ЭТНИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ ПО АРХЕОЛОГИЧЕСКИМ ИСТОЧНИКАМ

ЭТНИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ ПО АРХЕОЛОГИЧЕСКИМ ИСТОЧНИКАМ

Археология как познание прошлого по материальным следам – объективна и конкретна, но само такое познание – часть более широкой науки, и объясняться с этнологией мы должны на её языке. Обсуждение имеет смысл, если ведётся на взаимопонятном языке. Поэтому полагаю необходимым обозначить семантические поля основных терминов. Это не так сложно – они составляют систему. Ключевыми словами оказались Общество и Культура. Человек – животное общественное, благодаря чему он может использовать опыт не только личный, но и общий. А культура и есть общий опыт. То есть это категория информационная, а не материальная или духовная. Просто часть информации направлена на деятельность, преобразующую мир предметов, а часть – на поддержание и развитие самого общества, на взаимодействие членов общества. Археология и нацелена на выявление следов опыта, то есть культуры. Антропология занята совсем иным – биологией, но через неё тоже проходят следы былого опыта, как и через любые науки о человеке.

Но не такая уж большая часть опыта археологизируется, то есть оставляет читаемые следы. Тем не менее это именно следы культуры. В том, что нам удаётся уловить, отпечаталась общая для данного сообщества информация – значит, мы имеем дело именно с культурой. Язык – часть культуры. В нём – тоже следы связей и наследие опыта. Если мы обнаруживаем параллелизм в изменениях признаков, передаваемых через обучение, мы можем быть уверены, что те, кого мы изучаем, друг друга понимали. Язык мы не видим, но видим следы его применения – циркуляцию информации. Культура не создаётся – она существует, меняясь. У этноса нет начала – это вечное продолжение, хотя возникают ситуации быстрых изменений, чаще всего – это результат включения в существующую культуру крупных массивов информации другой культуры. Определения этноса как саморазвивающейся системы с избирательными связями было бы достаточно, если бы не добавился список конкретных признаков. Но культуры, развиваясь, претерпевают такие изменения, что списки признаков обрываются. Наша задача – выяснить условия, обстоятельства трансформации.

Этнос и есть среда циркуляции информации – от предков к потомкам и между современниками. Выяснить структуру общностей и характер их контактов – это и есть задача археологического исследования. Культуру каждый усваивает в общении. Оно происходит во младенчестве – в пределах семьи, в детстве – в общине, в подростковом возрасте – в сообществе общин и лишь по достижении социального статуса взрослого – в контактных межэтнических и профессиональных связях. То есть объективно есть разные возрастные уровни культуры. То же наблюдается и в усвоении языка, разные пласты которого соответствуют разным возрастным стадиям: на первом-втором году усваивается фонетика, на втором-пятом – грамматика и первичный – бытовой и семейный – состав лексики. Профессиональная терминология никак не может обозначать или доказывать родство языков. Она легко заимствуется в контактах и легко утрачивается и заменяется.

Определять этнос и культуру через перечень признаков бесполезно – они только описывают явление, а полнота описания переменна и ситуационна. Признаки меняются, а этносы остаются и проявляются с новым набором признаков. Количественное определение сохранения элементов – субъективно и ситуационно. Одни и те же признаки могут быть и значимыми, и второстепенными, и вовсе не значащими. Но что остаётся – это прохождение членов социума через один и тот же опыт. То есть можно говорить о тождестве этноса и культуры.

Через структуру синхронных археологических культур мы узнаём и этническую карту, и характер межэтнических отношений. Диахронные исследования позволяют прослеживать их генезис, следы былого общего опыта. Можем ли мы фиксировать иные, кроме этнических, связи? Да. Но были ли устойчивыми связи не этнические? Они обладали тенденцией к развитию в этническое единство, но для реализации её требуется или очень высокая интенсивность связей, которой не было в первобытности, или тысячелетия. В первобытности единственная форма поддержания реальных социальных связей – это результат выполнения взаимных обязательств, вытекающих из родственных или ритуализированных отношений.

Но культура ещё делится на субкультуры, отражающие структурированность общества. Древнейшее разделение по гендерному признаку восходит к биологии, на него наслаивается бытовая специализация. Разделение труда образует иррациональную сакральную субкультуру, которая требует тоже особых психофизических свойств. Затем формируется субкультура управления, которая требует лидерских качеств, далее – профессиональные субкультуры. Следы конкретных субкультур фиксируют содержание связей, определяют, в чём именно культуры общались.

Древнейшее разделение труда – по гендерному признаку – открывает возможность непосредственно фиксировать систему родственных связей. Экзогамия вынуждает искать брачных партнёров не только в своём племени, хотя большая часть таких связей замыкается именно в племени. Родственные же связи охватывали почти все строго обязательные социальные связи – предписанные обязанности и права. Общая культура включает и общие предания. Так что даже те социальные связи, которые не являются биологически родственными, приобретали и сохраняли форму и титул вплоть до позднего Средневековья, а где-то и до наших дней как проекция родовых связей и ими освящены.

Керамика как область женской субкультуры позволяет прослеживать такие связи. Примеры участия мужчин в изготовлении керамики нисколько не меняют это деление – они относятся к ремесленному производству, а значит – к межобщинным связям, которые входили в мужскую субкультуру и не имеют отношения к первобытности. Даже такие виды традиционной женской деятельности, как шитьё одежды и приготовление пищи, попадая в межобщинную сферу, становятся деятельностью мужской.

Высказывается предположение, что внутриплеменные нормы предписывали женщинам в изготовлении посуды определённые каноны, которым она должна была учиться в новом обществе. Но это утверждение ни на чём не основано, кроме авторских взглядов. Впитывание любых культурных влияний, которое отмечено для зауральского неолита, – показатель отсутствия в этой среде регуляции, требующей безукоснительного соблюдения традиционных форм вне пределов своей субкультуры. Вряд ли мужчина мог вмешиваться в то, чем ведала женская субкультура, а в составе женщин каждой конкретной общины были представительницы разных родов и племён. То же самое наблюдается в волосовской культуре, где изготовители керамики принимают в свою орнаментальную систему новации от иноплеменниц.

Появление керамики – новация в культуре. Она сама не совершала революцию в хозяйстве и образе жизни, но появлялась вне зоны её зарождения уже как посуда – информационное заимствование, прошедшее стадии изобретения, выработки приёмов изготовления и пользования в тех областях, где оседлость уже начала формироваться, то есть заимствовалась обществами там и тогда, где и когда её применение как посуды становилось рационально. Это никак не показатель миграции, если под миграцией предполагать перемещение группы, способной сохранять свою культуру. Но стремительность, с какой распространялись эти новации на общества, где оседлость только начинает формироваться, показывает, что к этому моменту связи пронизывали все культуры. Различия в древнейшей керамике указывают на разные начальные центры формирования керамического культурного комплекса, от которых тянутся цепочки связей. Различимы балканско-днепровский путь, куда входит и тип Котчище, донско-средневолжский и прикаспийско-обский.

Амплитуда этих связей может быть зафиксирована, когда начали формироваться заметные локальные особенности керамической культуры. Территория архаичной льяловской керамики охватывает Волго-Окский регион, бассейн праВолги, Карелию, Вычегду, Суру, Верхний Дон, Сейм, но совершенно не достигает Валдая и Камы. И всюду это – кратковременные небольшие стоянки, отражающие образ жизни примерно такой же, как в мезолите. Дальнейшее развитие льяловской культуры приводит ко всё большему обособлению локальных вариантов, но не к изоляции. Больше того, некоторые локальные варианты характеризует регулярная связь с чуждой культурой: валдайско-моложские, московско-белёвские связи создают специфику локальных вариантов.

Каждый сосуд – это комплекс синхронно бытовавших навыков и представлений. Керамика отразила характер взаимоотношений разных культур, передававших друг другу эти комплексы по системам родственных связей через переход женщин в инокультурную среду. Находя на поселении типичные инокультурные сосуды, мы можем говорить о непосредственном контакте, о присутствии тут иноплемённых женщин. Могут быть зафиксированы случаи импорта конкретных сосудов по использованию чуждой глины. Другой вариант – использование местной глины, а то и местных технологий – показывает адаптацию их в первом поколении. Степень комплексности признаков показывает степень растворённости пришлой культуры в местной среде. Повторяемость сочетаний указывает на сохранение памяти о пришлой культуре. Хаотичный разброс признаков показывает, что она перестала считаться экзотикой и полностью освоена местной культурой. Это требовало смены нескольких поколений.

В конце четвертого тысячелетия до нашей эры льяловская культура покидает большую часть своих территорий, часть её общин обнаружена на периферии ареала – на Дону, в Карелии. Ранее я предполагал, что произошло их вытеснение волосовцами, но наблюдения над характером слоёв указывают, что волосовцы приходят после некоторого перерыва, когда край оставался незаселённым. Режим озёр в волосовское время был иным, чем во время обитания здесь льяловцев. Какое-то время сосуществуют с общинами волосовской культуры некоторые льяловские локальные варианты.

Вторая половина третьего тысячелетия до нашей эры – время сосуществования на одной территории волосовцев и фатьяновцев. Если ранняя группа фатьяновцев, оставившая могильники типа Ханёвского, – это, по-видимому, след разового вторжения среднеднепровцев в один из районов волосовской территории, набег, когда они пытались не контактировать с аборигенами, то поздняя – или серия таких набегов, или попытка захвата территории. Фатьяновские комплексы появляются непосредственно на волосовских поселениях, там же – их могилы, но стоянки на реках указывают на совершенно иной тип хозяйства – это пастушеские лагеря, летники. Следов зимних поселений пока нет, так что остаётся вариант истолкования таких лагерей как следы летних кочёвок на север. Но места стоянок после пребывания на них фатьяновцев снова занимают волосовцы.

Следов взаимовлияния этих культур нет ни в фатьяновской, ни в волосовской. Ничто не заимствовано. Это возможно при враждебных отношениях, когда любой намёк на чужую культуру указывает на присутствие врага. После ош-пандинского этапа фатьяновцев в Волго-Окском междуречье нет. Но они оставили следы за Окой – в Рязанской, Пензенской областях и далее обнаруживаются уже в составе родственной балановской культуры; резко возросло количество памятников, и появляются городища.

Иного рода следы показывают контакт волосовцев с катакомбниками. Возможно, он не был прямым, передающей культурой могла быть иванобугорская или примокшанская, хотя бесспорные катакомбные сосуды первого поколения есть непосредственно на Оке. Похоже, что шагарская культура связана с группой носителей примокшанской культуры, смешавшейся с местными волосовцами. Компактность центрально-мещёрской группы указывает на вероятность такого вторжения.

Катакомбной экспансии нет – на триста километров от Оки нет катакомбных погребений, но катакомбные сосуды есть. При этом полностью отсутствуют керамические ритуальные сложно орнаментированные формы сосудов, орнаменты – самые простые и массовые. То есть перенос информации от катакомбной культуры редуцированный, не включает сакральную часть. Это можно истолковать как присутствие тут катакомбных женщин, но не проходивших посвящение в эту часть культуры, – женщин юного возраста. Это похоже на умыкание жён без поддерживания связей с благоприобретёнными родичами. Но, с другой стороны, волосовская керамика изредка, но встречается на реках Воронеж и Десна, и тоже в простейших формах.

Характерно, что сосуды с катакомбными орнаментами – в основном мелкие, наиболее тщательно орнаментированные, но формы их вполне волосовские. То есть иноплеменницам не возбранялось орнаментировать посуду по-своему, но в быту она должна была обладать стандартными функциональными качествами. Приобретая новые элементы, местная культура оставалась прежней. При этом не заимствуются никакие компоненты мужской субкультуры – ни металл, ни оружие, ни скотоводство, ни ритуальный комплекс.

Это обнаруживается не только в волосовской среде. Лапчатая верхнеднепровская керамика, появляясь на реке Воронеж, могла получать вполне катакомбный орнаментальный шнуровой поясок на венчике.

В конце волосовского времени по территории волосовской культуры прокатывается миграция верхнеднепровской культуры. Она фиксируется как появление чистых небольших комплексов на реках. В озёрной системе Маслова болота они побывали, оставив братскую могилу, тогда, когда волосовцы её уже покинули. На крупных волосовских поселениях появляются смешанные волосовско-верхнеднепровские комплексы, которые определены как дубровичская культура. Лапчатая керамика на Оке смешивается не столько с волосовской, сколько с имеркской. В Языково также идёт ассимиляция пришельцев, но здесь же волосовская керамическая традиция смешивается и с ивановобугорской.

Лёгкость растворения в волосовской, на Оке – в имеркской среде верхнеднепровских мигрантов определяется тем, что их родство уходит в предшествовавшие тысячелетия. Различия валдайской, руднянской, неманской культур очень невелики, их специфические черты легко пересекают границы, и эти культуры можно рассматривать как локальные варианты одной. В состав группы, впервые занявшей Маслово болото после льяловцев, входили и верхнеднепровцы при преобладании валдайцев или мало от них отличимых людей руднянской культуры. В керамике имеркской культуры тоже обнаруживаются признаки, восходящие к днепро-донецкой культуре. Включение культурно близких, как и по уровню развития, верхнеднепровцев происходило не во всех локальных группах волосовской культуры и не меняло её характера.

Сложнее ситуация с имеркско-волосовскими отношениями. В Ибердусе на Средней Оке имеркская культура сменяет волосовскую, при этом никаких следов их взаимодействия нет. Наблюдается смешение волосовской с имеркской культурой в комплексе Волгапино, но это не волго-окское волосово, а средневолжское, имеющее иное происхождение, и его надо рассматривать как иную культуру. Имеркская знакома с металлом, но образ жизни и тип хозяйства – те же, что у волосовцев. Только через имеркскую культуру в волосовскую керамическую традицию могли проникнуть плоское дно, наплыв с внутренней стороны венчика и Г-образный венчик. То есть новации из родственной среды принимаются, но принципиально ситуация не меняется.

Трансформация волосовской культуры происходит тогда, когда она приняла в свою среду не отдельных представителей чуждой или родственной культуры, а группы мигрантов с иным уровнем развития, – знакомых с металлом, скотоводством, – связанных друг с другом единством происхождения, то есть такие, которые могли быть носителями иной культурной системы. Речь идёт о вторжении носителей культуры фатьяноидной, или чирковской, керамики. Эта взаимосвязанность создавала в волосовской среде новые системные связи, способные при усвоении иной формы хозяйства кардинально менять собственную культуру, принимать культуру более продвинутого меньшинства. Произошли смена типов керамики, усвоение, пусть местами и с компромиссом, функционально новых типов, орнаментальной системы; меняется и становится второстепенной частью культуры каменная техника. Появление сетчатой фактуры на сосудах, формы которых заимствованы у пришельцев, – это своеобразный компромисс двух орнаментальных систем.

Фатьяноиды-сейминцы пришли на волосовские поселения с Оки, будучи вытесненными земледельцами-поздняковцами. Часть их вошла в состав поздняковцев, но, по-видимому, большинство было принято волосовцами, став одним из двух главных компонентов культуры сетчатой керамики. То, что в составе поздняковской оказался тот же самый компонент, сыграло определяющую роль в дальнейшей интеграции культуры сетчатой керамики, полностью унаследовавшей волосовскую территорию.

В составе поздняковских комплексов регулярно присутствуют балановские и иванобугорские сосуды как свидетельства контакта первого поколения, катакомбные признаки в них входят как уже ассимилированные. Далее появляются абашевские, как первого поколения, так и уже гибридные. Волосовские признаки улавливаются с трудом. Сетчатые в составе поздняковских комплексов проявляются как контактные, не смешанные. Но затем поздняковские группы оказываются в районах, где сетчатая керамика уже давно существует. Проникновение поздняковцев в лесную зону имело место и как переселение целостных групп, что отражено в виде чистых комплексов Щербинино – на Клязьме, Сокольское два – на Волге, но в основном в виде индивидуальных контактов.

Такие вторжения на территорию, малоперспективную для земледелия, фиксируются на стадии существования керамики покровского типа, встречающейся в поздняковских комплексах. Она же обязательно присутствует в комплексах поздняковской в глубине территории сетчатой керамики. И далее поздняковская легко смешивается с сетчатой. Полагаю, это стало возможным по той причине, что и в поздняковской, и в культуре сетчатой керамики был общий компонент – фатьяноидно-сетчатой керамики. Исход поздняковских групп в неблагоприятную для земледелия среду мог быть вынужденным, и принудить их могла экспансия носителей срубной культуры, которая не имеет отношения к начальным стадиям формирования поздняковской культуры.

Поздняковские и фатьяноидные компоненты широко расходятся по всей территории культуры сетчатой керамики, вплоть до Финляндии и Карелии. Их присутствие там истолковывают как ананьинские влияния, но это всё те же поздняковцы, которые породнились с сетчатниками. Никакой ананьинской миграции на северо-запад не было – были системы связей, которые пронизывали всю лесную зону. Липовка один и Песошня один содержат полный набор сосудов, которые относят к ананьинским.

Не стоит преувеличивать влияние срубной культуры. Во второй половине второго тысячелетия до нашей эры сетчатая и штрихованная керамика в лесной зоне приобретает форму горшков со скошенным наружу венчиком с карнизом, орнаментацию редкими ямочно-жемчужными поясками по тулову. Эти элементы – общие для срубных, приказанских, аким-сергеевских, воронежских и бондарихинских типов керамики. Различия заключаются в количестве сетчатых сосудов и сосудов с яйцевидным дном. Но эти же типы сосудов могут быть обнаружены в любом многослойном памятнике Волго-Окского региона – установление родственных связей между культурами разного происхождения создавало условия для их культурной интеграции.

Сущность этноса – это его культура в форме социального опыта. Археологическая культура – это то, что осталось от бывшей культуры, и задача состоит в том, чтобы выявить социальные единства – общины, племена, этносы, – в которых циркулировал этот опыт. Культуры не возникают, а существуют, взаимодействуя и изменяясь, и это является предметом этнической истории. Керамика как сфера женской субкультуры позволяет выявлять существование брачных коммуникаций, которые пронизывали всю Восточную Европу из-за малой плотности населения. Генетическая близость работала избирательно и способствовала полноте усвоения инноваций, но не приводила к трансформации культуры.

Близость не всегда была определяющей – волосовская и фатьяновская культуры, занимающие одну и ту же территорию, оставались враждебными и не влияли друг на друга. Но принятие мигрантов из лесостепи в волосовскую культуру привело к культурной трансформации и формированию культуры сетчатой керамики. Позже наличие взаимных этнических компонентов, то есть семейных отношений, привело к возможности инфильтрации на север групп из лесостепной зоны в поздняковской культуре.