Российская советская этногенетическая школа крупнейшая в мире по объему выполненных конкретных и обобщающих работ, методологической оснащенности и тотальности охвата источников. В восемнадцатом веке концептуальная палитра этногенеза стала одним из первых достижений формирующейся в России науки этнографии. В периоды кризиса, например в разгар кампании травли этнографии в начале тысяча девятьсот тридцатых годов, именно платформа этногенеза послужила убежищем для отечественной науки о народах. И до сих пор тема этногенеза не теряет своей актуальности ни на персональном, ни на региональном, ни на глобальном уровнях. Особой ценностью для этногенеза обладают самые ранние гипотезы, которые нередко считаются наивными и устаревшими, но по правилам герменевтики и феноменологии они ближе духу времени исследуемой эпохи. Представленные в статье концепции чем-то напоминают карточный пасьянс: это не просто набор догадок, а расклад, который может сложиться в композицию. Метафора пасьянса подкрепляется тем, что речь идет не о разборе, а о сборе: этногенез не столько обособление народа, сколько обретение им места в многонародном сообществе, этноценозе. Штучного этногенеза не бывает он всегда полиэтничен. Правильнее видеть в нем не расхождение, а схождение; при этом схождение следует понимать не как унификацию, а как распределение между народами жизненного и деятельностного пространств при сохранении и даже усилении их этнической самобытности. Иначе говоря, содержание этногенеза состоит в сложении устойчивого этноценоза с распределением этнокультурных ниш и ролей.
Страсть историков к поиску древних корней Блок называл идолом истоков, манией происхождения и эмбриогеническим наваждением; пагубность этой страсти состоит в том, что она подменяет происхождением суть явлений. Малиновский, в свою очередь, считал исторические реконструкции бесполезными, потому что они остаются гипотезами и ничего не объясняют в теперешнем положении вещей: реконструкция прошлого, будучи интересной в историческом и теоретическом аспектах, не содержит практических указаний для настоящего и будущего.
Если западные антропологи ведут речь об элементах культуры, то российские этнографы претендуют на изучение происхождения целых народов. Здесь проходит водораздел между западной антропологией и российской этнографией: главным героем первой выступает универсальный человек и человечество как сообщество людей, второй народ и человечество как сообщество народов. Российское народоведение сложилось в восемнадцатом веке, на век раньше западной антропологии и, будучи почвенной для России наукой, доныне, хотя и не без колебаний, сохраняет свои исходные установки. Более того, в кризисные моменты, например в разгар кампании идеологической и физической травли этнографии в начале тысяча девятьсот тридцатых годов, эта платформа послужила убежищем отечественной науки о народах: именно этногенез оказался спасительной темой, под сенью которой в союзе с археологией, лингвистикой и физической антропологией выжила и восстановилась советская этнография, достигнув пика этногенетической эйфории в работах Толстова, Токарева, Чернецова, Долгих, Гумилева, Алексеева и других. Этот период в истории отечественной науки можно назвать эпохой этногенеза.
Западные коллеги вполголоса иронизируют по поводу увлеченности российских советских этнографов сюжетами этногенеза и этнической истории. Эта разность во вкусах и предпочтениях отражает особенности ценностных установок, а не стадию развития науки вообще стадиальность удобный эволюционистский прием расстановки народов и стран по ступеням дикости, варварства и цивилизации на пирамиде прогресса, увенчанной европейскими образцами. В постсоветское время, когда на Западе этничность отошла в тень идеологий глобализма, милленаризма, евроинтеграции, плавильного котла и других, Россию озарил фейерверк вспышек этничности и разнообразных национализмов. У науки о народах разъехались ноги: с одной стороны, действительность показывала резкий рост актуальности этнических национальных, националистических вопросов, с другой хлынувшая на просторы России западная универсальная антропология вместо ответов на эти вопросы отторгала этничность и клеймила ее как нечто вроде родимого пятна социализма или причисляла к разряду воображаемых явлений. На самом деле советская иллюзия растворения этничности в новой исторической общности советский народ сменилась конструктивистской иллюзией воображаемости этничности. До сих пор эта смута в умах мешает воспринять концепцию многонародности как почвенную национальную идею и конкурентное преимущество России. Между тем для отечественного народоведения этногенез и этноистория во все времена были особым профильным знанием, полем актуальных изысканий и достижений на фоне пестрой мозаики мировой антропологии.
Гумилев называл этногенезом все, что происходит с народом этносом, от возникновения до исчезновения, включая фазы подъема, акмэ, надлома, инерции, обскурации, а также всевозможные этнические взрывы и преобразования. В восприятии этноса как организма, по Гумилеву, цикл этногенеза составляет около тысячи двухсот лет срок, за который генерирующие народ пассионарии нарождаются и уничтожаются. Сложность этногенеза усугубляется тем, что помимо этноса формируются иные формы сообществ, вроде суперэтноса и субэтноса.
Алексеев, посвятивший этногенезу специальную монографию, понимал под ним совокупность исторических явлений и процессов, которые имеют место в ходе формирования того или иного народа и приводят к окончательному сложению его этнического лица. Не вполне, правда, понятно, как представлял себе физический антрополог Алексеев лицо народа, которое к тому же изменялось под воздействием этнических процессов. Подобно Гумилеву и в полемике с ним Алексеев насыщал концепцию этногенеза понятиями с префиксами супер и суб: в его тезаурусе ключевыми значениями наделялись субстрат и суперстрат, соседствующие с этногенетическими деревьями, ветвями, кустами, пучками и компонентами. Впрочем, обилие терминологии добавило этногенезу не ясности, а лишнего веса; кроме того, к середине тысяча девятьсот восьмидесятых эта концепция выглядела устало, что не в последнюю очередь связано с провозглашением брежневской Конституцией тысяча девятьсот семьдесят седьмого года новой исторической общности советский народ, претендовавшей на замещение этничности.
В западной антропологии понятие этногенез если и используется, то нередко в кавычках и по большей части применительно к древности если не считать его аналогом конструктивистского нациестроительства. Например, Гиллет полагает, что теория этногенеза позволяет видеть движущую силу транзита от Античности к Средневековью не в экономике, религии или войне, а в этничности. При этом, правда, автор приписывает изобретение термина немецкому медиевисту Венксусу, издавшему в тысяча девятьсот шестьдесят первом году книгу Формирование племен и конституция: становление раннесредневековых родов, хотя в России это понятие было в ходу с дореволюционных времен: Могилянский упоминал этногенезис в дискуссии тысяча девятьсот шестнадцатого года; термин этногония использовал Марр для построения всеобщей схемы происхождения и стадиального развития языков; с его благословения археолого-этнографическое совещание тысяча девятьсот тридцать второго года определило процесс этногенезиса и расселения этнических и национальных групп одним из приоритетов исследований. Погружению этнографов в тематику этногенеза с середины тысяча девятьсот тридцатых сопутствовала идеологическая борьба с арийской, миграционистской и другими теориями, актуализировавшими древности в тысяча девятьсот тридцать шестом году по инициативе академика Готье началось издание многотомной Древней истории народов СССР. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году на междисциплинарном совещании в Государственной академии истории материальной культуры была учреждена Комиссия по проблемам этногенеза под председательством Удальцова. В тысяча девятьсот сороковых годах последовала серия публикаций по этногенезу за авторством Прокофьева, Чернецова, Токарева, Удальцова и других. Тон в этногенетических исследованиях задавали советские археологи-автохтонисты, сражавшиеся с немцами-миграционистами в споре за пространство прагерманских и праславянских племен Европы.
Российская советская этногенетическая школа крупнейшая в мире по объему выполненных конкретных и обобщающих работ, методологической оснащенности и тотальности охвата источников. В этом смысле она представляет собой, если угодно, национальное достояние и мощный информационный ресурс. Что бы ни говорили критики мании происхождения, тема этногенеза и этнических корней не теряет своей актуальности ни на персональном, ни на региональном, ни на глобальном уровнях.
В сравнении с другими разделами этнографии этногенез пылкая тема: иногда арена происхождения напоминает боксерский ринг. Трудно представить, чтобы подобные страсти кипели по поводу жилища, одежды, пищи или погребального обряда если только не в связи с тем же этногенезом. Порой нелегко определить, откуда исходит этот жар из живущей в каждом человеке детской тяги к первоначалам или из взрослого конструирования идентичности. В каком-то смысле идол происхождения гуманитарный инстинкт самопознания, отчетливо выраженный в мифологии и фольклоре. Кроме того, споры о происхождении подогреваются политиками и активистами, когда речь заходит о правах на землю и ресурсы, статусе коренного народа или наследии великих предков.
Мне с юности знакомо увлечение происхождением я вырос в эпоху этногенеза и до сих пор не представляю себе этнографии без этногенеза и этноистории. Правда, с годами былые страсти остыли и накопился опыт сопоставления разных взглядов, в том числе посредством методологического маневра с использованием ящика с инструментами, благодаря чему у тематики происхождения обозначились новые перспективы. Долгие годы работая над разными сюжетами происхождения самодийцев и угров, я не стремился дать общую сводку этногенетических подходов. Сегодня я такую задачу ставлю, но не в формате всё обо всём или поиска исхода откуда есть пошла, а с прицелом на наиболее значимые, на мой взгляд, ракурсы этногенеза: истоки самобытности коренных народов и генезис этноценоза, в котором каждый народ занимает свою нишу и обладает своей ролью в межэтническом разделении труда и пространства.
**ЧАСТЬ 2**
Эти характеристики обычно если и учитываются, то косвенно на фоне локализации и датировок миграций и контактов, хотя на самом деле они-то и составляют смысл народообразования.
Для сближения источников и их толкования я, с одной стороны, фокусирую внимание на самом позднем периоде праистории условном рубеже первого и второго тысячелетий, когда уже просматриваются контуры ныне здравствующих этнических сообществ, с другой в историографическом обзоре первостепенное внимание уделяю самым ранним гипотезам. Нередко они считаются наивными и устаревшими, однако именно их бесхитростная прямота обладает особой ценностью. Первые версии происхождения основаны на прямых свидетельствах и живых преданиях, запечатлевших в себе мотивы и атмосферу Средневековья. По правилам герменевтики и феноменологии они ближе духу времени исследуемой эпохи, тогда как новейшие концепции, с виду мастеровитые, иногда совершенно оторваны от праисторической реальности.
Первым вызовом, на который пришлось отвечать средневековым историкам и географам, было соотношение севера и юга в расположении летописных угров югров. Если не считать фрагментов хроник со ссылками на пассажи Мефодия Патарского об изгнании и заточении нечистых народов, то первый связный рассказ о происхождении и движении угров-югров обнаруживается в Трактате о двух Сарматиях Матвея Меховского тысяча пятьсот двадцать первого года:
Югры вышли из Югры, самой северной и холодной скифской земли у Северного океана, отстоящей от Московии, города москов, на пятьсот больших германских миль к северо-востоку; пошли на юг через равнины и прибыли в область готтов в Скифии, где ныне живут татары чагадайские или заволжские. Они подавили численностью готтов и выгнали их из Готтии в Сарматию. Когда югры утвердились там и чрезвычайно размножились, они, услышав однажды от охотников, перешедших реки Волгу и Танаис в погоне за ланью, что земля сарматов сравнительно наиболее плодородна в Европе и мягче климатом, переплыли массой вышесказанные реки, разбили сарматов и русских и, двинувшись вслед за готтами, воевали с ними в Мизии и Фракии и победили их. Придя в Паннонию, они остановились там восхищенные почвой, вином и плодородием страны.
Югры названы по имени скифской области Югры, откуда они происходят и откуда вышли; богемы, поляки и славы до сих пор называют их гуграми, другие гугнами, а в конце концов они стали называться унгары венгры... у югров в Венгрии и у тех, что живут в Скифии в Югре, один и тот же язык, та же речь, то же самое резкое произношение. Однако венгры в Паннонии христиане, более культурны и во всех отношениях более богаты, югры же в Скифии до сих пор идолопоклонники и дикари... Югра самая северная страна... В Югре есть горы, покрытые густым лесом, но это пологие и легкодоступные горы средней величины и высоты, скалистые и утесистые, как и везде по северному краю земли у Северного океана. Югры ловят моржей, и их зубы посылают в Московию, а затем к туркам и татарам.
Югры в скифской Югре не возделывают полей, не сеют, не имеют ни хлеба, ни вина, ни пива, ведут жалкую жизнь в лесах и подземных норах, питаясь рыбой и дичью, которых там много, пьют воду, одеваются в шкуры, сшивая вместе шкуры разных животных: волка, оленя, лисицы, куницы и прочих. Таким образом скудная это область у Северного полюса.
Первоначальный смысл названия угры югра йура восходит, вероятно, к тюркскому наименованию племен Десяти стрел Оногур он десять, огур стрела, кочевавших в европейских степях в пятом десятом веках. Варианты огласовки названия зависели от того, на каком языке излагались сведения об этом народе и его частях. По-южнорусски по-киевски тюркское имя огур было озвучено как угры. В северорусскую новгородскую лексику оно могло попасть через пермян коми в варианте йöгр, как коми до сих пор называют манси, и обрести звучание югра. Впрочем, в разных летописных списках Югра и Угра чередуются, а по-арабски название приобрело огласовку Йура.
Самым ранним в арабо-персидских источниках упоминанием народа Йура считается его описание в книге Геодезия хорезмийца Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед ал-Бируни тысяча двадцать пятого года:
Жители, находящиеся за серединой седьмого климата, немногочисленны и подобны дикарям. Крайний пункт, где они сообща живут, страна Йура. К ней идут из страны Ису в течение двенадцати дней, а к Ису из Булгара в течение двадцати дней. Они передвигаются на деревянных санях, в которые погружают припасы и которые тащат либо сами, либо их собаки, а также на других скользящих приспособлениях, сделанных из кости, которые они привязывают к ногам и с их помощью покрывают большие расстояния в короткие сроки. Жители Йуры из-за их дикости и пугливости торгуют так: они оставляют товары в каком-нибудь месте и удаляются от него.
В книге Канон Мас'уда тысяча тридцать шестого года Бируни среди вписанных в таблицу координат разных территорий обозначил и чащобы Йуры, а они дикие, торгуют, не показываясь то есть место немой торговли с народом Йура шестьдесят три градуса восточной долготы и шестьдесят семь градусов тридцать минут северной широты. В той же таблице даны и координаты народа местности Унгра южных угров пятьдесят восемь градусов восточной долготы и сорок восемь градусов двадцать минут северной широты. При всей условности расчетов Бируни, который пользовался чужими картами, а не собственными замерами, его координаты для Югры и Унгры вполне соотносимы с их историческими территориями.
Первым сводом данных о происхождении народов Урала и Западной Сибири можно считать труд Витсена Северная и Восточная Тартария тысяча шестьсот девяносто второго года, представляющий собой комментарий к карте Тартарии. На карте Витсена Югория расположена между Пермией и Самоедией, к западу от Урала. По комментариям в книге область Югория, Юргечи, Югорши находится близ реки Вычегды, притока Двины; московиты думают, что венгры происходят из этой области, а также и из Перми, потому что этот народ и народ Венгрии очень сходны между собою и по характеру, и по нравам. В Югории, помимо прочих, живут югорские самоеды. По другим сведениям, Югория распространяется и на восточную сторону, где течет река Обь, и там тоже живут самоеды. С Пермью связан исход не только венгров, но и остяков:
Говорят, остяки вышли из Перми и Зыряни. Они до сих пор все были язычниками. Но были крещены... часть из них остались язычниками и ушли, покинув свое отечество, и поселились на Оби, Иртыше, вблизи Сургута и Кети, оставаясь в своем неверии, почему и получили название остяки, что на народном языке значит как бы сбежавшие варвары.
Витсен не только отметил миграции венгров на запад и остяков на восток, но и обозначил экохозяйственные особенности народов, впервые представив картину разделения труда и пространства ниш в этноценозе между уграми и самодийцами:
Вогулы живут охотой, стрельбой из лука. Главная дичь это лоси. Эти животные там встречаются в изобилии. Мясо их разрезают на длинные куски и сушат, вешая вокруг домов, не обращая внимания на то, идет ли дождь и не гниет ли оно.
Остяки живут на берегах многих рек, которые впадают в Обь, и в густых лесах. Они питаются только свежей рыбой, но вместо хлеба едят к тому же еще сушеную рыбу. Да, даже их одежда, шляпы, обувь и вся домашняя утварь сделаны из рыбьей кожи и рыбьей кости, так что справедливо их называют: рыбоеды... Они кочуют по внутренним водам в бесчисленных лодках.
Самоеды кочуют большими группами, едят животных, которых ловят... Их богатство состоит из оленей. Они переезжают с места на место, и хотя остаются в одном краю, не имеют постоянного жилища ни зимой, ни летом... У них большие стада оленей, и настолько ручные, что на свист подходят к руке и даже позволяют себя попарно запрягать в сани, которые быстро, как ветер, несут, пробегая по двадцать немецких миль в день... Бывает, что выходят на охоту с домашними оленями, запряженными в саночки. Они бегают так быстро, что догоняют диких оленей, в которых мужчина, стоя в санках и управляя ими ногой, стреляет из лука.
Страленберг Табберт, пленный шведский офицер, участвовавший в тысяча семьсот двадцатом тысяча семьсот двадцать первом годах в сибирской экспедиции Мессершмидта, по возвращении домой в тысяча семьсот тридцатом году опубликовал в Стокгольме книгу Северная и восточная часть Европы и Азии. В отличие от Витсена, использовавшего чужие сведения, Страленберг опирался на собственные наблюдения и беседы с жителями Сибири. Слово остяк, как он узнал, происходит от татарского иштек, уштек, причем оно в ходу у русских, а сами остяки называют себя хондиху. От нарымских и томских остяков, а также тех канских татар, которые еще помнят самоедский язык, он услышал предание о том, что их предки пришли на юг Сибири с севера, из Земли Суоми, Сауомис Сембла Финляндии или Лапландии.
Другой полтавский пленник, полковник армии Мазепы Новицкий, участвовал в миссии сибирского апостола Филофея Лещинского и смотрел на сибирскую реальность глазами крестителя. Он не только изучал, но и поучал, за что и был убит остяками. История остяков и вогулов в его трактовке густо окрашена религиозными тонами: переселение остяков из-за Урала виделось ему следствием бегства язычников от крестителя Перми Стефана, а обособление локальных групп влияния соседей-иноверцев, прежде всего татар-мусульман. Впрочем, несмотря на религиозную аранжировку, Новицкий представил подлинные, им самим полученные сведения, имеющие ключевое значение для этнической истории; в частности, судя по его данным, в начале восемнадцатого века были еще свежи воспоминания о массовой миграции язычников из Перми на Обь с указанием точного адреса переселения вождя мятежников, кудесника Пама, в Атлым:
Юрты некия, нарыцаемыя Атлым, его же мнять от повествования древних тамошних жителей быти населенна Пансотником, кудесником неким, иже со святым Стефаном, епископом Пермским, препирашеся от зловерия своего; последи же побежден в злочестии своем убежа с Перму за Камень, в Сиберскую страну и ту поселися.
До остяков на Оби обитала чудь: здревле бо здес вниз по Оби и всей стране жителствоваше народ Чютцкий, а одержимые мраком идольским остяки бежали в эти полунощные страны из Перми Великой, укрываясь от проповедника и просветителя Стефана. Переселенцы до сих пор пермским глаголют наречием, хотя остяки отдаленных областей зело измениша язык свой под влиянием татар на Иртыше или Пегой орды на Оби. Синхронно со Страленбергом и независимо от него Новицкий отмечает, что себя остяки называют Хондия или Кондия, а прозвище остяки дали им русские и тут Новицкий включает миссионерскую логику либо за то, что они оказались останками язычников, либо потому, что они рыбоядцы и во устах их, яко ости рибные.
Участник Академического отряда Великой Северной экспедиции, историограф Академии наук и художеств Миллер в ходе своего десятилетнего путешествия по Сибири часто обращался к книге Страленберга и был знаком с материалами Новицкого по компилятивной статье Мюллера, опубликованной в Гамбурге в тысяча семьсот двадцать первом году. Имея возможность проверить данные предшественников, Миллер подтвердил сведения Витсена и Новицкого о бегстве язычников от крещения из Перми на Обь: неслучайно у этих обских остяков найдено много идолов, про которых они рассказывают, что эти идолы привезены ими из Пермской земли.
К построениям Страленберга Миллер относится взыскательно если не сказать придирчиво, всякий раз подвергая их ревизии. Единственное, что он безоговорочно подтверждает, татарские корни названия остяк: по его данным, иштяками сибирские татары называли всех своих северных соседей. Далее начинаются расхождения: в отличие от Страленберга, Миллер считает остяков не единым народом, а разделенным на группы: обские остяки называют себя Асс-ях, сургутские Ханти-ях, ваховские Курух-ях орловые люди.
Неприятие вызывает у Миллера рассуждение Страленберга о том, что живущие около Томска остяки будто бы сами о себе объявляют, что они происходят из земли Сауомис, то есть Финляндии... Совершенно непонятно, как мог Страленберг найти приведенный выше рассказ среди томских остяков. Со своей стороны, я должен сказать, что я тщетно расспрашивал их о земле Сауомис. При этом Миллер обращает внимание на особенность томских остяков: Стоит только обратить внимание на их язык, и тогда станет ясно, что они вместе с нарымскими остяками составляют особый народ, совершенно отличающийся от сургутских, тобольских и березовских остяков, и, наоборот, имеют большое сходство с самоедами.
Продолжением этногенетических размышлений Миллера стала книга Сибирская история немецкое издание тысяча семьсот шестьдесят восьмого года, русское тысяча семьсот семьдесят четвертого года его сменщика в Великой Северной экспедиции Фишера.
**ЧАСТЬ 3**
Историография пестрит суждениями о нем как бледной тени Миллера, а о Сибирской истории как примитивном сокращении Истории Сибирского царства Миллера. На самом деле у Фишера есть как собственный девятилетний опыт экспедиционной работы в Сибири, так и свой подкупающий ясностью стиль изложения. Во всяком случае он преуспел в четкости формулировок идей о происхождении, как он выражался, старобытных народов Сибири, например: И так полагаем мы, что древние Югры суть праотцы нынешних Венгров... Югры будучи выгнаны соседями своими Печенегами из прежних жилищ, поселились в Паннонии.
Фишер продолжил критику гипотезы Страленберга о финской лапландской прародине самоедов и томских остяков, предложив обратную версию их происхождения с юга на север:
Страленберг, имеющий в исследовании происхождения имен и сродства народов по большей части странные замыслы, содержит по-видимому сие мнение, что не токмо вся Самоядь, но и живущие около городов Нарыма, Томска и Красноярска так называемые Остяки, так же и народы у рек Кана и Маны, которые говорят не татарским языком, происходят от финнов.
Может статься, что Остяки у Тома, и живущие у рек Кана и Маны Камаши с пустозерскою или югорскою Самоядью одного происхождения; ибо они имеют почти половину одинаковых слов с ними. Но я не соглашаюсь на его мнение, чтобы они от Ледовитого моря преселились в южные страны; а наипаче думаю, что они древние и первоначальные жители средней части нынешней Сибири, и что таким образом не они отделены от Самояди, но наипаче Самоядь может почесться за отделенные от них поколения, которые, боясь Татар и наипаче Киргизов, которые нападают на них неприятельски, вышли оттуда к Ледовитому морю, а остальные приведены в рабское состояние. Таким образом заняты конечно берега Ледовитого моря, которые иначе для ужасной стужи и совершенного неплодородия может быть вечно остались бы в запустении.
Впрочем, название самоядь Фишер все же связывает с саамами лопарями, из чего как будто следует их этногенетическая близость:
Происхождение имени Самоядь должно выводить из лапландского языка. Лапландцы называют себя Саме, или Сабме, а землю свою Самеядна. В древние времена Лапландцов и Самоядь почитали всеконечно за один народ; они по малой мере были соседи между собою, и носили одинаковое платье: на различие языков не так прилежно взирали иностранные, как некоторые сначала не знали ни слова ни того, ни другого языка. Следовательно, либо иностранные у города Архангельского, либо Россияне сами имя Самеядна переменили в Самоядь и дали его соседям Лапландцов, мезенским и пустозерским диким туземцам.
За плеядой первооткрывателей пришло поколение систематизаторов, представленное именами академиков Петербургской академии наук Паллас, Георги, Лепехин, Зуев, Озерецковский и другие, изыскания которых строились на столь же длительных экспедициях. В обобщающем труде Георги Описание всех в Российском государстве обитающих народов первом опыте этнографической систематики представлен свод данных о происхождении самодийских и угорских народов:
Вогуличи, коих собственное имя есть Мансы, произошли от финского племени; и хотя язык их заимствует начало свое от финского, однако, кроме весьма разнообразных наречий, заключает в себе столь много собственного, что по справедливости особливым считается языком. Они обитают в западной, а еще больше в восточной лесами изобильной части северных Уральских гор, около рек Камы и Иртыша; да Выше Соли Камской и Верхотурья по близости рек Колвы, Вишуры и Тавды. В сих местах, по собственным их преданиям, живут они издревле, как то и повествованиями подтверждается.
Отяков... Вогуличи называют Мансами сие последнее наименование есть и самих Вогулич название... Татары, покоря Сибирь под иго свое до утверждения еще в оной Российского владычества, называли природных тамошних жителей ругательным словом Уштяки, сиречь, необходительные, дикие люди. Название это превратили россияне в слово Отяк, и разумеют под оным трех как по происхождению, так и по языку разных народов хантов, селькупов и кетов... опасность крещения в тысяча триста семьдесят втором году побудила около сего времени и большую половину Пермяков и Зирян, в Великой Пермии живших, покинуть привольные свои на западной стороне Уральских гор места и перейти в суровые северные около реки Оби страны, где они теперь от Кондярей не отличаются, но вместе с оными называются Отяками.
Семоядь. Красноярские остатки народов, о коих упомянуто в описании татарских народов, как-то Койбал, Маторов, Тубинцов, Камачинцов, Каракассов и Саятов... Вероятно, кажется, что они во время побега своей братии в склонившиеся больше на север пустыни остались у победоносных Татар в их жилищах или скопились из спасавшихся бегством от жестокосердости Татар... Семояди называются сами Нинечами людьми и Хозовами мужами. Ежели слово Семоядь произведено от финского языка, то происходит оно, может быть, от Самеандны, названия Лопарской стороны, или от слова Соома, болото, потому что в пустынях их есть обширные болота.
Относительно хантов остяков Георги вносит новые интонации в уже известные сюжеты: заявляет о татарском иге в Сибири и ругательном смысле слова уштяк остяк по какой-то причине у Георги в этом названии выпадает с и остается отяк, обращает внимание на присутствие самоедов у Сургута и несправедливость именования их остяками, отмечает приобщение к остякам бежавших от крещения на Обь пермяков и зырян, приводит, хотя и не комментирует, примечательный факт именования вогулами манси что указывает на их близость, если не единство. В миграциях самодийцев Георги видит решающую роль татар, а в их названии самоядью саамов лопарей или финнов.
Оглядываясь в целом на восемнадцатый век, можно заключить, что концептуальная палитра этногенеза была одним из первых достижений формирующейся в России науки этнографии. Размах этнических связей угров и самодийцев в пространстве от Скандинавии до Саян, с одной стороны, породил некоторые разночтения например, относительно южных самодийцев, с другой наметил контуры сложных связей между народами уральской и алтайской языковых семей. По существу, две базовые концепции происхождения самодийских народов северная Страленберга и южная Фишера появились в науке восемнадцатого века. Основная теория происхождения югров угров в области Югорских гор Урала сложилась еще раньше на летописных свидетельствах девятого одиннадцатого веков. Здесь же, на Урале и к западу от него, помещали общую прародину финно-угров Шлецер и Клапрот. Все последующие открытия и догадки были лишь дополнениями к этой базовой картине самодийского и угорского этногенеза.
Впечатляющие достижения раннего народоведения восемнадцатого века и публикация многотомных сводных трудов породили синдром насыщения и несколько умерили творческий пыл российских исследователей. Изменилась и повестка: вместо общих картин многонародности империи, воспроизводившихся уже по большей части в компилятивном стиле, обострилось внимание к прикладным темам, например обычному праву народов Сибири в связи с подготовкой Устава об управлении инородцев. Дроблению тематики способствовала и специализация наук, и появление исследовательских и просветительских обществ, в том числе Русского географического общества с его областными отделениями. На этом фоне ярче других в финно-угроведении девятнадцатого века выглядели исследования финских и венгерских ученых, увлеченных поиском этнических корней и основ самобытности своих стран.
В тысяча восемьсот тридцатые годы Финляндию охватила националистическая фенномания, выросшая под девизом Борьба за финский язык. Кульминацией этого филологического нациестроительства стала публикация в тысяча восемьсот тридцать пятом году Лённротом карело-финского эпоса Калевала, имевшая огромный резонанс в Финляндии и переросшая в стремление убедить мир в величии финской культуры. Для этого на шведский язык Калевалу переводил Кастрен, на венгерский Регули. Этим двоим и суждено было выступить главными персонажами взлета финно-угроведения.
Кастрен и Регули чем-то схожи: оба были последователями Лённрота Кастрен к тому же провел с ним три года в Лапландии, преуспели в освоении бесписьменных языков, совершили выдающиеся по своей сложности и результативности путешествия, открыв финно-угорский мир науке и общественности. В свои экспедиции они отправились почти синхронно, в тысяча восемьсот сорок третьем году, и их маршруты пересеклись в марте тысяча восемьсот сорок четвертого года они встретились в Тобольске. Оба скоропостижно умерли в возрасте тридцати девяти лет Кастрен в тысяча восемьсот пятьдесят втором году, Регули в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, не успев обработать собранные материалы и не написав обобщающих трудов. Кастрен был на шесть лет старше и ощутимо повлиял на Регули, когда тот оказался в Гельсингфорсе в тысяча восемьсот тридцать девятом году, и в настрое на поездку в Петербург и Сибирь, и в предпочтении теории южносибирского происхождения финно-угров и самодийцев.
Мотивация Кастрена к грандиозному исследовательскому путешествию исходила из стремления показать причастность финнов к мировой истории. Иронично глядя на привязанность соотечественников к своему маленькому мирку, он рисовал в своем воображении огромный евразийский мир, в котором вперемешку бурлили судьбы гуннов, китайцев, монголов и древних финнов. Узнав из книги Клапрота о затерянных в глубинах Азии на Алтае самоедах, он предположил, что там же следует искать корни финнов. Так был проложен маршрут экспедиции для поиска азиатских корней финнов и установления их родства с татарами, монголами и китайцами. По ходу поездки Кастрен предвкушал открытия, подтверждающие причастность финнов к великим восточным цивилизациям и миграциям:
Наш язык и наша древнейшая история находятся в самой тесной связи с языком и с историей татар и монголов, а может быть, и тибетян, и китайцев;
Я смотрю на китайцев довольно благосклонно, и если б принадлежал к числу сильных мира сего, то составил бы родословную и доказал бы, что финны и китайцы происходят от одного и того же предка;
Мало-помалу нам надо свыкаться с мыслью, что мы потомки презренных монголов;
Кучум-хан и его царство единственное финское царство, которое когда-либо существовало.
Основанием теории азиатского происхождения финнов служили для Кастрена не только финно-тюркские языковые параллели, но и картина расселения финно-угорских и самодийских племен в пространстве от Северной Европы до Южной Сибири. Цепь финских и пермских языков и народов, растянувшуюся от Скандинавии до Урала, продолжают к востоку сибирские угры; по северу от Беломорья до Таймыра лежат земли самоедов, уходящие вдоль Енисея далеко на юг, к Алтаю и Саянам, где финно-угро-самодийское пространство вплотную смыкается с тюрко-монгольским. Эта цепь представлялась Кастрену следами грандиозной миграции древних финнов с Алтая в Европу. Приближаясь к Алтаю, он ожидал открытия финской прародины.
Миг настал Кастрен достиг населенных тюрками и южными самоедами долин Алтая и Саян. Однако желанное открытие ускользало, будто мираж. Кастрен пробрался в самые глухие селения, раскопал несколько курганов, с риском ареста пересек китайскую границу, но следов древних финнов не обнаружил. Лишь на Нерчинском руднике он отыскал кротких и работящих финнов-каторжан. На запрос Европеуса Нет ли в настоящее время финских племен во Внутренней Азии Кастрен односложно ответил нет.
За отсутствием на Алтае древних финнов Кастрену оставалось довольствоваться присутствием в Южной Сибири самоедов: Через сродство с самоедами финны неоспоримо связуются с алтайскими народами. Происхождение самоедов интересовало Кастрена прежде всего в контексте этногенеза финнов, и самоедскому племени отводилась роль среднего звена, которое, с одной стороны, находится в родстве с финским, с другой стороны, с монгольским семейством народов. Поскольку Кастрен предполагал происхождение финнов от монголов, а не наоборот, то и древние самоеды должны были мигрировать из Сибири в Европу. Так состоялось утверждение южносибирской концепции происхождения самодийцев: что самоеды вышли с Алтая это не подлежит никакому сомнению... А так как финны сродственны с самоедами, то, естественно, должны иметь и одну с ними прародину.
Как ни упорствовал Кастрен, факты оказались упрямее: идея азиатского происхождения финнов отошла в архив науки, и сегодня ее называют этноромантической теорией о финском роде. Однако ее вспомогательное звено южносибирская версия происхождения самодийцев продолжает жить в трудах последователей Кастрена.
Если Кастрен больше внимания уделял самодийцам, то Регули уграм. В тысяча восемьсот сорок третьем тысяча восемьсот сорок пятом годах Регули совершил путешествие через Пермь на Обь и до Карского моря и за полтора года работы среди обских угров собрал данные о родстве венгерского языка с мансийским и хантыйским; особенно явственно обозначилась венгерско-мансийская языковая близость, подтверждаемая словником из двух тысяч шестисот общих слов. Отправляясь в поездку, Регули придерживался концепции Кастрена о происхождении финно-угров и самодийцев с алтайской прародины, где наши отцы, как алтайские сойоты, были храбрым конным народом; расселяясь вдоль Оби и Иртыша на север и запад, предки финно-угров постепенно утратили конное хозяйство, превратившись в новых природно-географических условиях в охотников и рыболовов. По возвращении из экспедиции Регули резко сменил интонации: о финно-угорском родстве в это время он высказывался уже несколько отстраненно, и в тысяча восемьсот пятидесятом году в своей академической речи заявил, что венгерский язык родствен монгольскому и среднеазиатским языкам. В то время в Венгрии господствовало убеждение в родстве венгерского языка с тюркскими, и лишь годы спустя в ходе языковедческих баталий, известных как тюрко-угорские войны, усилиями Буденца верх одержала финно-угорская позиция.
**ЧАСТЬ 4**
Лингвисты часто и справедливо делают акцент на различии истории народов и истории языков, хотя иногда это обособление создает эффект отрыва от почвы. Истории и этнографии ближе лингвистика, ориентированная не на математические просчеты формализованных данных вроде глоттохронологии, рассчитывающей равномерное и прямолинейное расхождение языков, без учета иных сценариев и не на конструирование гипотетических праформ, а на привязку к реальной этнической и экологической почве этимологии, топонимии, биогеографии. В числе наиболее заметных концептуальных новаций в языкознании девятнадцатого века, после работ Пикте, можно назвать метод лингвистической палеонтологии, позволяющий реконструировать языковую праисторию и историю народов путем сопоставления слов и вещей, в том числе названий животных и растений с ареалами их распространения.
Применение этого метода в уралистике, начиная с Доннера, позволило определить наборы слов, общие для уральских, финно-угорских, угорских и самодийских языков, на основе чего обозначились ареалы общих названий животных и растений. Первым открытием этого ряда стала пара смежных по значению слов мед и пчела, что усилило позиции сторонников расположения уральской прародины к западу от Урала Средняя Волга знаменита пчеловодством, а в Сибирь мед и пчел завезли лишь в конце восемнадцатого века. К ним добавился ёж, который не водится восточнее Урала. Правда, нашелся аргумент и в пользу восточной версии: общеуральским оказалось название сибирского кедра, распространенного в Сибири и лишь небольшим выступом выходящего к западу от Урала в верховьях Камы и Печоры.
Лингвистическая палеонтология предоставляет аргументы в пользу расположения прафинно-угорской прародины как на Средней Волге Кеппен, Сетяля, Койстинен, Жираи, Тойвонен, так и на Урале Паасонен, Шебештьен и в Сибири Хелимский, Напольских, что лишний раз подтверждает условность палеолингвистических реконструкций. Напольских восточным краем уральской прародины представляет Байкал, верховья Лены и Витима. Между тем, словами Хайду, азиатская теория Кастрена и Видемана, державшаяся на признании языкового и расового родства уральских и алтайских народов, давно отошла в прошлое, поскольку рухнула основная опора представлений Кастрена и его единомышленников идея о возникновении алтайских и уральских языков путем ветвления одного общего праязыка.
Угорская прародина с позиций лингвистической палеонтологии локализуется вокруг Урала, распространяясь на степь благодаря общей для угров терминологии коневодства, притом что и венгры вошли в историю в облике всадников, и у обских угров конь играет особую роль в мифах и ритуалах. Прародина самодийцев обозначается зоной западносибирской темнохвойной тайги, маркируемой соответствующей лексикой: ель, кедровая сосна, сосна, пихта и другие. По реконструкции Хелимского, во второй половине первого тысячелетия до нашей эры прародина самодийцев располагалась между Средней Обью и Енисеем, ориентировочно вокруг треугольника Томск Красноярск Енисейск. Территория поздней самодийской прародины могла включать, полностью или частично, Северный Алтай, Присаянье, территории к востоку от Среднего Енисея, бассейны Сыма и Ваха. Из этого Обь-Енисейского очага, по мысли Хелимского в развитие сценария Фишера, в первые века нашей эры самодийцы расселились на север и на юг либо под давлением гуннов, либо благодаря появлению в самодийской среде неких предпосылок для активной экспансии развитие транспортного оленеводства. Правда, применительно к предшествующей эпохе Хелимский поддержал предложенную Хайду реконструкцию уральской прародины к северу от Среднего Урала, между нижним течением Оби и истоками Печоры, восточный фланг которой занимали предки самодийцев. Получается замысловато: изначально в шестом четвертом тысячелетиях до нашей эры древние самодийцы жили на севере Урала в междуречье Печоры и Оби, затем почему-то сдвинулись к Алтаю, в междуречье Оби и Енисея, после чего гонимые гуннами или несомые оленями вернулись на исходную позицию.
Среди лингвистов есть сторонники противоположной концепции этногенеза по сценарию Страленберга. Бубрих считал самодийские языки ближе к западным финским, чем к восточным пермским и угорским. Эта близость идет вразрез с версией южносибирского саянского происхождения самоедов: Достоверные факты регистрируют передвижение групп самоедов не от Саян по Енисею и дальше на запад, а в обратном направлении.
По материалам топонимии Дульзон заключил, что на юго-востоке Западной Сибири Алтае и Саянах ненцы никогда не жили, а пришли в Сибирь с севера Восточной Европы. Угры пришли в Сибирь с запада от Урала сравнительно недавно; последним актом в их передвижении на восток был переход с Иртыша на Васюган, где до них проживали селькупы. На Средней Оби области реликтовых ненецких названий до хантов проживали ненцы. С той же Средней Оби самодийцы поднялись к верховьям Енисея, в Южную Сибирь, где стали южносамодийскими племенами, и случилось это не позднее пятого века нашей эры.
Выдающийся этнограф, лингвист и основоположник западносибирской археологии Чернецов полагал, что предки угров и самодийцев составляли в эпоху неолита урало-сибирский этнокультурный ареал, располагавшийся в Зауралье. В среднем неолите они заселили низовья Иртыша и Оби, откуда движение направилось на запад и восток, достигая Енисея. Предки угров обособились в пространстве от Урала до Иртыша, предки самодийцев восточнее, от Иртыша до Среднего и Верхнего Енисея. В дальнейшем только южные угры и самоеды выступают с определенным этническим лицом, тогда как вся территория лесной полосы и далее на север до арктического побережья представляла область расселения смешанных племен. В их составе на дальнем севере преобладал палеоазиатский элемент, в тайге и на хребте уральский. Эти смешанные урало-палеоазиаты и заполнили собой на три тысячелетия, от каменного века до железного, просторы тайги и тундры Западной Сибири.
Вторая часть схемы Чернецова отличается от первой, как день и ночь. Собственно с нее и начинается этногенез в Северном Приобье, куда в раннем железном веке приходят угры-савыры сипыры и создают яркую усть-полуйскую культуру. За сто сто пятьдесят лет они покоряют огромные пространства Нижнего Приобья, которое отныне из территории смешанных племен превращается в монолитную этнокультурную общность предков угров, после чего развитие сложившейся во втором веке нашей эры нижнеобской культуры древних хантов на протяжении почти целого тысячелетия не нарушалось никакими заметными посторонними воздействиями.
Главными героями реконструкции Чернецова стали угры, тогда как самодийцы остались без археологии, вернее, им было отведено место на далекой южной периферии Приобья. Угорский облик нижнеобской культуры первого тысячелетия нашей эры подчеркивается тем, что первый ее этап назван ярсалинским по местонахождению трех предметов на юге Ямала, где исторически живут ненцы. В схеме Чернецова ненцам для массовой миграции в тундру отведено узкое временное окно десятый век. Почему не раньше и не позже? Потому что в одиннадцатом веке их уже застал на полунощных странах отрок новгородца Гюряты.
Косарев заполнил лакуну, которую у Чернецова представляли собой смешанные племена эпохи неолита и раннего металла. Территорией расселения древнейших самодийцев Косарев определил лесную зону Восточной Европы, откуда носители гребенчато-ямочных орнаментальных традиций в позднем неолите распространились в Зауралье, а в бронзовом веке еще дальше на восток, в том числе в Нарымское Приобье. Ареной угорского этногенеза являлся в то время Южный Урал.
В схеме Косарева урало-сибирские территории распределены на самодийский северо-восток и угорский юго-запад. Он допускает миграции не только с юга на север, но и в обратном направлении. С неолита до финала бронзы север Западной Сибири осваивали носители гребенчато-ямочной керамики, связанные с древним самодийским этносом. Их преемники, оставившие памятники гамаюнской и атлымской культур, в начале первого тысячелетия до нашей эры продвинулись с севера на юг вплоть до предтаежного Зауралья и Обь-Иртышья. Движение с юга на север характерно для древних угров, которые к рубежу эр достигают низовьев Оби, и усть-полуйская культура демонстрирует возрастающую угризацию. Дальнейший этногенез Приобья, в том числе продвижение самодийцев на север в конце первого тысячелетия нашей эры, Косарев оставляет в редакции Чернецова, что диссонирует с предшествующим сценарием: получается, что самодийцы мигрировали туда, где обитали с глубокой древности.
Могильников выразил осторожный скепсис относительно гвоздя схемы Чернецова миграции на дальний север южных угров-савыров: Отсутствие на усть-полуйских памятниках характерной для саргатской и гороховской лесостепных культур керамики исключает возможность проникновения из лесостепи в Нижнее Приобье значительных масс населения во второй половине первого тысячелетия до нашей эры. По поводу допущения Мошинской возможности передвижения на север населения из Верхнего Прииртышья он высказался еще категоричнее: Вероятность такой дальней миграции была вообще мала, так как верхнеиртышское население было отделено от лесного Обь-Иртышья обширным пространством лесостепи, довольно плотно заселенной этносом саргатской культуры. Вместе с тем, подобно Чернецову, основную часть средневековых культур усть-полуйскую, вагильскую, нижнеобские Могильников считает угорскими, относя к самодийским лишь кулайско-саровскую традицию и заполярных сихиртя; даже вожпайские памятники, часть которых находится на Таймыре, он приписывает восточным хантам.
Гипотетическое переселение самодийцев-ненцев с юга на север через Среднее Приобье и Обь-Енисейское междуречье Могильников датирует кинтусовским временем девятым двенадцатым веками, хотя археологических следов этого движения нет. Более того, специфические особенности культуры самодийцев в Нижнем Приобье пока не выявлены напомню еще раз: речь идет о предках самого многочисленного народа Российского Севера. Для описания массовой миграции на север самодийцев сквозь сургутских хантов автор использует слово инфильтрация просачивание, что больше напоминает археологический юмор, чем историческую реальность.
Существенное обновление археологической картины этногенеза связано с исследованием открытой Чернецовым кулайской самодийской культуры. Чиндина создала впечатляющую концепцию ее тысячелетнего развития с шестого века до нашей эры по пятый век нашей эры: сложившись в Сургутско-Нарымском Приобье, она сначала на васюганском этапе, шестой второй века до нашей эры расширилась к югу, охватив Томское Приобье, затем на саровском этапе, первый век до нашей эры пятый век нашей эры достигла Верхней Оби, а в северном направлении распространилась до Обской губы, включая Нижнее Приобье и низовья Таза. В итоге сложилась огромная кулайская общность с центром в Среднем Приобье и локальными вариантами на юге и севере.
Что могло стать причиной столь обширной экспансии кулайской культуры? Чиндина объясняет ее резонансом разнообразных факторов: экологическим кризисом, развитием технологий, демографическим взрывом и военизацией жизни. Не исключено, что последний играл ключевую роль: война стала играть большую роль в жизни кулайцев, возможно, это был политический союз. Что подвигло развивавших скотоводство и искавших путей к сырьевым центрам меди кулайцев пуститься в дальний путь к низовьям Оби? В том, как Чиндиной рисуется маршрут движения со Средней Оби и Прииртышья в низовья Оби, и в скорости колонизации за два столетия виден почерк Чернецова, только на сей раз в роли конкистадоров выступают не угры-савыры, а самодийцы-кулайцы.
Молодин располагает очаги этногенеза угров и самодийцев в эпоху раннего железа на Средней Оби и Алтае. Кулайскую культуру он, в отличие от Чернецова и Чиндиной, атрибутирует как угорскую по двум основным признакам: наличию коневодства и фигурного штампа в орнаментации керамики характерного для орнамента хантов и манси. В сценарии Молодина центром сложения угорского этноса оказывается Томско-Нарымское Приобье, откуда на рубеже второго первого веков до нашей эры началось расселение угров на север в Нижнее Приобье и запад Среднее Приирышье. Следующая по хронологии за кулайской средневековая рёлкинская культура представляется ему угро-самодийской, сочетающей местные угорские и привнесенные с Верхнего Приобья самодийские черты, характерные для новочекинской, богочановской и одинцовской верхнеобской культур.
Самодийский этногенез Молодин связывает с каракольской культурой поздней бронзы на Алтае, преемницами которой в раннескифское время стали пазырыкская и кара-кобинская культуры Горного Алтая. Одним из оснований самодийской наряду с иранской идентификации пазырыкской культуры послужили данные генетики, согласно которым в генофонде северных селькупов имеются представительные группы митотипов, структурно сходные со всеми тремя пазырыкскими метотипами. Таким образом, митохондриальный генофонд самодийцев по структуре наиболее близок к обнаруженному набору вариантов митохондриальной ДНК пазырыкцев. По данным генетического анализа, самодийцы проживали на Горном Алтае с середины первого тысячелетия до нашей эры. Самодийское присутствие обнаруживается и в таежных культурах к северу от Алтая большереченской и кижировской, и к востоку, вплоть до Тывы саглынская культура и Монголии улангомская культура.
На рубеже третьего второго веков до нашей эры под ударами гуннов, двигавшихся из Центральной Азии на север, часть пазырыкцев была вынуждена покинуть исконные территории Горного Алтая и мигрировать на север через зоны обитания родственного самодийского населения большереченцев и кижировцев. В дальнейшем к миграции на север вдоль Оби в таежную зону присоединились носители большереченской и кижировской культур. В таежном Приобье переселенцы продвинулись на территорию угорской кулайской культуры, а в Барабе смешались с населением саргатской культуры. Это была первая волна миграции самодийского и ирано-самодийского населения на север. Вторая волна миграции была связана с носителями таштыкской, частично самодийской, культуры, двигавшейся из Минусинской котловины на север в первом втором веках нашей эры с ней, вероятно, связано распространение из Присаянья на север Сибири оленеводства. Третья переселенческая самодийская волна пришлась на десятый век, когда под давлением тюрок часть саянского населения продвинулась на Чулым и Верхний Енисей.
**ЧАСТЬ 5**
Этногенез угорских народов по версии Молодина связан с культурами эпохи ранней и развитой бронзы самусьско-сейминской, андроновской и, видимо, не в последнюю очередь карасукской. На последнее обстоятельство, в частности, указывает распространение карасукской бронзы на территории Западной Сибири преимущественно в зонах проживания угорских народностей манси и ханты, то есть бассейн Тобола, Северное и Среднее Зауралье, низовья Иртыша, бассейны Конды и Демьянки. Окончательное становление угорской общности произошло в эпоху раннего железа, что проявилось сначала в формировании кулайской, а затем рёлкинской культур. Лингвистическая параллель распределения пракарасукских и праугорских древностей есть попытка обоснования теории о том, что пракарасукский язык был праугорским.
Саянская модель с его автохтонистскими или, вернее, на местном субстрате основанными версиями этногенеза угров и самодийцев сложилась на том же самом основании, что и предшествовавший сценарий Кастрена. По признанию Молодина, все попытки связать ранних предков самодийских народов с ареалом сибирской тайги, опираясь на данные археологии, не дали ощутимого результата. Если и угорские, и самодийские древности обнаруживаются на Алтае и в Саянах, а в тайге их не видно, то нет иного выхода, как отправить на саянскую прародину обе ветви. Иначе говоря, археология дает однозначный ответ на вопрос, где нет, но не дает ответа, где есть, поэтому версию, где есть, приходится корректировать данными других дисциплин.
Чернецов давно уже сетовал на то, что создатели каждой новой концепции этнической принадлежности древних культур выдвигают аргументы в пользу своей концепции, старательно отмалчиваясь по поводу фактов, не вписывающихся в нее. Эта печальная традиция процветает и поныне. Например, трудно ответить на вопрос, почему авторы саянской модели локализуют протоугров где угодно в Зауралье, Приобье, на Алтае, но только не на территории, куда ведут топонимические и иные следы венгерских племен, то есть на Урале. Остяцкая топонимия и венгерские предания о Великой Венгрии, возводимой к территории Волжской Булгарии, подходят скорее для локализации Югрии древних угров на западном склоне Урала, чем в казахстанских степях, которые древние мадьяры пересекли быстро и, главное, после угорско-угорского уже венгро-угорского контакта, когда финно-угорская общность давно распалась. Подобные несоответствия сами по себе не опровергают саянскую гипотезу, но заставляют более гибко к ней относиться.
В последнее время возобладало мнение, что прародиной ранних самодийцев была средняя тайга Западной Сибири, откуда в начале эры произошла миграция части их предков на юг, а впоследствии обратное движение. Сдержанный анализ проблемы углем Троицкой на материалах Новосибирского Приобья подводит к выводу, что археология пока не дает однозначных ответов, но несовпадение кулайских и саровских памятников с ареалом сохранившегося селькупского фольклора говорит скорее о том, что здесь, в Нижнем и Среднем Приобье, у самодийцев была их вторая родина, не обязательно первая. В дискуссии неоднократно поднимался вопрос: почему кулайская культура, бывшая на подъеме в рубежный период, вдруг резко пошла на спад и практически исчезла в пятом веке нашей эры? Первое объяснение экологический кризис и массовые миграции выглядит малоубедительным. Второе массовое таяние в среде пришлых кочевников демографически более правдоподобно. Видимо, ни завоевания, ни кризисы не заставили бы кулайцев оставить благодатное Среднее Приобье, но таежные охотники, пересев на коней, вполне могли быстро перекочевать в степь.
Посмотрим на археологическую картину севернее Средней Оби: на Нижней Оби, Таймыре, Ямале, Енисее. Первые два века нашей эры, ознаменованные расцветом усть-полуйской культуры в низовьях Оби, прошли без участия кулайцев, что странно, если допустить стремительное движение кулайцев до Полярного круга. С третьего века картина меняется: на обе Обские губы и Надым хлынули кулайцы, на полуострова Ямал и Гыдан, Таз и Нижний Енисей энцы южные самоедцы, откуда-то со стороны Томска мигрировали поздние сипыры, разнесшие до Болыпеземельской тундры котельную посуду с фигурно-штампованной орнаментацией. Вот здесь как раз и вырисовывается приблизительная схема, условно напоминающая ту, которую вывела Чиндина для саровского кулайского этапа: двинувшиеся по Тазу энцы могли пронести отдельные элементы культуры саровского типа с Верхней Оби до Полярного круга.
Такие же необычные вещи примерно в то же время оказались в бассейне Печоры. Впрочем, параллели южным самодийцам энцам здесь обнаруживаются гораздо раньше: элементы саровских и энецких типов, похожие на печорские того же времени, появились в том самом центре, куда по мысли Мошинской была прародина усть-полуйцев. По реконструкции Федоровой, селькупы и энцы вышли с южной прародины на Верхнем Енисее, где с первых веков нашей эры локализуется культура таштыкского типа с ярко выраженными самодийскими чертами, оттуда в седьмом восьмом веках двинулись до низовьев Оби, откуда в девятом десятом веках добрались до полярного побережья. Они ассимилировали коренное угорское и юкагирское население, принеся в Заполярье традицию орнаментики, коневодства, оленеводства, антропоморфные маски и другие таежные приметы. Первая волна таштыкцев двигалась на низовья Оби через Томское и Нарымское Приобье, вторая через Туруханск и Мангазею на Таз и далее на Ямал и Гыдан. Третья волна пошла от таежной части бассейна Енисея на Таймыр и дальше на запад, до Большеземельской тундры.
Серьезной проблемой в саянском проекте становится запаздывание археологически засвидетельствованных миграций на север, начало которых со второго третьего веков нашей эры слишком поздно для формирования северосамодийских тундровых народов. Каменный инвентарь полуйской культуры, в сравнении с южносибирским, выглядит настолько самостоятельным, что это никак не укладывается ни в какие рамки влияния с юга. Полнокровное присутствие в нижнеобской культуре пятого девятого веков керамики с гребенчато-ямочным орнаментом, напоминающей таковую восточноевропейской культуры раннего неолита, а также аналогии каменных печаток Приобья с неолитической керамикой Русской равнины указывают на давние или недавние связи Нижнего Приобья с западными источниками. Северные мотивы нижнеобской культуры до такой степени выразительны, что их едва ли возможно отнести на счет местного субстрата или очередной волны с юга.
Выше было упомянуто прибытие в Арктику нового населения около трехсот лет назад. Откуда пришли в тундру ненцы и нганасаны, ставшие спустя несколько веков типичными тундровиками? Южные координаты Югры у ал-Бируни подсказывают возможность локализации угорских территорий на широте Тобольска и южнее. Древние названия народов часто оказываются стойкими, а Югра один из устойчивых топонимов, через который проходит следующая дорожка. Около тысячного года Югрой называли северных иноязычных соседей Северо-Восточной Руси, занимавших территорию к востоку от Мезени и Печоры до Уральских гор и далее за Урал. К пятнадцатому веку Югра сдвинулась к устью Оби и далее на восток. К семнадцатому веку Югра это уже Кондинское княжество на Конде Обском притоке, а также разбросанные островки югорских вогуличей от Ханты-Мансийска до Сургута, от Сосьвы до Ваха. В восемнадцатом веке с титула Петра Первого князь Югорский Югра исчезает, уступая место более емкой Сибири.
Здесь вырисовывается своеобразное зеркало знаменитого татаро-монгольского нашествия: татары двигались с востока на запад, угры с запада на восток. Если бы имелись письменные данные, фиксирующие происходившую миграцию, ее можно было бы назвать Великим угорским переселением народов. Правда, учитывая, что на протяжении целого тысячелетия сместились только Уральские горы и Обь, это переселение во времени было чрезмерно растянуто: со средней скоростью не более километра в год или около тридцати километров на поколение. Такую скорость едва ли можно назвать большой, но, с другой стороны, и остановкой ее не назовешь, поскольку, как ясно из документов семнадцатого восемнадцатого веков, наиболее стойкие группы остяков и вогулов продолжали движение на восток еще два века назад.
В контексте обозначившейся угорской миграции с запада на восток обращу внимание на дату начала производства железа в Предуралье, куда сырье и технология пришли из Скифии. Производство на Урале железа началось в шестом веке до нашей эры и постепенно распространилось на восток, прежде всего на Верхнюю Каму, где с ананьинцами связано появление пьяноборской культуры, а затем и еще дальше на восток в Зауралье. По-видимому, не ранее рубежа эр, железоделательное производство появилось и на Средней Оби, о чем свидетельствуют находки железных изделий в Томском Приобье. Учитывая технологический приоритет железа, его распространение из Предуралья на восток создавало мощный потенциал для одновременной трансляции языка, культуры и популяции, продукции и идей, обозначая, по существу, волну угорского этногенеза.
Чернецов подчеркивал глубину родства пьяноборья и бассейна Камы с Зауральем. Пьяноборское население с территории Среднего Прикамья переселилось в Зауралье и, смешавшись с зауральским населением, образовало новую этническую группу, которая дала начало тому более позднему населению, представленному памятниками раннего железного века в Приобье, которое обычно считается угорским. Последующая, первых веков нашей эры, миграция угорского населения на север могла стать одним из источников нижнеобской культуры.
Хотя генезис усть-полуйской культуры остается неясным, по мнению Могильникова, ее металлургическая основа прикамская. Троицкая высказала предположение, что в конце эпохи раннего железа, на рубеже эр, в Нижнем Приобье произошел вклад со стороны угров, в первую очередь предков манси с территории Среднего Зауралья. Косвенным подтверждением его может служить введение воздуходувных мехов в металлургию Среднего и Нижнего Приобья. Ведь по легендам ханты и манси, меха в металлообработку впервые ввел Эква-пырищ, сын верховного бога Нуми-Торума, который якобы пришел с запада из предгорий Урала, с Конды или из района Березова. Ареал усть-полуйской культуры рубежа эр в восьми девяти случаях из десяти совпадает с районами, где во второй половине шестнадцатого первой половине семнадцатого веков проживали остяки и вогулы. Такая географическая преемственность вкупе с археологическими данными дает основание считать усть-полуйцев предками современных хантов и манси.
Таким образом, возможная прародина угров и дальнейший маршрут их миграции располагались не на Алтае, а на западном склоне Уральских гор. Отсюда они, постепенно перемещаясь на восток, расселились на Средней Оби и в ее низовьях, после чего начали осваивать и юг Сибири, прежде всего лесостепные районы. На этом фоне становится понятным южносибирский отпечаток на обских уграх. Не будучи южанами в начале биографии, обские угры позже, как и древние венгры, могли испытывать влияние Саяно-Алтая. Свидетельством этому служит обнаруженная в венгерском языке иранская лексика, к которой прибавилось множество заимствований из тюркских языков. Ключевым элементом этой передачи от южан к северянам было коневодство. Каждому из ранних исследователей бросалось в глаза то обстоятельство, что на севере, где отсутствуют условия для коневодства, оно у угров получило широкое распространение и особый ритуальный смысл. Коневодство в облике культа коня выступает специфическим маркером угорского этноса в Северном Приобье и на Урале. В культуре обских угров есть специфический элемент, роднящий их с южными соседями: это южные традиции в мифологии, искусстве и ремесле. По-видимому, именно здесь проходит граница между автохтонной угорской основой Севера и алтайскими ее новациями. Обская Югра, в частности кулайская культура, стала привлекательной для скотоводов благодаря не только запасам меди, но и наличию пастбищ в приречных поймах.
В тринадцатом четырнадцатом веках лесостепная и степная зоны Зауралья были заняты кочевыми тюркоязычными племенами, оттеснившими в тайгу коренных угров и самодийцев. В шестнадцатом семнадцатом веках главные перемены на юге Обь-Иртышья связаны с падением Сибирского ханства и приходом русских, что повлекло за собой кардинальную трансформацию этнической карты. Еще в двенадцатом тринадцатом веках угорские народы занимали к востоку от Урала огромные пространства от полярной тундры до лесостепи. Затем под ударами золотоордынских войск основная масса угров была оттеснена к северу. Присутствие угров, особенно манси, в степях и лесостепях Южной Сибири и Северного Казахстана отмечено в топонимике до Барабы, Кузнецкой и Минусинской котловин. Можно признать, что не только древние мадьяры, хотя и преимущественно они, но и многие другие угорские группы отправились вслед за скифами, савроматами и гуннами в дальний путь от Урала в приаральские и прикаспийские степи и далее на запад.
Археологические материалы не дают оснований поддержать алтайские привязки прародины угров. Зато в угорской миграции из Предуралья на восток, подкрепленной технологией железа, находится объяснение и замедленной скорости расселения угров, и ареальному расхождению обских угров и венгров, и временному диапазону угорской общности. Поскольку угры пришли в тайгу, где меха были лучше, чем в степи, охота на пушного зверя стала одним из основных их занятий, хотя изобилие в таежных реках рыбы позволяло часть года прожить без участия в охоте. Наконец, если угорская прародина локализовалась к западу от Урала, становится понятной южная граница самодийской прародины на Средней Оби, где формировалась кулайская культура. Видимо, алтайская проекция возникла благодаря тому, что самодийцы, продвигаясь на юг, прибыли к горам немного раньше, чем угры. Возможность установления непосредственных контактов между угорскими и финно-пермскими, а через них и прибалтийско-финскими народами гораздо выше в случае, если древние угры жили на западных склонах Урала, а не на южносибирских горах.
**ЧАСТЬ 6**
Что касается самодийцев, то локализация их прародины на Средней Оби представляется наиболее обоснованной, хотя в реконструкции их этногенеза немало загадок. Первая: откуда взялись северные черты в облике кулайской культуры, которая могла стать результатом лишь двух вариантов демографического события либо это было автохтонное население севера, либо население, пришедшее с севера. Вторая загадка: куда подевались кулайцы, если для них в пятом шестом веках наступили худые времена? Если признать, что в тайге Среднего Приобья имел место демографический взрыв, и под его влиянием часть кулайцев распространилась к югу, а другая к северу, а затем в силу наступления неблагоприятных обстоятельств экологического или военного порядка они сократились в численности, оставив родные места малообжитыми, то резонно допустить возможность вторичного заселения Среднего Приобья выходцами как с юга, так и с севера. Последний вариант, предполагающий приход рёлкинского и более позднего населения с севера, представляется мне более вероятным.
В этом контексте обращу внимание на исследование Прокофьевой, посвященное погребальным обрядам селькупов. В нем есть примечательная реплика о двух самодийских потоках, северном и южном, встретившихся на реках Тым и Кеть. Как пишет Прокофьева, погребальный обряд южных селькупов Нарымского края резко отличается от обряда тазовских и туруханских групп. Отмечается даже такая деталь: у северных селькупов детей и молодежь погребали в земле или в воздушных захоронениях, тогда как стариков сжигали, у южных же селькупов существовал только наземный и воздушный способы захоронения для всех категорий умерших, но не кремация. У селькупов известны два типа жертвоприношений оленей: первый северный, распространенный у тундровых и лесотундровых групп, где оленя душат, второй южный, где оленя закалывают. Столкновение двух потоков, северного и южного, очевидно, должно было создать некую промежуточную полосу размещения двух культурных комплексов, как это имело место в Нарыме, где северный вариант оленьего культа был усвоен населением южного происхождения.
Если допустить возможность миграции таежных охотников на юг в сторону Алтая и Саян, то еще более оправдана возможность движения части их на север в тундру, с ее обилием дичи и рыбы. Чем могла тундра привлечь таежных охотников и рыболовов? Белковой пищей в виде рыбы, оленьего мяса и птицы. Сравнение сезонного календаря современных тундровых оленеводов с укладом таежных охотников и рыболовов обнаруживает много общего. В обеих зонах люди весной и осенью занимаются охотой на линных гусей и уток, летом рыбной ловлей, зимой охотой на пушного зверя и копытных. Правда, различие тоже есть, и немалое: в тундре к этому стандартному набору добавилась профессия пастуха-оленевода. Именно олень, а не холод или ветер отличает тундру от тайги, определяя специфику северного мира.
Существенно, что древнейшие самодийские реконструкции относятся к рыболовству и лесному оленеводству. Как сообщает Доннер, слово пастбище встречается лишь в северосамодийских языках. Как пишет Хелимский, система терминов оленеводства представлена уже в прасамодийском, но термины, связанные с крупномасштабным оленеводством тундрового типа, фиксируются только в северносамодийских языках.
Если изложить в самом кратком виде мою реконструкцию самодийского этногенеза, то она выглядит следующим образом. Где-то в середине каменного века охотники освоили пространство от Урала до Енисея, в том числе тундру, где ключевым объектом промысла стал дикий северный олень. В бронзовом веке и раннем железе эти охотники, частью смешавшись с южными скотоводами, расселились до Южной Сибири включительно. В середине первого тысячелетия нашей эры большая часть самодийцев Среднего Приобья оказалась в водовороте степных событий, что открыло дорогу в Приобье для новых мигрантов как с юга, так и с севера. Некоторые группы самодийцев под давлением тюрок вернулись с юга обратно на север, другие остались в горах и в степи, где позже растворились среди тюрок. Северный поток принес на Среднюю Обь реликты архаичной культуры и в то же время новшества вроде транспортного оленеводства. Смешение встречных миграций и стало основой средневекового этнокультурного ландшафта Сибири.
Теперь о сценарии этногенеза ненцев, чей язык считается наиболее архаичным среди самодийских языков. Признание северного вектора этногенеза ненцев отнюдь не противоречит признанию и южного. Вернее, вопрос не в том, мигрировали ненцы на север или юг, поскольку в ходе своей долгой истории они двигались то в одном, то в другом направлении. Вопрос в том, где изначально сложилась их культура. Очевидно, что основу ненецкого этногенеза составили циркумполярные приполярные традиции. Арктика это особая стихия, для обитания в которой нужны специальные знания и навыки. Едва ли будет ошибкой утверждение, что база выживания в Арктике это охота на морского зверя, а также сезонная охота на линяющих гусей, уток и на дикого оленя. Технологии, необходимые для зимней охоты на морского зверя, для устройства жилищ и одежды, были выработаны за тысячелетия практики, накопленной древними охотниками. В этом контексте следует признать: ненцы до того, как стать ненцами, прошли большую школу в качестве арктических охотников. Их прапредки были искусными мореходами и охотниками на морского зверя еще в каменном веке, что нашло отражение в обилии на северном побережье соответствующих археологических памятников. Они были превосходными копьеметателями, что зафиксировано в остатках загонных и направляющих сооружений для диких оленей. Они были неплохими рыболовами.
Ясно, что появление северных оленеводов было подготовлено деятельностью арктических охотников. При этом есть веские основания утверждать, что большинство северосибирских охотников вели оседлый образ жизни. Основой их экономики было не кочевое оленеводство, а охота на дикого оленя, белуху, моржа, нерпу и рыболовство. Чтобы стать ненцами, северным охотникам нужно было не только сохранить, но и развить арктические навыки, к которым добавилась новая профессия оленеводы. Начало тундрового оленеводства относится приблизительно к рубежу первого второго тысячелетий нашей эры. Точнее, в это время появились первые упоминания о нем в русских летописях, когда в тысяча девяносто шестом году отрок новгородца Гюряты рассказал о своем путешествии в Югру, за которой, в полунощных странах, обитают самоядь, имеющая многие стада оленей. Археология пока не дает ответа о времени возникновения массового оленеводства, однако косвенные данные позволяют предположить, что произошло это в первом тысячелетии нашей эры.
Есть основания думать, что одомашнивание оленя произошло в нескольких местах примерно в одно время. Широкое распространение получили две версии появления оленеводства: саянская и западная. По первой версии, олени были одомашнены в Саянах, откуда тундровое оленеводство распространилось на запад. По второй, домашнее оленеводство возникло на западе европейского Севера и оттуда продвинулось к востоку. Если саянская версия опирается на археологические свидетельства присутствия оленя в таштыкской культуре, то западная на свидетельства о знакомстве саамов с домашним оленем в раннем средневековье. Вероятно, правы сторонники обеих версий, поскольку олени были одомашнены в нескольких местах независимо друг от друга. Саамы в Скандинавии, коми и ханты на Урале, самодийцы на севере Сибири могли одомашнить оленя примерно в одно время в конце первого начале второго тысячелетий нашей эры.
Когда появилось транспортное оленеводство, охотники на диких оленей научились не только приручать и пасти домашних, но и передвигаться вслед за стадами на большие расстояния. Ключевую роль в становлении оленеводства сыграла нарта. С ее появлением стало возможным путешествовать на значительные расстояния в короткие сроки. Эта мобильность повысила эффективность промысла и открыла новые возможности для торговли. Тогда же появилась чумовая нарта, позволившая перевозить разборное жилище.
Очевидно, что оленеводство не могло возникнуть среди людей, которые не имели никакого опыта обращения с оленями. Зато среди охотников на диких оленей могли найтись такие, кто попробовал приручить олененка и использовать его в качестве манка или транспортного средства. Можно представить, как одна семья, приручив нескольких оленей, обнаружила выгоды нового промысла и стала наращивать поголовье. Соседи, видя успех, последовали примеру. За несколько поколений численность домашних оленей могла вырасти до масштабов стада. Важным стимулом для развития оленеводства был меховой промысел: чтобы добыть много пушнины, нужны олени для перевозки грузов и людей на дальние расстояния. Торговля мехами с югом создавала спрос на транспорт, который обеспечивали олени.
Становление крупностадного оленеводства происходило на севере Западной Сибири в тринадцатом шестнадцатом веках. Русские документы шестнадцатого семнадцатого веков фиксируют присутствие самоедов-оленеводов на всем пространстве от Мезени до Енисея. В это время ненцы активно расселяются по тундре, вытесняя или ассимилируя местное население. К восемнадцатому веку они достигли Таймыра, где смешались с нганасанами. На западе ненцы продвинулись до Кольского полуострова, частично смешавшись с саамами и коми.
Этническая история самодийцев представляет собой сложный процесс, в котором переплелись северные и южные традиции. Древнейшей основой были арктические охотники, освоившие побережье и тундру еще в каменном веке. В бронзовом и раннем железном веках часть самодийцев продвинулась на юг, в таежную и лесостепную зоны, где вступила в контакт со скотоводами и металлургами. Эти южные группы принесли на север новые технологии, включая оленеводство. В средние века произошло обратное движение: часть самодийцев вернулась с юга на север, принеся с собой южные культурные элементы. Смешение северных и южных традиций создало уникальную культуру северных самодийцев, сочетающую арктические навыки с южными новациями.
Ключевым моментом в этногенезе северных самодийцев стало появление транспортного оленеводства. Именно оно позволило охотникам превратиться в мобильных кочевников, способных осваивать огромные пространства тундры. Оленеводство не отменило традиционных промыслов охоты и рыболовства, но дополнило их, создав новую экономическую систему. Эта система оказалась настолько эффективной, что позволила ненцам за несколько веков расселиться от Белого моря до Таймыра, став самым многочисленным народом российского Севера.
Таким образом, этногенез самодийцев предстает не как линейное движение с юга на север или с севера на юг, а как сложный процесс взаимодействия различных групп, двигавшихся в разных направлениях и в разное время. Северный компонент, представленный арктическими охотниками, составил древнейшую основу. Южный компонент, связанный с таежными и степными традициями, привнес новые элементы культуры и технологии. Синтез этих компонентов в условиях Арктики и субарктики создал уникальную культуру северных самодийцев, адаптированную к экстремальным условиям существования.
В заключение отмечу, что история этногенеза угров и самодийцев остается открытой темой, требующей дальнейших исследований. Каждая новая находка археологов, каждое новое лингвистическое исследование могут изменить наши представления об этих процессах. Важно сохранять открытость к новым данным и не превращать гипотезы в догмы. Этногенез следует рассматривать не как разгадку готового пасьянса, а как процесс его постоянной пересборки, в котором каждое новое поколение исследователей добавляет свои карты в общую колоду.
Создание сайтов