже враждующими, хотя взаимные браки в соответствии с экзогамными нормами тесно их связывают. Такая тенденция наблюдается у обских угров. В архаичной модели мира хантов и манси, как и в мировом шаманизме, можно выделить три уровня. Средний мир – это земля, где живут люди, за которыми наблюдает «Человек, смотрящий за народом», Мир-сусне-хум, – крылатый всадник, седьмой сын Нуми-Торума, главного божества. Именно с дуалистическими мифами связана фратрия Мось. Её тотемы – гусь, лебедь, берёза. Другая фратрия – Пор, её прапредок – Пор-нэ, женщина Пор, женский мифологический персонаж. Тотемы этой фратрии – медведь, вернее медведица, зонтичное растение пор, кедр и лиственница. Как доказано Чернецовым, архаичный медвежий праздник, который у обских угров теперь является общенародным развлекательным мероприятием, первоначально существовал только у фратрии Пор, то есть у «вареномясного народа».
Не исключено, что совпадение названия брачного класса Пор у обских угров с этнонимом иранского племенного союза даха, версия Харматта, может быть и случайным явлением – ведь этимология фратриального названия Пор объясняется специалистами совершенно по-разному. Например, Чернецов связывает её с зонтичным растением. Штейниц считает это слово этнонимом аборигенного населения Западной Сибири. По нашему мнению, очень важно в данном случае то, что у обских угров различается два главных вида жертвоприношения: так называемое «кровавое» – ири, сырое, и «бескровное» – пор, варёное. Последнее называется «пори» или «пури». В этой связи надо обратить внимание на следующее интересное обстоятельство, а именно: в ритуалах бескровное жертвоприношение оценивается ниже, чем кровавое. Кровавое приносится лишь в особо важных случаях, а жертвенным животным является лошадь, олень или какое-то другое. Едят мясо не только варёное, но и сырое, а также пьют парную кровь жертвы, в отличие от бескровного жертвоприношения, где еду предварительно варят.
В бескровных жертвоприношениях особое место занимает медведь, предполагаемый тотемический предок фратрии Пор, мясо которого едят варёным на особом медвежьем празднике. Варят медвежье мясо не женщины, а мужчины. Они получают переднюю часть туши, женщины – заднюю; женщины не могут есть голову, сердце и печень медведя. Весьма примечательно, что раньше в ритуально-религиозной жизни обских угров найдено своеобразное противопоставление по фратриям в жертвоприношениях медведя и лошади.
Особый интерес представляет то обстоятельство, что фратрия обских угров Пор именуется в мифе не только «вареномясным народом», но её наименование этимологически близко выражению «бескровное, то есть варёное, жертвоприношение» – «пори», «пури», – а также близко к хантыйскому слову «пепел» – «пор», которое, в свою очередь, тесно связано с венгерским глаголом «варить» – «форрални» – и с отрицательным женским мифологическим персонажем Пор-нэ, женщиной Пор, относящимся к нижнему миру. Из фольклорных и этносемиотических работ известно, что в мифологии разных народов имена отрицательных женских образов в качестве типологического изоморфизма иногда интересным образом совпадают со словом «пепел». Не исключено, что у обских угров мы встречаемся с таким же явлением. Тем более что в мифологии обских угров, так же как у японцев, солнце принадлежит женщинам, а луна – мужчинам.
Оценивая, какая из двух фратрий в обско-угорском обществе престижней, нужно принимать во внимание то, что экзогамная группа Мось связана с верховным богом Нуми-Торумом и его сыном Мир-сусне-хумом, а не с отрицательным мифическим женским персонажем, с которым связывается группа Пор. Весьма интересна оппозиция по полам предков этих фратрий: у людей Мось, то есть «сыромясного народа», предком считается положительный мужской персонаж – крылатый всадник «За народом смотрящий человек», а у людей брачного класса Пор, «вареномясного народа», – отрицательный женский образ Пор-нэ. Из всего этого вытекает, что, хотя члены фратрии Мось назывались в мифе «сыромясным народом», однако принадлежали к верхнему миру, а фратрия Пор – «вареномясной, котельный, народ», которую академик Харматта ошибочно считает на основе этого эпитета более развитой в культурном отношении, должна считаться скорее представителем мира нижнего.
По нашему мнению, у хантов и манси в этиологическом мифе о происхождении их дуальной фратриальной системы Пор и Мось «сыромясной народ» противопоставляется «вареномясному народу» и, по-видимому, символизирует прежде всего обрядовое различие этих дуально-тотемических экзогамных групп обских угров. Ритуальное соперничество и шутливая издёвка между группами Пор и Мось, моньть, а также противопоставление их, основанное на прозвищах «вареномясной, котельный, народ» – «сыромясной народ», соответствуют универсальной дуально-символической классификации, отражающей бинарную общественную структуру и связанную с ней своеобразную двоичную мифическую модель мира. Эта интересная дихотомия имеет исключительно оценочный характер в культуре манси. Другими словами, можно уверенно утверждать, что противопоставление «сырое – варёное» по фратриям не отражает процессов этнического смешения у обских угров. И таким образом, не имеет под собой никаких реальных культурных различий, как ранее ошибочно предполагали в своих работах известные венгерские учёные, академик Харматта и профессор Ласло, не знакомые с русскоязычной специальной литературой.
Этнокультурное и генетическое влияние финно-угров на иранцев в создании космогонической дуальной мифологии и их роль в возникновении номадизма
Изучая этимологию названия фратрии Мось и тесно связанное с ним происхождение этнонима «манси», а также этимологию самоназвания венгров, мы нашли однозначное подтверждение того, что дуальное фратриальное устройство обских угров возникло всё-таки, частично или полностью, именно под влиянием этнического смешения в ходе их этногенеза. В результате климатических изменений из-за интенсивного заболачивания лесостепной территории в Западной Сибири произошли крупные миграционные процессы. Вследствие этого угорская этнолингвистическая общность, куда входили общие предки обских угров и венгров, после тысячелетнего, а возможно и более длительного, совместного проживания на юго-восточных окраинах бывшей уральской прародины финно-угров в лесостепях Западной Сибири расформировалась на рубеже второго и первого тысячелетий до нашей эры. Протовенгров заставили переселиться на юг значительные экологические изменения, а именно – интенсивное заболачивание их лесостепной этнической территории Зауралья; это же заболачивание вытеснило предков обских угров на таёжный север. Древние венгры во время переселения в степную зону в ходе приспособления к новым географическим условиям, под сильным экологическим давлением изобрели номадизм – кочевое скотоводство как совершенно новый культурно-хозяйственный тип, помогающий им выжить во время ухудшающихся климатических условий. По новейшим данным учёных Леутина и Николаевой, адаптация к новым природным факторам среды связана с улучшением межполушарного переноса информации. Экстренность процессов адаптации приводит к усилению взаимодействия полушарий мозга в новых экологических условиях. В период экологических катаклизмов временно, действительно, повышается возможность реализации творческих потенциалов внутри этноса.
Надо признать, для меня явилось приятным сюрпризом неожиданное подтверждение моей концепции о возникновении кочевничества под финно-угорским культурным влиянием в книге Коротаева и Халтуриной «Мифы и гены. Глубокая историческая реконструкция». Примерно с двенадцатого по десятый века до нашей эры в западносибирской степи и соседней аридной территории Северного Закаспия наблюдалось сильное смешение восточных финно-угров и иранцев. Этот важный район одновременно был не только центром моноцентрического возникновения и распространения евразийского номадизма, но и этнической территорией древних венгров, где начиная с двенадцатого века до нашей эры формировался их андроновский антропологический тип. Тот ещё в тысяча девятьсот семидесятом году в статье, опубликованной в московском журнале «Вопросы антропологии», доказал, что длительный процесс формирования антропологического типа древних венгров начался в двенадцатом веке до нашей эры, их морфологический ареал локализовался в засушливом районе Северного Каспия, между Аральским морем, Нижней Волгой и горами Мугоджары – южным продолжением Урала, преимущественно на иранском андроновском субстрате. Этот последний тезис он обосновал в своей диссертации на русском языке. Особенно интересным в свете концепции Маркова о моноцентрическом возникновении номадизма является то, что группе древних венгров близок антропологический материал андроновской культуры Восточного и Центрального Казахстана, и особенно сарматов Нижнего Поволжья, Калиновки, и группы Приаралья, Миздахкана. Этот взгляд Тота, поддержанный Дебецем, является одним из основных достижений в исследовании этногенеза венгров.
Вышеназванные российские учёные доказывают, что помимо фольклорного материала относительно архаичной дуалистической космогонической мифологии андроновцы-иранцы непосредственно заимствовали от уральцев также специальные гены эм-тэ-у-семь финно-угорских народов. Коротаев и Халтурина, несомненно, сделали сенсационное открытие в две тысячи десятом году, когда установили, что финно-угры опосредованно, через иранцев, даже влияли на сюжеты Библии. Так, иранские группы в степной зоне под влиянием финно-угров заимствовали около двенадцатого века до нашей эры мифогены уральской дуалистической космогонии, которой древние индоевропейцы и евреи не знали. Всё это объясняется тем, что самые интенсивные этнокультурные и генетические контакты между иранцами федоровской археологической культуры с финно-уграми надёжно документированы как по лингвистическим, так и по археологическим, антрополого-генетическим данным. Не говоря о фольклорном материале, который весьма убедительно реконструировал в своей докторской диссертации Напольских, финно-угровед с мировым именем. По его мнению, существование многих дуалистических космогонических мотивов реконструируется даже для древнего периода «урало-америндского» единства, существовавшего около Алтайских и Уральских гор в палеолитическое время, благодаря именно развитию дуалистических космогонических мифов древних уральцев. Это косвенно подтверждают новые генетические данные русских и американских учёных. Таким образом, никак нельзя исключать того, что ценные наскальные изображения на Урале были созданы далёкими предками современных финно-угорских народов на территории их прародины, вблизи которой жили палеоиндейцы.
Очень важно обратить внимание на то, что московские авторы считают: дуалистическая космогония не реконструируется на протоиндоевропейском уровне. Единственная ветвь индоевропейцев, имеющая более или менее развитую собственную дуалистическую космогонию, – иранцы, которые интенсивно контактировали с финно-уграми и именно благодаря им заимствовали дуалистические космогонические мифы древних уральцев. «До сих пор не найдено данных о лингвистических контактах между протоиндоевропейцами и протоуральцами, до сих пор нет оснований полагать, что арии или индоиранцы в целом исходно имели какие-либо древнейшие свидетельства присутствия дуалистических космогонических мотивов, обнаруживаемых исключительно только в ранних авестийских текстах, датируемых периодом с двенадцатого по десятый века до нашей эры». Добавим: именно тогда, когда хронологически возникло евразийское кочевничество с коневодческим уклоном в степной зоне под этнокультурным и генетическим влиянием южных групп финно-угров. Таким образом, наиболее древние надёжно установленные этнокультурные тесные контакты между иранцами и финно-угорским населением во время андроновской археологической культуры датируются конкретно рубежом второго и первого тысячелетий до нашей эры. По мнению Коротаева и Халтуриной, в свете концепции Напольских о появлении весьма ранней «урало-америндской» дуалистической космогонии никак не представляется возможным объяснить его поздними влияниями индоевропейцев, арийцев или иранцев, как раньше предполагали Драгоманов, Холмберг, Харва, и Дэнхардт.
Значительно более правдоподобным представляется прямо противоположное направление этнокультурных и генетических влияний с севера, из лесной зоны. Особенно принимая во внимание тот факт, что именно иранское по языку федоровское население андроновской культуры находилось в наиболее интенсивном контакте с финно-уграми, обладавшими к тому времени высокоразвитой дуалистической космогонией и достигшими района формирования авестийских текстов до начала складывания авестийской традиции. Эта интересная новая концепция находит дополнительное подтверждение по генетическим данным о пространственном распределении материнской линии эм-тэ-у-семь, а также в этногенезе и ранней этнической истории древних угров.
В связи с этим, несомненно, надо обратить особое внимание именно на то, что венгры – единственный финно-угорский народ, переселившийся с севера на юг, в степную зону, под влиянием значительного экологического изменения, интенсивного заболачивания их лесостепной этнической территории Зауралья, в период черкаскульской археологической культуры с двенадцатого по десятый века до нашей эры. Другими словами, южная часть древних финно-угров – далёких предков венгров – мигрировала в степь Западной Сибири на рубеже второго и первого тысячелетий до нашей эры, потом – в соседний полупустынный регион нынешнего Казахстана, где с двенадцатого века до нашей эры начинал формироваться их андроновский антропологический тип на иранском этническом субстрате, по мнению Тота; опубликовано на русском языке. Не говоря о том, что в этих аридных местах между Аральским морем, Нижней Волгой и горами Мугоджары в конце бронзового периода впервые возник однобоко специализированный экономико-хозяйственный тип кочевничества, номадизм, в Евразии и, как ранее нами было доказано, несомненно, под финно-угорским этническим влиянием. Таким образом, древние венгры весьма активно участвовали в создании нового подвижного культурно-хозяйственного типа – номадизма – и стали среди финно-угров единственным типичным кочевническим этносом, с которым не могли конкурировать в степи даже арийцы-иранцы, а позже и тюркские кочевники, тем более – ассимилировать их по языку и этнически. Возникает интересный вопрос: почему?
Необходимо подчеркнуть, именно этот финно-угорский народ стал изобретателем и распространителем евразийского кочевничества в степной зоне. Об этом я более подробно пишу в недавней публикации журнала «Этнографическое обозрение» Института этнологии и антропологии Российской академии наук. Не нужно забывать: культурная адаптация к неожиданным экологическим условиям стимулирует выявление потенциальной креативности любого народа. Каждый этнос – осознаннНапольских
Пермско-угорские взаимоотношения по данным языка и проблема границ угорского участия в этнической истории Предуралья
В археологической литературе широко распространены построения об угорской принадлежности создателей тех или иных памятников железного века и раннего средневековья Предуралья и Прикамья и, соответственно, о значительной роли угров в этнической истории данного региона, основанные исключительно на данных археологии. С точки зрения исследователя-историка кажется совершенно очевидным, что при отсутствии каких-либо письменных памятников с этой территории и при весьма сомнительной перспективе их обнаружения эти построения не могут иметь доказательной базы. Никакие археологические материалы не могут служить источником для определения языка оставившего их населения. Этим источником могут являться только письменные памятники. Однако, как показывает опыт, для многих коллег-археологов это обстоятельство отнюдь не очевидно. Поэтому представляется необходимым сделать несколько предварительных замечаний, прежде всего – по поводу терминологии. Кому-то они, вероятно, покажутся тривиальными, но, видимо, состояние современной гуманитарной науки в целом, к сожалению, дошло до той точки, когда в научных публикациях приходится объяснять азбучные истины.
Термин «угры», «угорские» применительно к языкам и народам возник в девятнадцатом веке для обозначения группы родственных языков и говорящих на этих языках народов: венгров, манси и хантов. Угорские языки в рамках финно-угорской группы образуют общность второго порядка и противопоставляются финно-пермским языкам. Единственным признаком, объединяющим эти три народа, является язык: ни в духовной или материальной культуре, ни в расовых типах этих народов невозможно выделить какой-либо комплекс черт, которые были бы общими для всех трёх и при этом отличали бы их от русских, удмуртов, татар и других. Совершенно аналогичный характер имеют термины «индоевропейцы», «финно-угры», «балты», «германцы», «самодийцы» и тому подобное: всё это изначально суть лингвистические термины, созданные в лингвистике и никакого содержания, кроме лингвистического, не имеющие. Следовательно, применение этих терминов в отношении того или иного древнего населения является утверждением о том, что эти люди говорили на языке, принадлежащем соответствующей группе или семье.
В принципе, на этом можно было бы и поставить точку. Однако в исследовании этнической истории рассматриваемые здесь термины приобретают несколько иное звучание, что создаёт иллюзию наличия в них экстралингвистического значения. Природу этой иллюзии придётся здесь также обсудить.
Определяя группу языков как родственные, мы имплицитно предполагаем, что это родство обусловлено присутствием в данных языках базовых элементов и структур, восходящих в конечном счёте к какому-то реально существовавшему древнему языковому организму: относительно единому языку, массиву родственных контактирующих диалектов, нескольким родственным языкам с тесными ареально-генетическими связями и тому подобному, который мы называем праязыком. Естественно, праязык в том или ином виде должен был выступать в роли родного языка и основного фактора самоидентификации для определённой этнической группы, которую принято называть пранародом. Языковое единство, хотя бы и относительное, необходимо должно было вести к интенсификации социально-культурных связей внутри пранарода, и, с другой стороны, оно отражало наличие таких связей, вследствие чего такая общность должна была обладать характерными особенностями культуры и в той или иной мере выраженным самосознанием, которое – в случае достаточно высокого уровня консолидации – могло быть выражено и в самоназвании. Следовательно, можно, как будто, говорить о германцах, индоевропейцах, уграх и так далее, имея в виду определённую этническую общность носителей праязыка.
Важно, однако, что после распада праязыковой общности былые социально-культурные связи между выделившимися из неё новыми коллективами прерываются, для каждого из них актуальными становятся новые «информационные поля», объединяющие порой с совершенно чужими изначально группами, с которыми и происходит теперь обмен культурными достижениями. Общие черты культуры пранарода, равно как и, например, расовые особенности, заложенные в генотипе, не обязательно наследуются общностями-потомками параллельно с наследованием языка: механизмы передачи культурного и генетического наследия и языка различны. Память о былом этническом единстве может сохраняться в течение многих столетий и время от времени актуализироваться во вторичных контактах и в этнополитических конструктах, но не препятствует возникновению резких культурных различий и границ.
Следовательно, рассматриваемые термины могут в некоторой степени иметь этническое содержание лишь тогда, когда речь идёт о ещё сохранявшем единство пранароде, то есть корректно в этом смысле можно использовать только соответствующие слова с приставкой «пра»: праиндоевропейцы, прагерманцы, прафинно-угры и тому подобное, имея в виду носителей соответствующего праязыка и связанного с ним культурного комплекса. Следует, правда, при этом иметь в виду, что если праязык в определённых его аспектах, например некоторая часть лексического состава, может быть с известной степенью надёжности реконструирован, то для реконструкции культуры пранарода главным является метод анализа праязыковой лексики, а других, не связанных с языком и языкознанием, методов никому на сегодняшний день разработать не удалось. Это означает, помимо прочего, что наши представления о культурной специфике той или иной праязыковой общности дважды зависят от лингвистических штудий: поскольку мы выделяем эту общность по лингвистическому критерию и поскольку лингвистический материал лежит в основе наших реконструкций культуры этой общности. Поэтому «этнокультурное» содержание термина «прауральцы», например, является как минимум дважды вторичным по отношению к его лингвистическому содержанию. После же распада праязыкового единства, когда речь идёт о группах отдельных народов, объединяемых только общностью истории их языков, рассматриваемые термины имеют исключительно лингвистический смысл.
Впрочем, с уграми сложилась весьма интересная ситуация. Как уже сказано выше, теоретически допустимо, что степень этнической интеграции общности носителей того или иного праязыка может быть настолько высокой, что это найдёт отражение в самоназвании носителей праязыка. Во многих случаях такое развитие событий подтверждается историческими данными. Так, носители восточнославянского праязыка называли себя «русьские люди», носители романского праязыка – romani, носители индоиранского праязыка, вероятно, использовали название arya, если не в качестве эндоэтнонима, то, по крайней мере, как название социальной группы, игравшей ведущую роль в обществе. В ряде случаев нам удаётся реконструировать самоназвания носителей праязыков, о которых у нас нет непосредственных письменных свидетельств. Типичный случай такого рода – самоназвание носителей славянского праязыка *slověne. С другой стороны, едва ли мы будем когда-либо знать, как называли себя, и называли ли вообще одним именем, носители германского, кельтского, пермского, прибалтийско-финского, тюркского и многих других праязыков.
Самоназвание носителей угорского праязыка реконструируется совершенно надёжно: *mańćз, откуда венгерское mad- в magyar – «венгр», мансийское северное mańśi – «манси», хантыйское северное mɔś – «мифический народ Мось, предки одноимённой фратрии в составе северных хантов». Это свидетельствует о достаточно высоком уровне этнического самосознания праугров-манче и, следовательно, говорит в пользу возможности поисков следов существования этой этнической общности в археологическом материале: в случае если удастся доказать, что какие-то археологические памятники были созданы прауграми-манче, можно вполне корректно говорить об этнической принадлежности оставившего эти памятники населения. Обычно же, когда в археологической литературе пишут об «этнической принадлежности» населения, на самом деле речь идёт и может идти только о его языковой принадлежности, поскольку, как было сказано выше, для обозначения «этнических» общностей употребляются исключительно лингвистические термины. Однако и в случае с прауграми-манче следует иметь в виду, что речь идёт не о некоей «чисто этнической», не имеющей отношения к языку, общности, а прежде всего – об общности носителей определённого праугорского языка.
Если же речь идёт о времени, когда угорское праязыковое единство уже распалось, а произошло это никак не позже середины первого тысячелетия до нашей эры, название «угры» означает только общность этнических групп, объединяемую исключительно родством их языков. Поэтому, употребляя в этноисторических построениях слово «угры» применительно к концу первого тысячелетия до нашей эры – второму тысячелетию нашей эры, то есть заведомо к периоду после распада праугорского единства, исследователь, независимо от его личных интенций, должен понимать, что он пользуется лингвистическим термином, вынося таким образом суждение в первую очередь и только о языке древнего населения, относя этот язык к угорской группе. Следовательно, такая аттестация должна находиться в соответствии с лингвистическими данными.
В связи со сказанным я предпочитаю воздерживаться от употребления слов «этнос», «этнический», говоря об интерпретации археологического материала, и веду речь только о языковой проблематике. Призываю и коллег следовать этому осторожному принципу. Утверждение об идентичности создателей того или иного памятника, например, с прауграми-манче в этническом смысле подразумевает двойное допущение: мы не только берём на себя смелость утверждать, что эти люди говорили на угорском праязыке, но и предполагаем, как они себя на этом языке называли. И это – не имея ни единого реального письменного свидетельства! Ещё раз подчеркну: этническая принадлежность населения может находить выражение только в этнониме, внешнем или в самоназвании – не принципиально, и хорошо, когда мы, как в случае с прауграми, праславянами и другими, этот этноним знаем. Но такие термины, как «угры», «самодийцы», «пермяне», «индоевропейцы», «германцы» и другие, в строгом смысле слова этнонимами не являются, следовательно, их применение к древним создателям археологических памятников не может служить для установления их этнической принадлежности.
Я далёк от того, чтобы отрицать, что различия и сходства материальной культуры древнего населения, восстанавливаемые по археологическим памятникам, могут отражать древние языковые границы и общности. Однако прямой связи между этими явлениями быть не может. Как показывает опыт, полагаться в этом вопросе на так называемые археологические «этнизирующие признаки» совершенно невозможно даже в случае, когда мы имеем дело с огромными по объёму материалами очень богатых культур. Едва ли когда-нибудь стало бы возможным с уверенностью говорить о языковой дихотомии «западного» и «восточного» Гальштатта, если бы у нас не было памятников палеобалканских языков; никто не осмеливался и думать об индоевропейском языке хеттов до открытия Бедржиха Грозного; когда Майкл Вентрис прочитал микенские таблички линейного письма В по-гречески, это стало настоящим шоком для большинства исследователей. И это – не единичные примеры, а отражение правила.
Весьма показательным является пример, связанный с расшифровкой в двадцатых – пятидесятых годах двадцатого века иберской письменности и началом чтения кельтиберских надписей античной Испании. Ещё в начале двадцатого века присутствие кельтов негалльского происхождения на Пиренейском полуострове практически отрицалось, поскольку распространение кельтской речи однозначно связывали с латенской археологической культурой, которая в Испании и Португалии почти не представлена. Никакие свидетельства античных авторов и ономастики при этом не считались достаточными в сравнении с отсутствием пресловутых «этнизирующих признаков». Сопоставьте с этим реальную картину распространения кельтской речи на полуострове во втором веке до нашей эры, соответствующую современным данным.
В тысяча девятьсот семидесятом году при раскопках в городе Боторрита, в восемнадцати километрах юго-западнее Сарагосы, испанский археолог Антонио Бельтран нашёл бронзовую табличку размерами сорок на десять сантиметров, написанную иберским письмом. Этот документ был воспринят как иберский не только в силу происхождения письменности, которой он был написан, но и потому, что Боторрита раскапывалась как неизвестный иберский город, сожжённый в период римских гражданских войн в середине первого века до нашей эры, на что указывали чисто иберские жилища, украшения, предметы быта и, конечно же, керамика. Через несколько лет были опубликованы прочтения текста таблички, и стало ясно, что написана она целиком по-кельтиберски и на сегодняшний день является крупнейшим и интереснейшим памятником этого языка. Это, однако, ничуть не поколебало уверенности археологов в иберской языковой принадлежности населения античного города.
В тысяча девятьсот семьдесят девятом году была найдена вторая табличка из Боторриты, написанная уже на латыни. Текст представляет собой решение судебной коллегии города Contrebia Belaisca по поводу земельного спора. Таким образом, идентификация современной Боторриты с античным кельтиберским городом Contrebia Belaisca, предполагавшаяся ранее лингвистами и историками, получила подтверждение. Замечательно, что все имена членов коллегии, включая названия их родовых групп, – исключительно кельтиберские.
На сегодня известно ещё две таблички из Боторриты, написанные по-кельтиберски, и не подлежит сомнению, что в этом кельтиберском городе жили кельтиберы, говорившие по-кельтиберски, однако некоторые археологи продолжают настаивать на иберской версии.
К сожалению, у нас нет надежды найти в Предуралье письменные памятники тысячелетнего возраста. Но, может быть, не следует строить скоропалительные гипотезы, основанные исключительно на вере в этноисторическую самодостаточность археологического материала, лишая тем самым истории целые древние народы и создавая препятствия реальному исследованию этнической истории региона? Установление связи между археологическими памятниками и той или иной языковой общностью во многих случаях возможно, но оно не может базироваться на простом перечислении произвольно определяемых «этнизирующих признаков» и отрицании очевидных фактов, полученных независимыми и проверенными вековой практикой методами наук, лежащих за пределами понимания того или иного исследователя.
Обратимся теперь к проблеме древнего присутствия угров в Предуралье. Предположение о массовом участии угорского населения в формировании культур Прикамья и Предуралья первого тысячелетия нашей эры, создатели которых так или иначе вошли затем в состав пермских народов, находится в разительном противоречии с данными языкознания. Наблюдаемая картина взаимоотношений пермских и угорских языков и культур практически не позволяет говорить о каком-либо угорском, будь то праугорское, древневенгерское, обскоугорское или древнемансийское, влиянии на пермян: выявленные на сегодняшний день обскоугорские заимствования в коми языке весьма немногочисленны, чуть более двух десятков, учитывая очень локальные диалектизмы, и лишь единицы их присутствуют в большинстве коми диалектов. В удмуртском языке обскоугорских заимствований обнаружить не удаётся вообще. Об угорско-пермских параллелях более древнего уровня и ономастическом материале речь пойдёт ниже. Это означает, что южная часть пермян, языковые предки удмуртов, никогда, ни на прапермском, ни на более позднем уровне, не вступали в контакт с обскими уграми – либо контакт этот не имел исторически релевантного значения для их языка и культуры. Естественно, абсолютизировать данный вывод не стоит – нельзя исключать, что хотя бы какие-то из сепаратных пермско-обскоугорских лексических параллелей могут быть в будущем переинтерпретированы не как общее прафинно-угорское наследие, а как заимствования в прапермский, но на современном уровне развития языкознания никаких оснований предполагать обскоугорское влияние в общепермском или удмуртском языке не существует.
С другой стороны, совершенно очевидны следы мощнейшего пермского влияния в обскоугорских языках, проникшего во все слои лексики и все диалекты обоих языков, при этом многие пермизмы попали и в хантыйский, и в мансийский языки. Значительное количество заимствований охватывает все диалекты обскоугорских языков, в том числе – южные мансийские и восточные хантыйские. В целом пермизмы в обскоугорских языках представлены следующим образом: в мансийском языке всего триста тридцать восемь пермских заимствований, из них во все диалектные группы проникли тридцать восемь, при этом в северномансийских диалектах – всего двести восемьдесят восемь, в восточномансийских – сто сорок два, в западномансийских – сто тридцать семь, в южномансийских – сорок семь пермизмов; в хантыйском языке всего четыреста шестьдесят девять пермских заимствований, из них во все диалектные группы проникли семьдесят пять, при этом в севернохантыйских диалектах всего двести девяносто пять, в южнохантыйских – сто восемьдесят пять, в восточнохантыйских – сто двадцать два пермизма.
Естественно, большинство пермизмов представлено в северных обскоугорских диалектах, и отражают они относительно позднее, русского времени, влияние коми на обских угров. Сюда относятся, например, христианские и связанные с культурой нового времени и административным управлением термины типа «крест», «книга, бумага», «подать», «тамга», «пай», «корова», «свинья», «печь», «замок» и так далее. Однако даже приведённые здесь чисто количественные и ареальные показатели едва ли позволяют ограничивать пермское влияние на обскоугорские языки исключительно русским временем. В ряде случаев следует предполагать достаточно раннее время или нетривиальный, не собственно коми, источник заимствования.
В частности, среди пермизмов имеются ключевые религиозно-мифологические термины мансийской и хантыйской традиции, которые едва ли являются продуктом позднейшей эволюции периода русской колонизации Сибири. Сюда, например, можно отнести термины медвежьего культа в хантыйском языке – табуированные названия самого «медведя», восходящие к коми majbir – «счастливый». Сравните значение в коми-язьвинском – «большой и сильный», которое, скорее, лежит в основе хантыйского слова. Сюда же относятся названия частей его тела: «шерсть медведя», восходящее к коми gen; «спина медведя», восходящее к коми śur – «хребет»; «жир на спине и кишках медведя», восходящее к коми vir-jaj – «плоть», и другие. Они использовались во время медвежьего праздника вместо нормальных хантыйских слов для того, чтобы отвести гнев духа медведя на иноплеменников. Заметим, что в этой роли мыслились не русские и татары, а коми.
Неучтённый в работах Тойвонена и Редей важный религиозный термин – мансийское северное jir, представленное в северной, западной и восточной диалектных группах, и хантыйское казымское jir, представленное в северной, восточной и южной диалектных группах, – означает «кровавая жертва» и происходит, видимо, от прапермского *jür – «голова», откуда коми jur и удмуртское jir. Причём в обскоугорских языках отражена, скорее, прапермская фонетика и значение, не зафиксированное в коми языке, но весьма органичное для удмуртской народной религии: удмуртское jir-pid śoton – «вид поминальной жертвы», буквально – «давание головы и ног».
Интересную судьбу имеет прапермское *ort – «духовная сущность, обеспечивающая нормальную жизнь человека, животного, функционирование предмета», откуда удмуртское urt – то же значение, и коми ort – «душа-двойник, показывающаяся человеку перед смертью»: видимо, оно было дважды заимствовано в обскоугорские языки. Более поздним заимствованием является хантыйское казымское vurt – «дух умершего, привидение», представленное в северной, восточной и южной диалектных группах, и мансийское северное ūrt – «крылатый дух, предсказывающий криком смерть человека», представленное в северной, западной и восточной группах. Семантика обскоугорских слов практически совпадает с коми, но фонетика отражает, скорее, пермскую праформу типа *urt, а не коми ort. В плане определения пермского источника как отличного от близкого к современному коми сравните ещё хантыйское южное χătaj-ür-woja – «летучая мышь», буквально – «мёртвого урта зверь», не имеющее, кажется, параллелей в коми языке, но точно соответствующее удмуртскому urtkić – «летучая мышь», этимологически означавшему буквально «орёл» или «птица урта». Более ранним заимствованием этого же понятия из пермского источника является хантыйское казымское wǫrt, представленное в северной, восточной и южной диалектных группах, – «богатырь, эпический герой, князь; дух-охранитель, хозяин местности; начальник, старшина». Мансийское северное ūrt – «князь» – заимствовано, в свою очередь, из хантыйского. Здесь, судя по вокализму, можно предполагать праформу *ort или даже *art, но при этом семантика отражает уже не значение «дух, привидение» и так далее, которое развилось в позднейшем коми языке, а сложную концепцию духовной сущности, обеспечивающей «норму», духа-покровителя, восходящую, в конечном счёте, к понятию «закон, правда, истина», которое имел арийский источник прапермского слова: авестийское aša, древнеиндийское ṛta.
Из пермского источника заимствованы имена по крайней мере двух важнейших персонажей обскоугорской «высокой» мифологии. Во-первых, это название духа-хозяина нижнего мира: мансийское северное kul’, представленное в северной, западной и восточной диалектных группах, и хантыйское обдорское kul’, представленное в северной и южной группах, – «злой дух, дьявол», восходящее к коми kul’ – то же значение, и удмуртскому kıl’ – «заразная болезнь». Во-вторых, это имя богини-покровительницы деторождения, определяющей срок человеческой жизни, жены небесного бога и матери бога-покровителя людского рода: хантыйское сынское kältäś-aŋki и мансийское северное kaltėś-ekwa. Оно является частичной калькой с имени пермского божества плодородия, сохранившегося в удмуртской традиции как kildiśin, где kildiś – имя деятеля или активное причастие настоящего времени от основы kild- – «твориться, быть предопределённым судьбой». Эта часть пермского теонима была полностью заимствована в обскоугорские языки. Вторая часть, *eń, сравните удмуртское ańi – «бабка, укладка снопов», коми ań – «взрослая, почтенная женщина», eńka – «свекровь», была переведена хантыйскими aŋki, шеркальским ime и мансийским ekwa – «почтенная женщина, старшая родственница, мать, бабка». В коми языке рассматриваемый здесь пермский теоним никаких реликтов не имеет, за исключением, может быть, весьма отдалённого kiltėś-pas или kildas-pas – «родимое пятно», следовательно, заимствование должно быть определено как достаточно старое.
Имеются и другие заимствования, указывающие на пермский источник, отличный от собственно коми языка. Например, мансийское северное solwel – «соль» и хантыйское казымское sōl – «соль», представленное в северной, восточной и южной диалектных группах, скорее, фонетически связано не с коми sov, основа sol-, а с удмуртским sïlal – «соль». Интересно название «моря» в обскоугорских языках: хантыйское казымское sōrəs, представленное в северной, восточной и южной диалектных группах, и мансийское северное sāris, представленное в северной, восточной и западной группах, – «море; открытое большое болото». Это слово явно заимствовано из пермского, а в пермском – из арийского, причём древняя специфика значения коми слова в обскоугорских языках не нашла отражения: коми sariź – «тёплые страны, куда летят птицы; море», удмуртское źareź – «море». Поскольку другие обозначения «моря» в обскоугорских диалектах либо заимствованы из русского, либо обозначают изначально «Обь» и «низовья реки», а венгерское tenger – «море» – заимствовано из тюркских языков, ясно, что праугры едва ли имели какое-либо представление о море, и можно высказать предположение, что обские угры проникли на север, в районы, близкие к Северному Ледовитому океану, позже пермян, из языка которых они и заимствовали основное обозначение этого нового для них географического объекта. Следовательно, и ранние контакты между пермянами и обскими уграми нужно локализовать не на западе, в Приуралье, а на севере, в низовьях Оби. Сравните преимущественное распространение пермизмов именно в северных диалектах обскоугорских языков. Это предположение согласуется с гипотезой об ассимиляции в четырнадцатом – шестнадцатом веках обскими уграми, пришедшими с юга, и частично пермянами, проникавшими в низовья Оби с одиннадцатого века, населения неизвестной языковой принадлежности, аборигенов крайнего северо-запада Западной Сибири, известных в русских источниках под именем Югра.
Весьма показательны в плане культурной и этнической истории названия многих металлов в обскоугорских языках: мансийское северное jēmtən, представленное в северной, западной и восточной диалектных группах, – «сталь», восходящее к коми jemdən и удмуртскому andan – «сталь», которые происходят из иранского, сравните осетинское cendon; мансийское северное arγēn, представленное в северной, западной и восточной группах, – «медь», восходящее к коми irgen и удмуртскому irgon – «медь», которые происходят из иранского, сравните осетинское ærx; мансийское северное sorni, представленное в северной, западной и восточной группах, и хантыйское казымское sorni, представленное в северной, восточной и южной группах, – «золото», восходящее к коми и удмуртскому zarni – «золото», которые происходят из иранского, сравните осетинское zærin. Обратим внимание на иранский, достаточно поздний, скорее всего – средневековый, близкий к аланскому, источник всех трёх слов.
В обскоугорском фольклоре при описании драгоценных предметов и сказочных персонажей постоянно встречаются парные эпитеты типа мансийских северных śöpər-СЕРЕБРО, kami-СЕРЕБРО, последнее, вероятно, заимствовано из хантыйского, и хантыйских казымских śöpar-МЕТАЛЛ, kami-МЕТАЛЛ, тромъюганских t’apar-МЕТАЛЛ, kăm-МЕТАЛЛ. Значение слов *śapar и *kam в этих конструкциях неясно. Помимо металлов, эти эпитеты могли применяться к различным территориям, героям и так далее, и Штайниц полагал, что первоначально это были имена собственные. В текстах медвежьей церемонии эти эпитеты употребляются так же, как и названия иноплеменников, именем которых прикрываются убивающие медведя участники праздника. Таким образом, не исключено, что перед нами какие-то старые этниконы, и наиболее очевидными их прототипами кажутся Сибирь, Сибирское ханство – здесь, впрочем, есть альтернативные этимологии и сложности, – и Кама. В названиях металлов эти эпитеты могут отражать два основных источника поступления изделий из драгоценных металлов к обским уграм. При этом важно, что, при принятии этой гипотезы, Кама, как и Сибирь, была в глазах обских угров чужой территорией с иноплеменным населением.
Ещё два названия металлов позволяют перейти к рассмотрению вопроса о более ранних пермско-угорских взаимоотношениях. Во-первых, это название «свинца» и «олова»: мансийское северное ātweś, представленное в северной, западной, восточной и южной диалектных группах, – «свинец», восходящее к *āδ-weś, и коми oźiś, удмуртское uzveś – «свинец, олово», восходящие к *oś-veś. По-видимому, эти слова являются общей инновацией в мансийском и прапермском языках и восходят к какому-то композиту типа *ōś-weś – «светло-серый металл», сравните венгерское ösz – «седой», или *āś-weś – «закаливающий или легирующий металл», сравните обскоугорское *āt- – «закаливать», откуда мансийское кондинское ǟt- и хантыйское восточное āt-. По фонетическим критериям заимствование из мансийского в прапермский едва ли возможно, а обратное – не исключено, хотя, скорее, речь должна идти о параллельном развитии в родственных языках в рамках единого культурного ареала; следовательно, и на этом, более раннем, хронологическом срезе не приходится говорить об обскоугорском влиянии на пермский.
Второе слово – название «серебра» – объединяет пермские языки уже не с обскоугорскими, а с венгерским: венгерское ezüst – «серебро», коми eźiś, удмуртское azveś – «серебро». Поскольку в пермском слове видят старый композит, подобный рассмотренному выше названию «свинца» и «олова», венгерское слово квалифицируется как пермское заимствование. Для проблематики данной статьи этого было бы достаточно, но ряд обстоятельств, которые требуют рассмотрения в отдельной работе, указывает на то, что и пермское, и венгерское слово следует, скорее, считать независимыми заимствованиями из аланского *āzvēśt(ä), откуда осетинское ævzīst или ævzestæ – «серебро».
Вообще, пермские языки обнаруживают с угорскими, точнее, в основном с венгерским, некоторое количество общих инноваций в фонетике и морфологии: деназализация, развитие типа *-NT- в -D-, появление звонких смычных в начале слова, инфинитив на -ńi в пермском и -ni в венгерском, выработка сходных «застывших» форм глагола «быть»: удмуртское van и венгерское van – «есть, имеется», сравните финское on; удмуртское val и венгерское vala – «было», сравните финское oli, и другие. Хотя некоторые из этих инноваций интерпретируются как случайные результаты параллельного развития, многие из них едва ли могут быть объяснены иначе, нежели результат древних контактов, ареально-генетических связей, в терминологии Хелимского, между пермским и угорским праязыками, и среди праугорских диалектов наиболее тесные связи с пермским имелись именно у довенгерского. Кроме того, имеется и изрядное количество сепаратных лексических схождений, которые, однако, трудно интерпретировать как заимствования. Из трёх слов, которые Редей считал возможным рассматривать именно как заимствования, как следы контактов прапермского с правенгерским, одно, «серебро», рассмотрено выше и является, скорее всего, сепаратным заимствованием из иранского. Два же других слова безусловно свидетельствуют о заимствовании из прапермского, точнее, из южных, доудмуртских его диалектов, в правенгерский: венгерское küszöb – «порог», восходящее к удмуртскому eś kusip – «порог», буквально – «дверной промежуток» или «дверная связка». В удмуртском слово kusip имеет более широкое значение, значение «порог» появляется лишь в данном контексте. Венгерское kenyér – «хлеб» – восходит к удмуртскому keńir, казанскому keŋer – «крупа», и коми keŋemu – «земля, ti, для посева». Сочетание -ny- в венгерском указывает на источник, близкий фонетически, скорее, к позднему удмуртскому keńir; в пермском значение слова опять-таки более общее.
Таким образом, нет лингвистических фактов, на основании которых можно было бы говорить о сколько-нибудь заметном субстратном, контактном или суперстратном влиянии угорских языков на пермские ни на праугорском, ни на обскоугорском, ни на правенгерском уровне. С другой стороны, очевидно, что пермские языки оказывали влияние как на правенгерский, так и, в особенности, на обскоугорские языки.
Аналогичным образом нет никаких оснований предполагать былое пребывание угорского населения к западу от Урала и на основании данных ономастики. Исключением являются хорошо известные по историческим документам районы обитания манси в шестнадцатом – восемнадцатом веках в восточной части современного Пермского края. Западной границей их расселения была, по-видимому, Кама в её среднем течении и Печора – в верхнем. Другим исключением являются отражённые в письменных источниках, в сообщении брата Иоанна, и венгерской средневековой псевдоисторической традиции вероятные следы пути венгров с их западносибирской прародины через южное Предуралье, Башкирию, нижнее Прикамье и среднее Поволжье на запад. Здесь не имеет смысла подробно разбирать «гипотезы» разных авторов об «угорской» или, тем более, «угро-самодийской» топонимии Восточной Европы – этот разбор проведён мною давно и трижды опубликован. Дальнейшая дискуссия на эту тему совершенно лишена смысла: все сочинения такого рода являются иногда добросовестными заблуждениями, а в восьмидесяти процентах случаев – плодом исключительного невежества и дикости, последнее в особенности относится к писаниям современных авторов. Что касается этнонимики, то наличие в составе центральных удмуртов родовых групп с названиями Эгра, восходящим к прапермскому *jögra, и Пурга, восходящим к *porga, которые всё в тех же малограмотных сочинениях связываются с обскими уграми, во-первых, не может иметь отношения к обским уграм, и к прауграм, и к уграм вообще, поскольку оба этнонима могут быть связаны только с названиями доугорского аборигенного населения северо-запада Западной Сибири; во-вторых – даже в случае их сибирских, в конечном счёте, истоков – они являются результатом поздних миграций в пермской среде, и вопрос об их происхождении не требует привлечения обскоугорских материалов.
К сожалению, топонимия Прикамья и среднего Поволжья практически не изучена. Почти всё, что продуцируют местные авторы, позиционирующие себя в этой сфере, настолько плохо, что только запутывает дело и никак не может быть использовано в палеоисторических штудиях. Однако по окраинам региона идут зоны, охваченные нормальными топонимическими исследованиями: Урал, Русский Север, Центр Европейской России. Частично к одной из этих территорий примыкает и бассейн Камы. При уже отмеченном отсутствии здесь древней угорской топонимии, в среднем и верхнем Прикамье, на территории по крайней мере от бассейна Тулвы на юге и по крайней мере до Чердыни, бассейна Колвы, на севере, наличествует пласт гидронимов на -ва, которые, по всей вероятности, являются пермскими по происхождению. По-видимому, это – единственный топонимический ареал, который может претендовать на роль прапермского. Ещё один ареал гидронимии архаичного пермского облика – область речных названий на -юг, находящаяся на северо-западе Кировской, востоке Вологодской и Костромской и крайнем юге Архангельской областей, но здесь речь идёт, скорее, о каком-то особом пермском, прапермском, диалекте, который не был полностью охвачен важнейшей общепермской инновацией – отпадением ауслаутных смычных: допермское *juka развилось в раннее прапермское *juk или *juy, эта форма отражена в гидронимах на -юг, затем – в прапермское *ju и коми ju – «река». Этот диалект я бы сегодня предпочёл называть парапермским.
Ареал гидронимов на -ва в значительной степени совпадает с прапермским экологическим ареалом и, по-видимому, маркирует район поздней пермской прародины в среднем Прикамье. Распад прапермской общности был связан с возникновением в среднем Поволжье первого государства, Волжской Булгарии, и с соответствующим движением части пермян, предков удмуртов, на юг, в пределы этого государства, а другой части, предков коми, – на север, на территории, свободные от булгарского влияния. Именно в это время происходит распространение в Предуралье древнемансийского населения, археологически отражённое в постпетрогромских памятниках, предел которому по Каме был положен, по-видимому, организацией там булгарских городков-факторий типа Анюшкара, Рождественского, Иднакара и других. При этом прикамские пермяне, часть предков коми-пермяков, находились в границах булгарского военно-политического контроля и не слишком тесно контактировали с манси. Позднее, уже в русскую эпоху, пермское население частично возвращается в верхнее Прикамье и продвигается дальше, в Сибирь, а контакты его с обскими уграми носят преимущественно односторонний характер: культурное влияние идёт с запада на восток. Такая схема объясняет обрисованную выше лингвистически фиксируемую картину взаимоотношений обскоугорских и пермских языков.
Как бы то ни было, общий вывод может быть только один: на сегодняшний день нет никаких оснований говорить о сколько-нибудь заметной роли угроязычного, будь то праугры-манче, носители древних обскоугорских диалектов, правенгры или манси, населения в этнической истории Прикамья и среднего Предуралья, кроме указанных выше эпизодов. Этноисторические процессы конца железного века и средневековья на этих территориях определялись взаимодействием пермского, иранского, тюркского и – в позднейшую эпоху – русского языковых миров. Естественно, нельзя исключать участия и каких-то других групп, в том числе – и вовсе неизвестной языковой принадлежности, но «угорский фактор» едва ли мог когда-либо быть в числе первостепенных.
ая, коммуникационно сложная, самоорганизующаяся адаптивная система, которая спонтанно и перманентно старается приспособиться к своему окружению, повернуть ход событий в свою пользу. В этом существенную роль играет то, что функциональная асимметрия мозга является фактором, обеспечивающим адаптацию человека в новых климато-географических условиях во время ухудшения экологической обстановки, чтобы не погибнуть.
Это открытие мирового значения опубликовали Леутин и Николаева в совместной монографии «Функциональная асимметрия мозга». Они установили, как адаптация к природным условиям среды стимулирует креативные процессы у человека. Теория этих российских учёных, а также результаты исследований Коротаева и Халтуриной об этнокультурных и антрополого-генетических контактах древних иранцев с соседними финно-уграми представляют большой интерес и для зарубежной науки. Можно сказать смело: весьма многочисленные ценные публикации таких российских исследователей по финно-угроведению и уралистике, как Долгих, Винокурова, Владыкин, Гемуев, Головнев, Громова, Гурина, Девяткина, Иванов, Лукина, Минниахметова, Молотова, Муллонен, Напольских, Ромбандеева, Мокшин, Пекина, Перевалова, Пивнева, Попов, Христолюбова, Савватеев, Симченко, Соколова, Строгальщикова, Чикина, а также других российских авторов, красноречиво свидетельствуют о том, что многонациональная Россия не только является политически великой державой, но лидирует также и в научной области, в том числе в финно-угроведческих исследованиях. Ведь неоспорим факт, что самые важные мировые научные центры по финно-угристике концентрируются как раз на территории России, где проживает абсолютное большинство финно-угорских и самодийских народов.
Изначально угры – название венгров в славянских языках, в украинском сохранившееся по сей день, а в русском заменённое польским заимствованием «венгры», восходящее к общеславянскому *ǫgŭr, которое, в свою очередь, происходит от тюркского племенного названия onogur. Сходство слов «угры» и «Югра», таким образом, представляет собой чистую случайность. Из славянских языков это слово дважды было заимствовано в немецкий и другие европейские языки – в Средневековье в форме типа латинского (H)ungari, немецкого Ungarn – «венгры», и в девятнадцатом веке – в виде рассматриваемого здесь научного термина: немецкого Ugrier – «угры».
По-видимому, окончательно своё современное значение он приобрёл в трудах Отто Доннера в тысяча восемьсот семидесятых – тысяча восемьсот восьмидесятых годах, написанных на немецком языке: Ugrier, ugrisch. В более ранних работах, а нередко и вплоть до конца девятнадцатого века, например венгерское ugor у Йожефа Буденца, он ещё мог обозначать иной набор языков и народов.
Типичный пример – так называемое «булгарское наследие» в Поволжье, в спорах о котором национально ангажированными деятелями бессмысленно сломано и ломается немало копий: «потомками» булгар в языковом отношении являются чуваши, не унаследовавшие, по-видимому, почти ничего из городской мусульманской культуры своих языковых «предков», а наследниками булгарской культуры являются казанские татары, в кыпчакском языке которых от булгарского осталась в лучшем случае пара десятков заимствований. При этом количество булгаризмов и вообще следов булгарского языкового влияния в нетюркском удмуртском языке, видимо, на порядок больше, чем в татарском.
Сравните идею славянского единства, дающую разнообразные плоды как в культуре, так и – в особенности – в идеологии и политике, но, безусловно, отступающую на задний план в условиях действия различных новых факторов, прежде всего второго после языка этноформирующего комплекса – конфессионального.
Я считаю себя тем более вправе констатировать сей печальный факт, поскольку сам приложил в своё время немало усилий к реконструкции фрагментов мифологии уральского пранарода. Несмотря на то что результаты таких реконструкций выглядят порой многообещающими, два обстоятельства остаются непоколебимы. Во-первых, реконструируются фрагменты всё-таки не прауральской, в других случаях – праиндоевропейской, пратюркской и так далее, культуры, а фрагмент древней культуры, который можно попытаться разместить во времени и пространстве, но едва ли возможно однозначно связывать с какой-то одной праязыковой общностью. Во-вторых, методы такой реконструкции, в отличие от методов реконструкции лингвистической, остаются довольно субъективными и несамодостаточными: верификация результатов возможна только путём сопоставления их с результатами других, лингвистических, генетических, в какой-то мере, возможно, и археологических, исследований в рамках единой исторической модели.
Этноним *türk не является самоназванием пратюрков и, по всей вероятности, не является словом тюркского праязыка.
Аналогичным образом правомерно употреблять, например, термин «славяне» как обозначение этнической группировки, говоря об общности носителей славянского праязыка, то есть о праславянах, первых веков нашей эры. После же распада славянского единства, с началом славяно-аварского завоевания Балкан в шестом веке, термин «славяне» постепенно приобретает уже сугубо лингвистический смысл.
В связи с этим не могу не упомянуть о том, что при обсуждении данного доклада на семнадцатом Уральском археологическом совещании в высказываниях нескольких коллег прозвучало мнение о том, что «мы и не говорим о языке древнего населения, мы ведём речь только об этнической его принадлежности». За точность цитаты не ручаюсь, но эта мысль была высказана как минимум дважды. К сожалению, недостаток времени, отведённого для дискуссии, не позволил мне зафиксировать это обстоятельство: если, произнося слово «угры», коллеги допускают, что называемые ими так люди говорили, например, на иранском языке, то я готов снять все мои возражения и инвективы в их адрес. Боюсь только, что даже авторы цитируемого высказывания оценили бы такое допущение как полную нелепость, а моё предложение – соответственно, как издевательство: на самом-то деле исключительно лингвистический характер термина подспудно понятен и им.
Я имею в виду именно научные термины, а не слова соответствующих языков, от которых они происходят. Украинское «угри» – «венгры», естественно, является этнонимом.
Создание сайтов