ЭТНОГЕНЕЗ УРАЛОЯЗЫЧНЫХ НАРОДОВ И КЕТСКАЯ ПРОБЛЕМА

ЭТНОГЕНЕЗ УРАЛОЯЗЫЧНЫХ НАРОДОВ И КЕТСКАЯ ПРОБЛЕМА

Глава первая

РАННИЕ ЭТАПЫ ЭТНОГЕНЕЗА НАРОДОВ УРАЛЬСКОЙ ЯЗЫКОВОЙ СЕМЬИ ЗАПОЛЯРЬЯ И ПРИПОЛЯРЬЯ ЕВРАЗИИ

Решение вопросов этногенеза коренного населения Заполярья и Приполярья Старого света связано в значительной мере с рассмотрением проблем происхождения, формирования и дифференциации народов, представлявших в наше время уральскую языковую семью.

Палеолингвистические исследования последних лет позволяют в значительной степени детализировать древнюю этническую историю уралоязычного населения Крайнего Севера Старого света. По предположениям языковедов первая речевая система на Балтийском побережье сложилась на финской основе. На финских или прафинских языках говорило население, которое не позже, чем со второго тысячелетия до нашей эры, характеризовалось культурой грабенчато-ямочной керамики. В то же время эта культура была распространена на территории, большей, чем современная площадь расселения народов прибалтийского языкового ареала: эстонцев, ливов, ижорцев, води, финнов-суоми, карелов и вепсов.

Было бы неправильно прямо отождествлять территорию распространения какой-то культуры с расселением одного или нескольких народов, говорящих на общем языке или на родственных языках. Однако все же можно считать, что прибалтийские языки были ранее распространены на большей, чем сейчас, территории. Во всяком случае бесспорным является тот факт, что прибалтийские языки уже в исторические времена были распространены от Балтийского побережья до территории коми, у летописной «веси». Эти языки на Европейском Севере захватывали таежную зону, а также Северное Поволжье.

В этой группе языков особое место занимает саамский или лопарский язык. Исследование распространения некоторых элементов этого языка свидетельствует о его широком в прошлом распространении на Скандинавском полуострове и на территории, сопредельной с землями карел и вепсов. Саамский язык, который относится к особой северной ветви финских языков, содержит некий субстрат, имеющий прямые аналогии в самодийской группе языков. В лингвистической литературе этот факт не имеет однозначного объяснения. Чаще всего говорят о контактном влиянии самодийских языков на язык предков лопарей. Контакт предков современных лопарей и самоедоязычных пришельцев не мог быть ранее первого тысячелетия нашей эры. Отсюда можно считать, что если уже в это время существовали такие серьезные отличия саамского языка по сравнению с другими языками уральской семьи, которые оставили след в карельском и венском, то саамская речь не могла иметь и специфического сходства с самодийской. К этому следует добавить, что общие лингвистические моменты в саамском и самодийских языках могут быть объяснимы языковым влиянием какого-то иного населения, говорящего на языке уральской семьи. Иначе говоря, рассматриваемые подобия могут быть объяснены веянием какого-то уралоязычного автохтонного населения, явившегося этническим субстратом по отношению к саамам и самодийцам.

Рассматривая под этим углом проблему этногенеза западных уральцев и вопрос о долопарском населении, предложить какую-либо одну точку зрения не представляется возможным, хотя данных, говорящих в пользу уральского происхождения автохтонов Заполярья и Приполярья севера Европы гораздо больше, чем других. Так, по мнению Матвеева, древнейший пласт в саамском языке может быть отнесен не собственно к саамам, а к «родственным им племенам», то есть Матвеев говорит о возможности существования некогда на территории расселения современных северных народов Европейской части единого уралоязычного населения. В этом случае становится понятной сложность выявления этого субстрата по лингвистическим данным саамов и самодийцев ввиду единства принадлежности этих языков как и праязыков к одной языковой семье.

Принципиальное значение имеет вопрос об этнолингвистической принадлежности древнего населения, расселявшегося на землях между низовьями Хатанги и Чукоткой. Прежде всего эта проблема связана с вопросом о происхождении юкагирского языка или языков и его соотношении с языками известных семей. Большая трудность определения принадлежности юкагирского языка связана с его плохой изученностью, причиной которой является как малочисленность данного народа, так и сравнительно поздние исследования.

В лингвистике до недавнего времени имелись две более или менее фундированные точки зрения о принадлежности юкагирского языка. Первая точка зрения предлагала рассматривать юкагирский язык как прауральский, то есть язык, который состоит в известном родстве с уральской языковой семьей. Эту гипотезу разрабатывал Анкере. Анкере предложил считать юкагирский и уральские языки восходящими к древнейшему единому родству. Однако Анкере не характеризует период этого исходного единства, как и не определяет периода юкагирского языкового обособления.

Более определенное обоснование принадлежности юкагирского языка к уральской семье на материале лексических соответствий было предложено Коллиндером. Исследования уральских и юкагирского языков привели к той же трактовке Буда. О возможности отнесения юкагирского к уральской семье писали Бубрих, Мещанинов, Крейнович и другие. Наиболее убедительно принадлежность юкагирского языка к уральской языковой семье была показана Оливье Тайером, подвергшим резкой критике неопределенную позицию прежних исследователей. В настоящее время точка зрения о принадлежности юкагирского языка к уральской языковой семье разделяется подавляющим большинством исследователей, занимающихся проблемами палеолингвистики, например, Долгопольским.

Значительные различия юкагирского языка при сравнении его с другими уральскими языками прежде всего приводят к мысли о разновременности обособления всех языков этой семьи. По значимости отличий языки уральской семьи можно разделить на две равнозначные группы, в одной из которых будут языки финно-угорских и самодийских народов, а в другой — юкагирский язык или языки. Принадлежность юкагирского языка к уральской семье позволяет выделить несколько этапов дифференциации уральцев и оформления известных ныне ветвей языков. Этнокультурное разделение предков юкагиров по степень отличий юкагирского языка можно отнести к наиболее раннему этапу языковой дифференциации уральцев. Этот период можно определить, разумеется, весьма грубо, при сопоставлении этого факта с антропологическими и археологическими данными. Явления древнеуральского субстрата в языке северо-западных уральцев и принадлежность юкагирского языка к уральской семье в то же время позволяют говорить о неразобщенности различных иноэтнических групп в составе древнейшего уралоязычного населения на огромной территории Северной Евразии от Скандинавии до Чукотки.

Весьма примечательно, что уральское языковое влияние обнаруживается в экскалеутских языках. Таким образом, данные лингвистики позволяют говорить о существовании некогда в высоких широтах единого на значительной территории Приполярья и Заполярья уральского языкового субстрата, а следовательно, и населения, которому он принадлежал. Это население, судя по древнеуральскому языковому влиянию, должно было принять участие в этногенезе саамов, европейских и азиатских ненцев, энцев, нганасан и юкагиров.

Этнолингвистическая и расовоантропологическая классификации народов Севера Старого света обнаруживают известный параллелизм. Обращаясь к уральской семье народов, весьма схематично ее можно охарактеризовать нарастанием с запада на восток монголоидных признаков. История формирования уральского антропологического типа и его генетических связей с древним населением Сибири остается необъясненной до конца. В тысяча девятьсот тридцатых годах широкое распространение приобрело положение Дебеца о тесном сходстве неолитического населения Прибайкалья с эвенками того же региона.

Вопрос об антропологической преемственности неолитического и современного населения Восточной Сибири был вновь подвергнут фундаментальному рассмотрению Дебецем в классической работе «Антропологические исследования в Камчатской области». Отказавшись от характеристики выделяемых типов по сходству форм черепной коробки и приняв в качестве более значимых признаков особенности строения лицевого скелета, Дебец пришел к следующему выводу: «Тип неолитического населения Прибайкалья представляет собой древнюю форму, но не обнаруживаемую в современном населении. По отношению ко всем современным монголоидным типам населения Сибири, а не только байкальскому, палеосибирский тип неолитического населения занимает примерно такое же положение, как кроманьонский или протоевропейский тип по отношению к современным типам европеоидной расы». Постановка вопроса о прямой преемственности каким-либо народом Сибири черт неолитического населения оказывается неправомерной.

На основании таких признаков, как степень выступания носа, строение верхнего века, вертикальная профилировка лица, ширина грушевидного отверстия, пигментация волос и глаз, развитие третичного волосяного покрова, Дебец выделяет четыре соматические группы, бесспорно связанные генетическим родством: арктическую, куда вошли эскимосы, коряки, чукчи, алеуты и ительмены; байкальскую — ламуты, большая часть эвенков, негидальцы, ороки, нанайцы, большинство ульчей, юкагиры и долганы; центральноазиатскую — алтайцы, кроме северных, тувинцы, монголы, буряты и якуты; уральскую, объединяющую угров и самоедов, северных алтайцев, шорцев, отчасти хакасов, чулымцев и кетов.

Основные выводы Дебеца были приняты и развиты Левиным. Левин в разработке проблем этногенеза народов Дальнего Востока пришел к выводу о том, что в формировании народов, принадлежащих к уральской расе, и народов, заселяющих Северную Сибирь к востоку от Обь-Енисейского водораздела, принимал участие единый древний пласт, который Левин назвал «юкагирским». Это положение Левина по существу подтверждает точку зрения о едином этническом субстрате, который оказал определенное влияние на формирование известных ныне народов. Сопоставляя эту точку зрения с палеолингвистическими данными, можно говорить о соответствии древнего физического субстратного типа с уральским древним языковым субстратом.

Точка зрения Левина была уточнена Рычковым. Рассматривая антропологию западных групп эвенков, Рычков, не отвергая в общих чертах положение о существовании в прошлом единого «юкагирского» пласта, предложил ограничить представление о чрезвычайно широком его распространении и выявил существенную роль катангского типа в расогенезе Сибири. По мнению Рычкова, Восточная Сибирь явилась контактной зоной катангского, то есть среднесибирского, и «юкагирского» типов, которые выступают внутри байкальской расы как противоположные.

У антропологов относительно гипотезы о субстратных пластах нет единства мнений. При этом под сомнение ставится не только столь широкое распространение древнего пласта, но и то, что исходные признаки древнего населения, явившегося предками народов уральской языковой семьи, были монголоидными. Подвергалась сомнению даже сама возможность говорить об определенном единстве народов, принадлежащих к карело-угорскому доязыковому ареалу.

Все же несомненная языковая общность заставляла антропологов учитывать исходное генетическое родство финно-угорских народов при решении вопросов происхождения и классификации древних уральцев. Чебоксаров, в частности, использовал антропологические данные при определении территории формирования финно-угорских народов, ограничив ее Приуральем и Зауральем, и обнаружив широкие этнические связи этого региона с сопредельными территориями. Чебоксаров по существу вернулся к традиционной точке зрения о метисном происхождении финно-угорских народов. Упрощенно этногенез финно-угорских народов, согласно этой точке зрения, сводится к смешиванию исходных западных европеоидных элементов с восточными монголоидами, что сопровождалось и формированием финно-угорского языка на уральской основе с последующей дифференциацией на языки известных нам народов.

Эта традиционная точка зрения о смешанном происхождении финно-угорских народов разделяется значительным числом антропологов. Алексеев пишет: «Антропология располагает прямыми свидетельствами о физическом типе древнего населения, костные остатки людей ранних эпох. Эти свидетельства, а также промежуточное положение антропологического типа большинства финно-угорских народов между чистыми представителями европеоидной и монголоидной рас говорят о том, что население, составляющее ядро финно-угорской языковой общности, формировалось на территории, расположенной между ареалами европеоидов и монголоидов. Разница между ними сейчас практически совпадает с границей между Европой и Азией. На основании палеоантропологических материалов можно утверждать, что в эпохи неолита и бронзы европеоиды имели более широкое распространение, занимая степи Казахстана и Южной Сибири. Но в более северных лесных районах граница между зонами распространения европеоидов и монголоидов, по-видимому, существенно не изменялась до нескольких последних тысячелетий. Таким образом, Приуралье, Западная и Южная Сибирь — наиболее вероятная зона формирования предков современных финно-угорских народов, как об этом можно судить на основании анализа антропологических материалов».

Бунак выдвинул принципиально отличное объяснение наличия у уральских народов разных расовых признаков. Рассматривая вопросы расогенеза народов Балтийской зоны, он подверг критике точку зрения о присутствии в балтийской расе каких-либо вариантов уральской группы или монголоидного компонента, которую предполагал еще Эйкштедт. Бунак определяет югорский тип как уральский по происхождению европейский вариант, сохранившийся в качестве остаточной формы, и отрицает его влияние на специфические балтийские варианты, как и влияние уральского комплекса вообще. Бунак ставит под сомнение возможность связывать гребенчато-ямочную культуру европейского мезолита с древним монголоидным населением, как это делали многие исследователи. Вполне вероятно, пишет Бунак, что в мезо- и неолитическое время существовали группы не столь резко различные по европеоидным и монголоидным признакам, и что в неолите сохранились некоторые особенности древнейших, менее дифференцированных форм. По существу, Бунак выдвигает идею о протоморфности исходного типа древнего населения.

Бунак подвергает сомнению и возможность трактовать языковое и культурное соответствие населения Прибалтики и Приуралья на основании физического единства. По мнению Бунака, собственно уральский тип, выделенный еще Деникером в качестве угорской расы, является реликтовым вариантом типа, заселявшего в прошлом Западную Сибирь и лесную часть Восточной Европы. Его формирование Бунак не находит возможным связывать с той основой, на которой происходило складывание монголоидных вариантов Сибири, хотя эта основа и обнаруживает сходство с ненецким и юкагирским типами.

Уральский тип, по Бунаку, является вариантом особой «протоазиатской расы», который выделился из общего монголоидного ствола еще задолго до того, когда сформировались типически монголоидные признаки, и является не ярко выраженным протоазиатским вариантом.

Какова бы ни была точка зрения на происхождение уральского антропологического типа, то есть считать ли его результатом метисации представителей двух больших рас или рассматривать его как эволюционную ступень развития исходного типа, одинаково сочетавшего монголоидные и европеоидные признаки, все уралоязычные народы в разной степени монголоидные признаки обнаруживают. В составе лопарей Алексеев видит монголоидный компонент, который находит возможным связывать с «самодийским субстратом», отличным от варианта низколицего монголоидного субстрата, который примешался к антропологическим типам Восточной Прибалтики. Это наблюдение дает возможность сопоставить упомянутый «самодийский» субстрат с древним населением Севера, вошедшим в состав как лопарей, так и самоедов.

Рычков считает иерархичность и параллелизм в антропологической и этнолингвистической структурах следствием процесса генетической дифференциации. «Этот процесс, — пишет Рычков, — протекает в значительной мере на базе наличного генетического материала, по-видимому верхнепалеолитического или ранненеолитического населения Северной Азии. Так, реконструируемый ход развития, разумеется, не исключает возможность иных влияний со стороны сопредельных с Сибирью районов Европы, Центральной и Восточной Азии. Именно благодаря присутствию основного ядра в суммарном генофонде Сибири эти внешние влияния действительно улавливаются в окраинных областях. Таковы значительная депигментация и частота типов групп крови в угро-самодийских народностях Северо-Западной Сибири, сравнительно обильный волосяной покров и частота определенного типа тюрков Алтая; айноидные элементы в физическом типе населения Амура, черты тихоокеанских антропологических типов у северо-восточных палеоазиатов».

По мнению Рычкова, уже неолитическое население было достаточно дифференцированным, что и определяло разницу, когда в качестве критериев бралась степень монголоидности или европеоидности. Рычков считает, что Средняя Сибирь, то есть земли между Енисеем и Леной, была зоной распространения особого морфологического типа, противоречиво сочетающего как резко выраженные, так и менее характерные монголоидные признаки. Этот тип распространен также на восток от Енисея до Охотского побережья.

Исходя из идеи единого исходного генофонда сибирских монголоидов, Рычков считает возможным рассматривать современные антропологические типы, входящие в данный ареал, как результат процесса генетической адаптации, при которой решающее значение играл эффект изоляции. Преобладание изоляции над селективным фактором именно и характеризуется исключительно большим размахом изменчивости популяций. По плотности популяций в пределах этногенетических общностей в координатах частот генов современные группы народов Рычков классифицирует следующим образом: северо-восточные палеоазиаты, северные тунгусы, алтае-саянские тюрки, угро-самодийцы, якуты и буряты, отмечая при этом убывание древности каждой этногенетической общности.

Рычков пишет: «Можно думать, что соотношение этих давлений, то есть случайный дрейф генов и миграционные процессы, претерпевает эволюцию параллельно с этногенетической дифференциацией, пока не перекрывается время от времени мощными инородными напластованиями. Примером последних могут послужить современные угро-самодийские группы Западной Сибири, относительная однородность которых может быть результатом не столько их молодой истории, сколько смешения самодийского пласта с досамодийскими аборигенами». Это заключение особенно важно при рассмотрении этногенеза северо-западных и северо-восточных уральцев, в состав которых, как можно предполагать, вошел древний этнический субстрат. В этой связи следует отметить, что в данном случае метисизация должна была оформляться на базе родственных элементов разной степени древности.

Золотарева считает достаточно ярким проявлением древнего антропологического пласта физические типы как лопарей, так и нганасан. И те и другие в специфических вариантах обладают комплексом признаков, отличных от типичных монголоидных позднего порядка. Эти типы характеризуются слабым распределением определенных генов и очень слабой их концентрацией.

Рассматривая антропологический тип нганасан, Золотарева приходит к следующему выводу: «анализ соматологических материалов по нганасанам указывает на большое своеобразие антропологического типа нганасан, который пока занимает особое положение среди известных нам антропологических типов Сибири и не может быть отнесен с достаточным основанием к какому-либо известному до сих пор антропологическому комплексу. Весьма вероятно, что своеобразие физического облика нганасан связано с тем, что нганасаны являются остатком древнейшего антропологического пласта Севера Средней Сибири, сохранившегося в изолированных условиях Таймырского полуострова».

Этот вывод следует особо учитывать при палеокультурной реконструкции древнего населения Северной Евразии, так как позволяется принять в качестве эталона этнокультурные характеристики нганасан для выявления различных элементов, характерных для древнейших насельников, вошедших в качестве субстрата в состав современных народов.

Лингвистические и антропологические данные в известной степени согласуются с археологическими и этнографическими материалами. Подобие значительного количества культурных явлений в Заполярье и Приполярье позволило говорить о существовании некой «циркумполярной культуры», единой на определенном этапе истории народов Крайнего Севера. Так, Гребнер выделял культуры охотников Арктики и Субарктики, связывая их формирование с древнейшим слоем населения, некогда жившего на Крайнем Севере. Основным соображением, по которому эти культуры относились к древнейшему слою, было их периферийное расположение. Выделение этих культур в особую категорию было сделано по формальным признакам, таким, как употребление костяного инвентаря.

Богораз-Тан также выделял культуры арктических народов, объясняя их тождество конвергенцией. При этом Богораз-Тан допускал возможность и иного толкования подобия культур народов Арктики и Субарктики Старого и Нового света — связь этих народов в далеком прошлом с единым этническим пластом. Идею Богораза развивал Флор, который предложил теорию «протосамоедского культурного круга». Этот круг охватывал всю Северную Азию и Прибалтику. Флор исключил из арктической культурной общности Север Нового света. По Флору, исходной территорией протосамоедского культурного круга были Саяны, откуда и распространились все элементы арктической культуры.

Существенный вклад в изучение проблем происхождения культур народов Арктики и Субарктики внесли Тальбицер и Боас. Эти исследователи впервые попытались обосновать точку зрения о происхождении арктических культур из единого центра, находящегося на Азиатском материке, о чем гипотетически высказывались еще Висслер, Лови, Холлвел и другие. Тальбицер и Боас разработали методику исследования, предложив в качестве критерия определения культуры комплекс специфических признаков. Тальбицер, занимаясь исследованием параллелей в духовной культуре саамов и эскимосов, пришел к выводу о невозможности возникновения изолированных тождеств, если в основе их не лежало единство происхождения. Этот вывод Тальбицера не соответствует современным представлениям об этногенезе этих народов, однако его исследования позволили позже прийти к идее поглощения этими народами единого этнического субстрата.

Боас, признавая неизбежность конвергенции в формировании культур единой географической зоны, считал, что только единство происхождения может объяснить определенный арктический комплекс признаков культуры. Сейчас можно оспаривать и принципы выявления комплекса, и отношение к нему, однако разработка методических принципов определила более высокий уровень исследования. Особо значительным событием в арктической этнологии были работы выдающегося датского исследователя Хатта. Хатту первому удалось расчленить арктическую культуру на два разновременных пласта. Этот вывод Хатт сделал на основании изучения типов одежды. Различные технологические комплексы, выявленные Хаттом, были отнесены им к двумя разным культурам: древнейшей — прибрежной — и более поздней — материковой. Эта точка зрения была принята Биркет-Смитом и Золотаревым. Биркет-Смит предложил другие наименования культур — «культура охоты и рыболовства на льду» и «лыжная культура». Внутриматериковую культуру Биркет-Смит относил к эпипалеолиту и даже к палеолиту.

Иную трактовку вопроса о циркумполярной книге предложил Джессинг. Джессинг выявляет две синхронно существующие культуры в Арктике — приморскую и внутриматериковую, отличающиеся комплексом групп признаков. Выводы Джессинга были подвергнуты справедливой критике со стороны Мошинской. Мошинская прежде всего обращает внимание на разновременность возникновения признаков, выделенных Джессингом, и невозможность считать их поэтому целостными комплексами. Мошинская отрицает возможность существования циркумполярной культуры и присоединяется к точке зрения Ларсена и Рейни, которые видели причины совпадения некоторых культурных явлений в многократных и постоянных передвижках населения Арктики, имевших место в начале периода освоения Заполярья и Приполярья. 

Крупнейший исследователь уральских языков Прокофьев на основании лексического анализа финно-угро-самодийских языков также выдвигал идею двухкомпонентности этнического состава народов Крайнего Севера.

Исключительное значение для изучения освоения человеком Северной Азии имеют работы Окладникова. Окладниковым были созданы и основные разработки, позволяющие выявить этапы расселения человека в северной части Евразийского материка и в общих пределах датировать их. Окладников, обращая внимание на то, что в Сибири не было найдено каких-либо признаков приматов, которые могли являться предками современного человека, что объясняется суровыми климатическими условиями данного региона в период формирования человека и общей локализацией территории формирования предков человека, относит начало заселения Азии к сравнительно позднему времени.

В этот период расселение человека в сравнительно суровом географическом поясе было возможным благодаря соответственному уровню культуры, позволившему освоить огромные арктические пространства. По мнению Окладникова, в эту эпоху в арктических условиях Восточной Европы сложилась высокоразвитая культура охотников верхнего палеолита. Древние охотники, по Окладникову, в конце ледникового периода заселили территории к востоку от Урала и, оказавшись в изоляции, создали здесь свою культуру, отличную от той, которая наблюдалась на исходной территории на западе.

Громов считал, что связи обеих частей Евразийского материка существовали еще в рисское, доледниковое время, когда человек обитал в пещерах Южного Урала, а затем двинулся вслед за ледником в бассейн Камы, выйдя из стадии позднего палеолита на берега Белого моря.

Следуя наблюдениям Окладникова, в позднепалеолитическое время с потеплением климата заселяются Ангара, Лена, Селенга, Енисей, предгорья Алтая. В это время изменяется характер культур населения Сибири — микролитические орудия сменяют массивные чопперы и скребла, появляются остроконечники и нуклеусы новых форм, а также неизвестные ранее костяные клюшки с каменными вкладышами и плоские гарпуны. Характер культур четвертого — третьего тысячелетий до нашей эры позволяет проследить миграционные пути населения с территории Камского бассейна на север Европейской части и связать это население с предками финно-пермской группы уральцев. Расселение это, как свидетельствуют археологические памятники, шло через север Верхнего Поволжья, Карелию и Прибалтику. Позже на значительных территориях севера Европейской части материка эти культуры выходцев с Урала были поглощены культурами окско-волжского массива.

Синхронно с этим неолитические памятники Сибири позволяют выделить культуру охотников и рыболовов Нижнего Приобья, культуру таежных охотников на лося и дикого северного оленя в нижнем течении Лены и Колымы, откуда охотники на дикого оленя продвинулись, по мнению Окладникова, уже во втором тысячелетии до нашей эры в центральную часть Чукотского полуострова. Эта культура здесь предшествовала прибрежной культуре охотников на морского зверя и распространилась именно в это время на севере Американского континента. Исключительный интерес для периодизации каменного века лесной полосы Сибири и установления этнокультурных связей Севера Старого и Нового света имеют исследования Мочанова многослойной стоянки Белькачи первая. Опираясь на стратиграфию этой стоянки, Мочанов выдвигает следующие этапы заселения Восточной Сибири начиная с раннего голоцена: во-первых, поздний голоценовый палеолит — с третьего по пятое тысячелетия до нашей эры; во-вторых, ранний неолит — четвертое тысячелетие до нашей эры; в-третьих, средний неолит — третьего тысячелетие до нашей эры; в-четвертых, поздний неолит — второе тысячелетие до нашей эры. Мочанов отмечает автохтонность происхождения памятников каменного века Якутии.

По наблюдениям Мочанова, эти памятники позднего палеолита локализуются на территории бассейнов Алдана и Вилюя. В это время формируется культурный уклад охотников на дикого оленя и рыболовов, который сохранялся в тайге весь период неолита. Эта культура корреспондирует с чукотскими материалами и археологическими культурами полярной и приполярной зон Северной Америки, в частности с полярным комплексом Денби. Ранний неолит отмечен памятниками нижнего течения Лены и охватывает территорию низовьев Индигирки и Хатанги. В это время у древних охотников появляются лук и керамика. Средний неолит характеризуется расцветом техники обработки каменных орудий. Ранненеолитическая культура распространяется от Хатанги до бассейна Анадыря — белькачинская культура. Поздненеолитическая ымыяхтахская культура принадлежала полуоседлым охотникам.

Существенные коррективы в историю освоения человеком высоких широт вносят исследования Хлобыстина. При раскопках стоянки возле Тагенарских озер на Таймыре Хлобыстин обнаружил бескерамическую культуру охотников на дикого северного оленя периода пятого — шестого тысячелетий до нашей эры, то есть периода климатического оптимума. Хлобыстин вслед за Чернецовым считает, что именно к этому времени относится широкое расселение древних охотников на дикого оленя в высоких широтах, а в последующий период — на рубеже третьего — второго тысячелетия до нашей эры — формируется специфическая для Заполярья и Приполярья культура населения, которое вошло в состав более поздних пришельцев в качестве этнического субстрата.

Таким образом, неолитические памятники севера Евразии свидетельствуют о чрезвычайно широком распространении на огромной территории Заполярья и Приполярья Старого света относительно единообразных культур. Если при этом можно совершенно определенно свявать памятники Европейского Севера и Западной Сибири с древними уральцами, то в Восточной Сибири допустимо вплоть до Чукотки находить связь праюкагиров с неолитическими памятниками типа Усть-Бельского могильника и других.

Сопоставляя данные археологии, лингвистики и антропологии, Чернецов предложил стройную концепцию складывания культур древнего и современного населения циркумполярной зоны. Чернецов прежде всего обращает внимание на длительный период складывания культур Заполярья и Приполярья, на зависимость этого процесса от многих факторов: зонально-географической сферы и вековых колебаний климата, обусловливавших в комплексе с уровнем производительных сил формирование стадиальноконвергентных форм хозяйства и культуры; внешних географических факторов локального воздействия, определяющих темпы развития культур; диффузионного распространения основных идей; контактного заимствования отдельных комплексов и орудий; миграционных явлений, вызвавших сложные этнокультурные процессы.

Миграционные и ассимиляционные процессы привели к субстратным явлениям в топонимике, языке, культуре и антропологии. Эти субъективные явления хорошо прослеживаются, когда за основу определения их берутся функционально не обусловленные формы предметов материальной культуры. Одной из этих характерных черт Чернецов считал глухую одежду типа парки, отнеся ее к древнейшему типу для Евразийского материка и Нового света. Возникновение ее Чернецов связывает с континентальными районами Восточной Сибири. В конце палеолита, по мнению Чернецова, восточносибирское население распространилось на запад до Урала, о чем свидетельствует проникновение сюда орудий восточносибирских форм. Здесь это население слилось с представителями уральской этнической группы, образовав в позднем мезолите уральский метисный антропологический вариант, принеся сюда также и глухую одежду в качестве одного из элементов культуры. Таким образом, формирование уральской расы Чернецов относит к неолиту.

Появление в Зауралье и Западной Сибири населения уральской языковой семьи Чернецов относится к пятому — четвертому тысячелетиям до нашей эры. Он выдвинул свою концепцию формирования финно-угросамодийской общности. Чернецов находит возможным связывать некоторые ранне-ананьинские культуры с финно-уграми. Большая часть этих памятников в этническом плане может быть отнесена к предкам пермских народов. Черты ананьинской культуры — типы бронзовых кельтов, копий, костяные изделия, керамика, орнаментика и многое другое — прослеживаются также в археологическом материале самого Урала, лесостепной зоны и лесной полосы Зауралья и Нижнего Приобья. Прикамье и Обско-Иртышское Зауралье при этом составляют область родственных культур, которые четко выделяются на скифо-сарматском и тагарском фоне.

Культуры раннего железа в этой области увязываются с культурами эпохи бронзы, то есть со вторым тысячелетием до нашей эры. Прапермский этап относится к Прикамью, культуры Зауралья связываются с праугорским слоем. Этот вывод подтверждается распространением специфических наскальных изображений, позволяющих, с одной стороны, найти прямые связи неолитических памятников с элементами современной культуры угров, а с другой — более или менее точно определить границы ее распространения. Изучение орнамента обских угров позволило Чернецову увязать зауральскую культуру эпохи бронзы с неолитом и проследить ее развитие и распространение от самого древнего из известных этапов — Козловской стадии.

Эта стадия по характеру кремневого инвентаря может быть отнесена к четвертому веку до нашей эры. Следующая стадия — Горбуновская, конец четвертого — третья четверть третьего тысячелетия до нашей эры, распространяется на всей территории Северной Сосьвы и оттуда — до нарымской Оби и на запад — до камского Приуралья. Чернецов связывает продвижение уральцев в Прионежье и Финляндию именно с этим временем. Энеолитический этап хронологически совпадает с концом третьего — началом второго тысячелетия до нашей эры, когда появляются следы обработки меди, а по низовьям Тобола и Ишима складывается скотоводческая культура.

Широкое распространение от Среднего Зауралья до Енисея и Ангары микролитической культуры со специфическими формами кремневых и вкладышевых наконечников позволяет Чернецову очертить границу расселения древних охотников. Их продвижению, бесспорно, мог способствовать сдвиг южной границы леса до широты современного Васюгана и Кети.

Чернецов связывал расселение прасамоедских групп с миграцией неолитического населения, освоевшего Среднюю Обь и Притомье, а также самых удаленных от уральского ядра групп праюкагиров. Как и в Зауралье, в это время в связи с передвижением уралоязычного неолитического населения в Восточной Сибири, в Прибайкалье возник метисный, или протоморфный, прибайкальский антропологический тип, сближающийся именно с юкагирами. Приблизительно в конце четвертого тысячелетия до нашей эры в Зауралье появляются лыжи, специфическая однополозная нарта и каркасная лодка. Во время термического максимума с помощью этих транспортных средств уральцы расселяются очень широко вплоть до севера Европы.

Миграционные явления, по Чернецову, начавшиеся на рубеже четвертого — третьего тысячелетий до нашей эры, привели к распространению от Прионежья до Ангары и Подкаменной Тунгуски сходных типов керамики и каменных и костяных орудий. Неолитический комплекс Среднего Енисея, Нижней Ангары и Подкаменной Тунгуски, за исключением некоторых форм серовского и кетойского типов, находят соответствие во второй и третьей формах уральского неолита. Керамика уральского неолита, в свою очередь, весьма близка керамике типа Сперрингс Прионежья. Погребальный обряд и похоронный инвентарь Оленеостровского могильника, сближающиеся с культурой Приангарья, позволяют ставить вопрос о восточном происхождении населения, которому этот могильник принадлежал.

Чернецов считает, что именно на территории между Уралом и Енисеем вследствие взаимодействия праугорского, прасамоедского и праюкагирского населения происходило формирование пралопарей, остатки которых были известны в историческое время под именем печеры и фигурируют в ненецком фольклоре в качестве сииртя. Этот вывод подтверждается археологическими материалами Большеземельской и Малоземельской тундр, имеющими и уральские, и онежско-беломорские черты.

Все вышесказанное и позволяет считать, что тундровая зона Старого света начала заселяться в послеледниковый период — в мезолите и раннем неолите. Распространение древних насельников было несинхронным, что объяснялось в первую очередь природно-климатическими особенностями той или иной территории. В Восточной Сибири не было таких мощных ледниковых образований, как на западе Евразии. Условия жизни здесь стали более благоприятными, чем в Западной и Средней Сибири. Можно предполагать, что неолитическое население территории между Уралом и Енисеем, которое можно считать уралоязычным и монголоидным по физическим признакам, расселилось в Восточной Сибири раньше, чем произошло его проникновение в более западные регионы. Территория расселения юкагиров оказалась освоенной раньше, и население ее оторвалось от уральского ядра также раньше, что, по-видимому, сказалось на более длительном обособлении и формировании больших по сравнению с позже оформившимися народами отличий. Этот факт может служить объяснением значительной языковой специфики юкагиров.

Уралоязычные неолитические предки юкагиров выделились из уральской общности ранее того времени, когда произошло разделение на финно-угров и самодийцев. В силу этого степень языкового подобия юкагиров при сравнении с языками уральской семьи меньшая, чем у других народов. Можно предположить, что юкагиры выделились в интерстадиале между периодом урало-алтайского языкового единства и периодом консолидации уральского языкового единства с последующей дифференциацией.

Древние уральцы, расселившиеся на обширных пространствах Арктики и Субарктики, впоследствии были поглощены пришельцами с юга, различными на разных территориях по своей этнической принадлежности. К западу от Енисея они испытывали влияние народов уральской языковой семьи. Процесс ассимиляции древнего населения севера Западной Сибири и Европейского Севера представляет собой, по всей видимости, явление, значительно протяженное во времени, которое можно подразделить на несколько этапов. Так, на самодийском севере история формирования современных родов выявляет два основных этапа этнических изменений.

Первый связан с приходом в высокие широты самодийцев. Этнические процессы этого периода характеризуются взаимодействием древних северных уральцев и пришельцев — самодийцев. Второй этап можно рассматривать как взаимовлияние новой волны переселенцев на север — предков современных ненцев — с населением, сформировавшимся вследствие взаимовлияния самоедов и неолитических охотников — уральцев. Особенности этнических процессов в Западной Сибири и на Европейском Севере заключаются во взаимовлиянии уральцев разной степени дифференциации. Эта особенность позволяет лишь весьма приблизительно выделить в составе современных финно-угров пласты, сопоставимые с древними уральцами и самодийцами. Единство происхождения тех и других не позволяет определить достаточно четкие границы, как это бывает возможно сделать в случае взаимовлияния населения, различного по этнической принадлежности.

Древнее население Севера в зоне влияния самодийцев образовало в составе современных народов — ненцев, энцев, нганасан — особые экзогамные общности, по ряду признаков отличающиеся от аналогичных институтов пришельцев.

Этнографические материалы позволяют достаточно четко реконструировать культуры древнего населения Крайнего Севера. Прежде всего совершенно отчетливо определяется хозяйственная направленность тундровой культуры — ведущая роль охоты на дикого северного оленя вплоть до оформления крупнотабунного продуктивного оленеводства. Дикий северный олень являлся основным объектом промысла, источником пищи и материала для одежды и жилищ, пригодных в Арктической и Субарктической зонах. Моноотраслевая направленность хозяйства древних охотников позволяет в самых общих пределах произвести расчеты численности этого населения.

В принцип расчета положено состояние биологического равновесия древних охотников и всего фаунистического и флористического комплекса. Древнее население по самым приблизительным данным могло достигать всего десяти — одиннадцати тысяч человек на всей территории континентальных тундр от Чукотки до Скандинавии. Древние неолитические охотники были вынуждены локализоваться в узкой полосе южной окраины тундры и в лесотундре. Климатические изменения похолодание и постепенное ухудшение климата, наступившие после бореального периода, сопровождались природными изменениями высоких широт Старого света. Соответственные изменения культуры у древних охотников в этот период заключались в постепенной перестройке ее отдельных элементов и приспособлении к новым, более суровым условиям.

Древние охотники на дикого оленя знали достаточно совершенные способы добычи животных. Основным из них была массовая добыча животных на воде во время сезонных миграций. Древность этого способа несомненна. Его можно считать основным явлением, определяющим культуру охотников на дикого северного оленя. Этот способ добычи доступен населению, находящемуся на самых архаичных ступенях развития. Ранней его стадией, долодочной, является прибрежная охота, когда зверь убивается близ берега охотником, забежавшим в воду. Этот способ был малопродуктивным, и организация его существенно отличалась от поколки — добычи на воде в классической форме. Различные элементы прибрежной охоты сохранились в виде реликтово-этнических установлений у нганасан и юкагиров.

С оформлением способа добычи на воде заканчивается и формирование культуры тундровой охоты на дикого северного оленя. Поколка могла проводиться только дважды в году во время массовых сезонных миграций животных. Стабильность миграционных путей дикого оленя, обусловленная постоянством пастбищеоборота, определила северную границу расселения людей, характер производственных объединений и основных элементов материальной культуры. Древние охотники выходили к местам весенних переправ весной и оставались там до осени, до возвращения оленей на юг, к лесной зоне. Совершенствование добычи оленей на воде привело к созданию каркасной лодки. Создание лодки, которая употреблялась также в качестве волокуши, явилось заметным событием в культурной истории высоких широт.

С появлением достаточно совершенной каркасной лодки древние охотники стали более мобильными, получили возможность опромышлять новые земли, соответственно увеличить размер добычи. Непреодолимые ранее водные преграды, встававшие на пути неолитических насельников, стали, напротив, дорогами на Северо-Восток, в богатые дичью тундры. В это же время, по всей вероятности, более интенсивными становятся широтные миграции, устанавливаются связи между локальными группами. Большая мобильность, расселение охотников на значительной территории не могли не сказаться и на демографических характеристиках. Период оформления способа добычи оленя на воде с помощью каркасной лодки должен был сопровождаться ростом общей численности тундрового населения и социальной перестройкой общества. С этого времени оформляется характерный для охотников на дикого оленя производственный коллектив. С этого времени вступает в силу биологический баланс тундровой зоны.

Этногенез саамов

Саамы — коренные насельники Европейского Севера. Это небольшой народ общей численностью свыше тридцати четырех тысяч человек. Большинство саамов населяют северные районы Норвегии — около двадцати тысяч человек, Швеции — около десяти тысяч и Финляндии — около двух с половиной тысяч человек. Часть саамов — одна тысяча девятьсот человек — живет в Союзе Советских Социалистических Республик, на Кольском полуострове.

Как свидетельствуют данные археологии, антропологии, лингвистики и этнографии, предки саамов в прошлом занимали более широкую территорию к югу, но постепенно были оттеснены на Крайний Север другими народами. Антропологический тип саамов, своеобразие их языка, особенности материальной и духовной культуры выделяют этот народ не только среди его североевропейских соседей, но и среди других народов арктической зоны. Все это послужило причиной того, что саамы с давних пор привлекали к себе внимание исследователей. Однако этногенез саамов до сих пор остается не вполне выясненным.

В данной главе мы считаем необходимым остановиться на характеристике тех археологических культур, Носители которых приняли участие в формировании саамского этноса; на существующих теориях о происхождении антропологического типа и языка саамов; наконец, на сложении основных особенностей саамской культуры.

Нижняя хронологическая граница главы определяется временем, известным по археологическим материалам, в основном четвертым — третьим тысячелетиями до нашей эры, а верхняя условно доходит до середины второго тысячелетия нашей эры. Примерно к этому времени закончилось сложение основных историко-этнографических групп саамов в том виде, в каком они известны нам по этнографическим материалам девятнадцатого — двадцатого веков.

Освещение рассматриваемых вопросов дается в большей мере на более доступных для нас материалах по Кольским саамам. Это представляется нам вполне допустимым, так как все основные принципиальные вопросы саамского этногенеза (происхождение антропологического типа, языка, формирование основных хозяйственных и культурных особенностей) решаются одинаково для всего народа в целом. Что же касается более позднего этнического развития разных групп саамов, проживающих в течение долгих веков на территории разных государств, в разных исторических условиях, то оно протекало по-разному. Рассмотрение этих процессов не входит в задачи данной главы.

Больше всего, пожалуй, занимались проблемой этногенеза саамов археологи, и ими высказано по этому поводу наибольшее число противоречивых гипотез. Так, одни из них считали саамов потомками какого-то древнего населения Восточной или даже Центральной Европы, связывая их происхождение с эстонской мезолитической культурой Кунда или со свидерской культурой, распространенной на территории современной Польши. Другие исследователи связывали происхождение саамов с древнейшей береговой северной культурой, открытой в Северной Норвегии и на Кольском полуострове. Наконец, значительное число ученых выводило саамов из-за Урала. Рассмотрение опубликованных к настоящему времени археологических материалов и исследований позволяет считать возможными районами, где происходило формирование предков саамов и где были открыты древнейшие стоянки первобытного человека, северное побережье Норвегии и крайний северо-запад Кольского полуострова, полуостров Рыбачий, с одной стороны, и территорию Восточной Финляндии и Карелию — с другой.

В первом районе, на Крайнем Севере Европы, открыта своеобразная культура арктического палеолита. Она обнаружена, как уже было сказано, на крайнем северо-западе Кольского полуострова — на полуострове Рыбачьем и на территории Северной Норвегии — культура Комса.

Все немногие стоянки этой культуры расположены по древним береговым линиям, на больших высотах, и датируются примерно девятым — седьмым тысячелетиями до нашей эры в Норвегии и седьмым тысячелетием до нашей эры на полуострове Рыбачий. Инвентарь стоянок представлен в основном орудиями из кварца и кварцита и состоит как из крупных орудий, выполненных в грубой технике, так и из мелких, близких по технике к неолитическим. Остатков жилищ на стоянках не обнаружено.

Культура Кольского арктического палеолита носит локальный характер. На вопрос о ее происхождении археологи затрудняются дать определенный ответ, чему препятствует прежде всего малочисленность открытых памятников.

Население этой культуры было скорее всего полуоседлым и занималось главным образом ловлей морского зверя. Некоторыми скандинавскими исследователями высказывалось предположение, что Комса-культура связана с предками саамов, и выдвигались два возможных варианта ее происхождения. Согласно первому в мезолитическое время какие-то группы населения проникли с востока, возможно, из-за Урала, на территорию Восточной Финляндии, где положили начало Аскола-культуре, из которой, в свою очередь, несколько позже выделилась Комса-культура. В соответствии со вторым вариантом население Комса-культуры появилось из Южной Скандинавии, двигаясь по полосе морского побережья, свободного от ледника.

Другая группа древнейших стоянок известна в Восточной Финляндии и Карелии, где открыты бескерамические памятники мезолитического времени с кварцевым и сланцевым инвентарем. В Финляндии — это стоянки культуры Аскола, датируемой финским археологом Лухо девятым — седьмым тысячелетиями до нашей эры, и ее более поздней стадии — культуры Суомус-ярви, которая датируется шестым — четвертым тысячелетиями до нашей эры. В Карелии — очень сходные с ними памятники, наиболее ранние из которых датируются десятым — девятым тысячелетиями до нашей эры (пять стоянок) и восьмым — седьмым тысячелетиями до нашей эры.

По мнению Панкрушева, уже в четвертом тысячелетии до нашей эры среди бескерамических стоянок Карелии можно выделить памятники, принадлежащие двум разным этническим общностям: потомкам культуры Аскола, оставившим стоянки с кварцевым инвентарем (локализуются главным образом в Средней и Северной Карелии), и пришельцам из Волго-Окского междуречья, оставившим стоянки со сланцевым и кремневым инвентарем (локализуются преимущественно в Южной Карелии). Именно с волго-окскими переселенцами Панкрушев связывает происхождение Оленеостровского могильника на Онежском озере, датируя его концом четвертого тысячелетия до нашей эры и расходясь в этом с Гуриной, которая относит упомянутый могильник ко второй половине третьего тысячелетия до нашей эры. По последним исследованиям карельских археологов, датировка Оленеостровского могильника отодвигается в еще большую древность, к рубежу шестого — пятого тысячелетий до нашей эры. Вопрос о происхождении древнего населения Карелии и Финляндии представляется нерешенным. Панкрушев, рассматривая этот вопрос, присоединяется к точке зрения о восточном происхождении населения. В то же время исследователь подчеркивает, что прямых аналогий древней кварцевой культуре Карелии и Финляндии за пределами этой территории не обнаружено, и вопрос о ее происхождении на современном уровне научных знаний может быть решен только гипотетически.

Следовательно, как нам представляется, мнение археологов о восточном происхождении древнего населения Карелии и Финляндии основывается не на фактах, а является в значительной мере данью установившейся традиции. Археологи пытаются найти подтверждение своей точке зрения в данных смежных наук.

Вышеназванным двум видам стоянок докерамического времени соответствуют два типа памятников и на более позднем, керамическом, этапе истории Карелии, с середины четвертого тысячелетия до нашей эры и позже. Одни из них характеризуются наличием своеобразной керамики типа Сперрингс (появляется в Карелии в середине четвертого тысячелетия до нашей эры), другие — древнеямочной керамики (известна с начала третьего тысячелетия до нашей эры). На ранненеолитических стоянках Финляндии, которые финский археолог Мейнандер датирует первой половиной третьего тысячелетия до нашей эры, также распространена керамика Сперрингс, а на более поздних стоянках той же территории, датируемых второй половиной третьего тысячелетия до нашей эры, появляется гребенчатая или гребенчато-ямочная керамика. Керамика Сперрингс, по мнению большинства археологов, имеет местное происхождение. Другой вид керамики — древнеямочную, а на более поздних стоянках — ямочно-зубчатую, находимую на территории Карелии, и гребенчатую или гребенчато-ямочную, встречающуюся в Финляндии, все археологи связывают с появлением населения из Волго-Окского Междуречья. Особенно усилился поток этого населения во второй половине третьего тысячелетия до нашей эры, о чем свидетельствуют многочисленные памятники, датируемые этим временем.

Основными занятиями населения описанных стоянок Карелии и Восточной Финляндии, как с керамикой Сперрингс, так и с ямочно-гребенчатой, были охота и рыболовство, о чем свидетельствует характер находимого на стоянках инвентаря: наконечники стрел и копий, гарпуны, грузила для сетей и так далее. Население вело, по-видимому, полукочевой образ жизни и имело жилища двух типов: полуземлянки четырехугольной формы и временные шалаши. Средствами передвижения служили лыжи и лодки. Кроме волго-окских переселенцев, во второй половине и в конце чрезвычайно важного третьего тысячелетия до нашей эры в Карелию и Финляндию проникают также отдельные группы из Прибалтики, Новгородской и Вологодской областей. Контакты, возникавшие между волго-окскими и другими переселенцами и местным坑населением культуры Сперрингс, приводили к смешению этих родоплеменных групп и постепенному слиянию их культур. К концу третьего тысячелетия до нашей эры на территории Карелии сформировалась единая культура, получившая у археологов название карельской. Основу ее составили наиболее многочисленные племенные группы из Волго-Окского Междуречья. В дальнейшем в этой культуре отмечается образование ряда локальных вариантов.

Опубликованные материалы, характеризующие неолитические памятники Кольского полуострова, касаются главным образом его северного и южного побережий. Большинство обнаруженных стоянок датируется концом третьего — вторым тысячелетием до нашей эры и представляют собой летние временные поселения, расположенные на берегу моря, вблизи устьев рек и рыболовных тоней. Некоторые стоянки, несколько удаленные от морского побережья, по-видимому, служили осенне-зимними поселениями, рассчитанными на более длительное пребывание людей. В местах таких поселений (их известно всего четыре: три на северном побережье и одно на южном) найдены остатки жилищ полуземляночного типа. Основным материалом для орудий служили кварц, кварцит и сланец. Очень ограниченно применялся кремень. Керамика характеризовалась примесью толченого асбеста. 

Население, оставившее эти памятники, было, вероятно, полукочевыми рыболовами и охотниками на морского и сухопутного зверя. По мнению Гуриной, это были предки современных саамов. Древняя культура Кольского полуострова обнаруживает сходство с неолитическими памятниками Карелии, главным образом с северо-восточного побережья Онежского озера. Исследователи считают, что заселение Кольского полуострова древними людьми происходило с территории Карелии и, по всей вероятности, из ее северо-восточной части. Отдельные переселения имели место уже в конце третьего тысячелетия до нашей эры. Широкое заселение Кольского полуострова началась, по мнению археологов, не ранее конца второго тысячелетия до нашей эры.

Неолит Северной Скандинавии исследователи датируют периодом с середины третьего тысячелетия до нашей эры по сто пятидесятый год нашей эры и делят его на три ареала: территория Варангер-фиорда, внутренние районы Финмарка и Тромсе и побережье к западу от Лаксе-фиорда (Западный Финмарк). Памятники Варангера обнаруживают сходство с неолитическими культурами Мурманского берега и северо-восточных районов Финляндии и связываются исследователями с предками саамов. Начальный период неолита Варангера развивался, возможно, на базе Комса-культуры, а на последующих его этапах сказалось влияние культуры северной Финляндии (появляется керамика финского типа). Исследователи предполагают, что в конце третьего — начале второго тысячелетия до нашей эры имела место миграция населения с севера Финляндии на побережье Ледовитого океана. Основным материалом для изготовления орудий культуры Варангера в третьем — втором тысячелетиях до нашей эры служил сланец, а в первом тысячелетии до нашей эры начинается расцвет костяной индустрии. В первых веках нашей эры появляются орудия из металла (находки на южном берегу Варангер-фиорда, в районе Карлботтена). Население неолитической культуры Варангер-фиорда было охотниками и рыболовами и вело, по-видимому, полукочевой образ жизни.

Эпоха металла на территории Карелии и Финляндии изучена недостаточно. На стоянках конца главного образом третьего — первого тысячелетия до нашей эры, большинство которых можно отнести к epoch металла, появляются новые виды керамики. Наибольшее распространение получает керамика с примесью толченого асбеста, ареал которой охватывает всю Карелию, прилегающие к ней восточные районы и часть Финляндии.

Археологи считают асбестовую керамику местной по происхождению и связывают с предками саамов. Памятников первого тысячелетия до нашей эры, обнаруженных на Кольском полуострове, немного. К ним относятся могильник на Большом Оленьем острове в Кольском заливе Баренцева моря и две небольшие стоянки на соседнем Екатерининском острове. Названные памятники дают представление об антропологическом типе оставившего их населения, об охотничье-рыболовецкой форме хозяйства с преобладанием морской охоты, орудиях труда из камня и кости (гарпуны, кинжалы, рыболовные крючки и так далее), уровне развития техники, а также о погребальном обряде (захоронения в шкурах или колодах-лодках) и о некоторых элементах религиозных верований. Изучение всех этих материалов и их сопоставление с аналогичными материалами по Кольским саамам дает основание считать население, оставившее могильник и стоянки, предками современных саамов. Несмотря на большое сходство этого населения с саамами, говорить о существовании саамского этноса в первом тысячелетии до нашей эры мы, по-видимому, еще не можем: это население еще не обладало всем тем комплексом культурных особенностей, которые характерны для современных саамов.

Заключая краткое изложение археологических материалов, можно сделать вывод о том, что двумя возможными территориями, где происходило формирование предков саамов, были Восточная Финляндия и Карелия, с одной стороны, и северное побережье Норвегии и крайний северо-запад Кольского полуострова — с другой. Наиболее обширным и хорошо изученным в археологическом отношении является первый район, где на массовом материале имеется возможность проследить развитие племен в разные хронологические периоды и выявить последовательную преемственность культур. Можно думать, что именно с этой территорией в основном связаны первоначальные стадии саамского этногенеза.

Источники первого тысячелетия нашей эры сообщают нам о саамах. Первые письменные свидетельства мы находим у Тацита (около девяностого года нашей эры), который называет их финнами. Затем о них под именем скрит-финнов упоминает Прокопий (около шестого века нашей эры). В конце восьмого века имеются упоминания о лопарях у скандинавского путешественника Варнефрида и анонимного географа из Равенны. Все эти авторы говорят о лопарях как об охотничьем народе. К концу девятого века относится сообщение Отара, где имеются первые сведения об оленеводстве у лопарей. К этому времени, то есть к концу первого тысячелетия нашей эры, можно говорить, по-видимому, о появлении на Европейском Севере саамского этноса.

Какова была территория, занимаемая саамами к началу второго тысячелетия нашей эры? Как свидетельствуют письменные источники и данные топонимики, саамы на рубеже первого и второго тысячелетий нашей эры населяли очень широкий ареал, занимая северные районы Скандинавии (Финмарк), Кольский полуостров, значительную часть Финляндии и Карелии, включая побережья Ладожского и Онежского озер. На юго-востоке Заонежья (так называли земли, лежавшие вокруг Онежского озера) саамы достигали владений Муромского монастыря.

Особый интерес вызывает восточная граница расселения саамов в это время. Основываясь на данных антропологии, топонимики и некоторых этнографических свидетельствах, можно думать, что саамы занимали также бассейны рек Онеги, Северной Двины и Мезени (во всяком случае, их нижние течения), а также Канинскую тундру. Витов, производивший сбор соматологических материалов у русского населения бассейнов этих рек, обнаружил там значительную лапоноидную примесь. Афанасьев, исследовавший микротопонимию бассейна Мезени, выявил там ряд саамских топонимов.

Современное население полуострова Канин, так называемых канинских ненцев, еще в начале нашего века соседние русские и коми называли лопарями. Кроме того, некоторые особенности культуры канинских ненцев сходны с саамскими. Так, очень похожи головные уборы канинских ненцев и саамов. Лодка, которой пользуются канинские оленеводы во время перекочевок, напоминает по форме лопарскую керёжу. Интересна также и ненецкая промысловая обувь — тоборки с отрезными голенищами, как бы пришитыми к саамским каньгам. Заслуживает внимания и тот факт, что основной элемент орнамента канинских ненцев на меховой одежде и сумках отмечен также на керамической посуде с примесью асбеста, ареал которой примерно совпадает с территорией расселения саамов.

Население, жившее к востоку от Канина до прихода самодийцев на Европейский Северо-Запад (сиртя ненецкого фольклора, летописная печера), по своей этнической принадлежности относилось, вероятно, к народам уральской языковой семьи, но считать их частью саамского этноса мы пока оснований не имеем.

По своему антропологическому типу саамы занимают особое место в расовой систематике народов. Их отличает сочетание особенностей, которые можно расценивать как черты европеоидной и монголоидной больших рас. Будучи в основе своей европеоидным, лапоноидный антропологический тип характеризуется в то же время следующими чертами: низким ростом, довольно темной пигментацией волос и глаз, часто встречающейся вогнутой спинкой носа, низким лицом и брахикефалией. Эти черты ставят саамов в промежуточное положение между европеоидами и монголоидами. Такое же промежуточное положение (также несравненно более близкое к европеоидам) занимают саамы и по своей одонтологической характеристике. Серологические материалы, как и данные дерматоглифики, также по одним признакам сближают саамов с европеоидами, по другим — с монголоидами.

По вопросу о происхождении антропологического типа саамов мнения исследователей расходятся. Одни считают его результатом древней метисации монголоидного населения, проникавшего еще в мезолитическое и ранненеолитическое время на Европейский Севере из-за Урала, с европеоидами. Другие рассматривают антропологический тип саамов как древний недифференцированный тип.

И те и другие антропологи ищут подтверждения своим взглядам в краниологическом материале, который, к сожалению, имеется в недостаточном количестве. Это черепа из неолитического могильника на Южном Оленьем острове Онежского озера, черепа из захоронений на Большом Оленьем острове Баренцева моря и материалы Скрейнера из могильника восемнадцатого — начала девятнадцатого века юго-восточного района Норвегии.

Краниологические материалы, полученные в последние годы с территории Кольского полуострова, и новые исследования вопроса о происхождении антропологического типа саамов не позволяют объяснить лапоноидный комплекс признаков монголоидной примесью.

Современный саамский язык относится к финно-угорской семье языков, но занимает в ней особое положение. Около трети саамской лексики, обозначающей понятия окружающей природы, животного мира, занятий населения, не имеет соответствий в остальных финно-угорских языках. Значительное число слов (свыше шестидесяти) можно считать общими по происхождению с языками угров и самодийцев. Некоторые особенности грамматического строя также отличают саамский язык от других финно-угорских языков и в то же время сближают его с языками хантов, манси, ненцев, селькупов. Лингвисты выделяют, таким образом, в современном саамском языке субстрат, восходящий, по их мнению, к угро-самодийским языкам, и сходятся на том, что саамы, вернее, их предки, перешли на прибалтийско-финскую речь к началу первого тысячелетия до нашей эры.

Саамский язык распадается на ряд диалектов и множество говоров. Исследователи делят всех саамов в языковом отношении на две ветви: западную и восточную. К первой относится большинство саамов Швеции и Норвегии и саамы северо-запада Финляндии, а ко второй — саамы Кольского полуострова, северо-востока Финляндии и небольшая группа саамов Норвегии. Различия между диалектами (фонетические, грамматические и лексические) настолько значительны, что не всегда имеется возможность взаимопонимания. Причина этого явления, возможно, заключается в том, что саамы издавна населяли огромный ареал при сравнительно невысокой плотности населения и отдельные их группы могли мало контактировать друг с другом. Кроме того, сказались, по-видимому, и контакты с разными народами: саамы западного ареала издавна больше контактировали с германоязычными народами, а восточные саамы — с финноязычными и славянскими.

Исследование традиционной культуры саамов позволяет сделать некоторые выводы об исходном хозяйственно-культурном типе этого народа, представить себе, в каком направлении этот тип развивался, и провести некоторые сопоставления с аналогичными явлениями у других народов. Древнейшую основу саамского этноса, видимо, составила пешая дооленеводческая культура охотников на дикого оленя и рыболовов севера Евразии. Основные черты этой культуры, характерной в прошлом для всего коренного населения Арктики, сформулированы Симченко. Такими чертами у саамов являются: комплексное охотничье-рыболовческое хозяйство; коллективная загонная охота на дикого оленя (или лося) с помощью изгородей и ловчих ям и индивидуальная охота с оленем-манщиком; рыболовство с широким применением сетей; очень легкая переносная лодка, используемая также в качестве ручной охотничьей нарты; два вида жилищ: полуземлянка и типа чума; преобладание в пантеоне женских божеств (Саракка — покровительница женщин, Ябме-акка — мать смерти и так далее); поклонение священным камням-сеидам. Некоторые из этих особенностей прослеживались в культуре саамов еще в конце девятнадцатого — начале двадцатого века. Такой тип частично сохраняется и сейчас у небольшой группы лопарей-сколтов, живущих по берегам острова Инари.

Первоначальный хозяйственно-культурный тип саамов на протяжении веков не оставался неизменным. Территория их расселения начиная с самого раннего времени входила в две разные природно-географические зоны, в которых лежат Карелия, Кольский полуостров, Финляндия и Скандинавия. Это зоны тайги и тундры. Особый в экологическом отношении район представляет побережье Северного Ледовитого океана.

Различия в природно-географических условиях способствовали тому, что хозяйство саамов в разных районах стало развиваться по-разному, менялись соотношение и роль отдельных видов занятий. На какой-то стадии, по-видимому где-то во второй половине первого тысячелетия нашей эры, у саамов появисело оленеводство, имевшее вначале чисто транспортное значение. В результате, как свидетельствуют источники пятнадцатого — семнадцатого веков, внутри саамского этноса сложились две основные историко-этнографические группы: лесные саамы Карелии, Кольского полуострова, Финляндии и Швеции (позже из них выделилась особая группа горных саамов-оленеводов Скандинавии) и «морские», или береговые, саамы побережья Северного Ледовитого океана.

В основе обособления отдельных групп саамов лежали, возможно, не только природно-географические и в соответствии с ними возникшие хозяйственные различия, но и различия этнические, ведущие свое начало еще со времен неолита. Так, неолитическое население северного побережья Кольского полуострова и Варангер-фиорда, в хозяйстве которого преобладала морская охота, составляло несколько особую группу. Возможно, что такой тип хозяйства развился здесь из культуры пеших охотничьих племен, попавших в специфические условия береговой полосы. Однако, как мы уже отмечали, скандинавские исследователи предполагают, что в формировании береговых саамов определенную роль сыграла Комса-культура, происхождение которой может быть связано с Южной Скандинавией.

Материалы, которыми мы располагаем, не позволяют с достаточной полнотой дать этнографическую характеристику двум названным группам саамов периода пятнадцатого — семнадцатого веков. Основываясь на сообщениях авторов семнадцатого — восемнадцатого веков, на старинных графических материалах, а также исходя из анализа традиционной культуры саамов конца девятнадцатого — начала двадцатого века, мы можем лишь в самых общих чертах охарактеризовать эти группы.

Лесные саамы («тарья-саме») были, по-видимому, наиболее многочисленны. Они населяли обширные лесные районы Швеции, Финляндии, Карелии и Кольского полуострова и занимались пешей охотой на дикого северного оленя и пушных зверей, озерным рыболовством и оленеводством. Именно у этой группы саамов, как можно думать, впервые произошло одомашнение оленя и возникло оленеводство, имевшее лесную форму. На его основе позже развилось то своеобразное оленеводческое хозяйство, которое исследователи выделили в особый тип, отличный от оленеводства сибирских народов.

Лесные саамы вели полукочевой образ жизни и имели два типа жилищ: постоянные полуземлянки и переносные конические шалаши. Как свидетельствуют самые разнообразные материалы, одним из элементов культуры лесных саамов была короткая распашная одежда в сочетании с низкой меховой обувью — каньгами, отдельно надевавшимися ноговицами, и меховыми штанами — огузеньем. Береговые, или «морские», саамы («рынт-саме») жили по побережью Северного Ледовитого океана, главным образом в районе Варангер-фиорда (Норвегия) и Мурманского берега Кольского полуострова. Эти саамы — потомки тех морских зверобоев и охотников на сухопутного зверя, поселения которых существовали здесь в неолите.

Основными занятиями береговых саамов были, по-видимому, морское рыболовство, сухопутная охота, отчасти промысел морского зверя и позднее — оленеводство. Образ жизни их отличался несколько меньшей подвижностью, чем у лесных саамов. Можно думать, что именно береговые саамы вначале носили длинный меховой «печок» (одежда из оленьих шкур) глухого покроя в сочетании с высокой обувью — ярами, соединенными с меховыми штанами. К девятнадцатому веку «глухой» печок распространился уже у всех саамов.

Дальнейшее развитие саамского этноса шло по линии сокращения занимаемой им территории, стирания культурных различий у локальных групп при сохранении некоторых особенностей хозяйства в зависимости от занимаемого района, выработки относительно единых черт материальной и духовной культуры.

Интересно привести небольшое замечание по поводу родового состава саамов — вопроса, совершенно не изученного. Основываясь на материалах саамского фольклора и некоторых этнографических данных, можно думать, что у саамов Кольского полуострова существовали в прошлом какие-то три родовые группы. Одна из них связывала свое происхождение с диким оленем — Мяндашем, другая — с вороном, третья — с тюленем. Миф об оленечеловеке Мяндаше распространен среди так называемых терских саамов, представляющих, по всей вероятности, потомков той лешей лопи, которая фигурирует в документах шестнадцатого — семнадцатого веков и остатки которой еще в середине восемнадцатого века обитали на территории Северной Карелии.

С тюленем связывает свое происхождение небольшая юго-восточная группа береговых саамов Кольского полуострова, а именно фамилия Харлиных. Представления о вороне распространены у многих групп Кольских саамов. На основании сказанного можно думать, что лесные, тундровые и береговые саамы соответствуют трем саамским тотемическим группам: дикого оленя, ворона и тюленя. Как уже говорилось, саамы входят в круг приполярных этносов и в соответствии с этим обнаруживают ряд черт, сходных с культурами ненцев, чукчей, эскимосов и других северных народов. Появление таких общих культурных особенностей может быть связано с различными факторами и не обязательно должно свидетельствовать об общем происхождении народов. Для выявления этнической близости каких-то групп необходима общность у них таких культурных черт, которые не были бы обусловлены функционально. Речь может идти о деталях костюма, каких-то частностях в конструкции построек и так далее.

Таких сходных культурных особенностей у саамов и народов Сибири немного. Можно назвать, пожалуй, только два соответствия. Так, некоторое конструктивное сходство обнаруживает основное жилище саамов — вежа — с угорской полуземлянкой пирамидальной формы. Каркас того и другого жилища состоит из четырех наклонных столбов, соединенных попарно или с помощью четырехугольной рамы. Интересен и тот факт, что сам процесс развития вежи сходен, по-видимому, с процессом развития обско-угорского жилища от полуземлянки к наземным сооружениям.

У Кольских саамов выявляется аналогичный процесс развития полуземлянки в наземную вежу со срубом в основании, лишь слегка углубленную в землю. Кроме того, у саамов, так же как и у хантов и манси, распространен так называемый приобский тип лыж. Это широкие и довольно длинные камусные лыжи, выгнутые в средней части, с высокой ступательной площадкой. Лыжи такой конструкции не известны больше ни у одного из сибирских народов.

Несравнимо больше общих особенностей выявляется у саамов с их европейскими соседями: финнами, карелами, эстонцами, коми, северными русскими, народами Скандинавии. Они проявляются в одежде, средствах передвижения, постройках и других сферах. Например, у саамов, финнов и карелов были распространены в прошлом так называемые непарные лыжи, состоящие из левой длинной голицы и правой короткой камусной лыжи, которая служила для лучшего отталкивания. Можно назвать и целый ряд других примеров подобного сходства. Следует заметить, что саамов отделяет от народов Сибири и сам тип лопарского оленеводства, которое отличается комплексом особенностей и которое, по всей вероятности, развивалось на местной европейской почве.

Суммируя все материалы, которыми располагают археология, антропология, лингвистика и этнография по вопросу об этногенезе саамов, можно сделать вывод, что в формировании саамского этноса приняли участие два основных компонента. Первый и более древний составили немногочисленные группы — потомки носителей культуры Сперрингс. Именно с этими группами можно связывать происхождение особенностей антропологического типа саамов, дофинноугорский субстрат в их языке и некоторые особенности культуры.

С другим, относительно более поздним, но явственно проявляющимся компонентом связано формирование другого, европейского комплекса особенностей. Эти особенности сказываются и в антропологическом типе саамов, являющемся в основе своей европеоидным, и в языке, который уже с первого тысячелетия до нашей эры входит в финную языковую семью, и в культуре. Основываясь на данных археологии, можно думать, что этим вторым компонентом, принявшим участие в формировании саамов, могло быть население из Волго-Окского Междуречья, появление которого на территории Карелии фиксируется уже в конце четвертого тысячелетия до нашей эры. По карельским материалам следующего, третьего тысячелетия до нашей эры очень хорошо прослеживаются возникавшие контакты волго-окских переселенцев с местным исполнением, их постепенное сближение и последующее слияние.

К концу третьего тысячелетия до нашей эры на территории Карелии отмечено образование единой археологической культуры. Какая-то часть ее носителей из района северо-восточного побережья Онежского озера проникла на Кольский полуостров. Однако сложение Карельской культуры еще не означало образования здесь единой этнической общности. Единой стала только материальная культура, то есть особенности орудий труда, керамики и так далее, но еще сохранялись, по-видимому, различия в языке и, возможно, в духовной культуре. Процесс слияния языков местного населения, носителей керамики Сперрингс, и пришлого, волго-окского, из Прибалтики и других мест, продолжался в течение следующего, второго тысячелетия и шел, вероятно, на всем ареале обитания саамов.

В результате к первому тысячелетию до нашей эры образовалось относительно однородное в этническом отношении население, которое можно считать предками саамов. Это население было финноязычным по своей языковой принадлежности. Его антропологический тип был близок к современному типу, называемому исследователями лапоноидным. Одну из особенностей материальной культуры составляла керамическая посуда с примесью толченого асбеста. О занятиях населения, его духовной культуре нам дают представление материалы с Большого Оленьего острова и соседних стоянок, а также материалы первого тысячелетия до нашей эры из района Варангер-фиорда.

Еще не все вопросы, касающиеся саамского этногенеза, представляются ясными. Такими являются, например, вопросы о взаимодействии археологических культур, неолитических и особенно периода металла, на территории, занимаемой в прошлом саамами; вопросы о происхождении антропологического типа саамов, о переходе предков саамов на прибалтийско-финскую речь, о восточной границе саамов на Европейском Севере в первом — втором тысячелетиях нашей эры, а также об этнической принадлежности населения, жившего к востоку от Канинской тундры. Можно надеяться, что продолжающиеся исследования внесут большую ясность в эти вопросы.

Проблемы этногенеза северосамодийских народов (ненцы, энцы, нганасаны)

В исторической науке сосуществуют различные точки зрения на происхождение самодийских народов. Первая из них связана с именем Мессершмидта, естествоиспытателя и историка, работавшего в Сибири с тысяча семьсот двадцатого по тысяча семьсот двадцать седьмой годы, который обратил внимание на родство языка одного из южносибирских народов — камасинцев — с языками самодийских народов Севера. Страленберг, один из сотрудников Мессершмидта по экспедиции, высказал предположение, что некогда прародина самодийцев находилась к северу и западу от Урала, откуда они затем продвинулись не только в тундровые и таежные районы Западной Сибири, но и далее на юг вплоть до Саянского нагорья.

Иная точка зрения была высказана несколькими десятилетиями позже участником Второй Камчатской экспедиции Академии наук Фишером. Основываясь на языковой близости ненцев, томских селькупов и камасинцев Южной Сибири, он пришел к заключению, что томские остяки и камаши жили прежде сего вместе и составляли один токмо народ, хотя ныне далеко живут друг от друга. По всему видно, что они — остатки древних жителей Средней Сибири, из которых часть, боясь татар, пошла в ближайкие к северу страны. Живущих там называют самоядью. Гипотеза Фишера получила дальнейшее развитие и аргументацию в трудах выдающегося финского лингвиста и этнографа девятнадцатого века Кастрена. Согласно его положениям, исходным плацдармом формирования современных самодийских народов была Южная Сибирь, в частности район Саянского нагорья. Отсюда самодийцы переселились затем на Север, в тундровые и таежные районы.

За десятилетия, прошедшие со времени выхода работ Кастрена, обе названные точки зрения приобрели новых сторонников со стороны представителей различных областей науки. Если северная, или северо-западная, гипотеза нашла поддержку главным образом у лингвистов, таких как Бубрих, Себештьен, Хайду, Дульзон, то в числе исследователей, разделяющих положения Фишера и Кастрена, можно найти этнографов Долгих, Хомич, историков Мольнар, археологов Руденко, антропологов Шлугер, лингвистов Прокофьев, Матвеев, Вербов.

При этом Прокофьев существенно углубил и реконструировал саянскую гипотезу, установив, что в формировании современных ненцев, энцев и нганасан наряду с южносибирскими компонентами приняло участие и аборигенное население, освоившее циркумполярную зону Европейского Севера и Сибири задолго до появления там самодийцев.

Значительный объем археологических работ, осуществленных на территории Западной Сибири, в особенности в последние девятилетия, а именно раскопки Чернецова, Косарева, Могильникова и других, открытие новых культурных памятников существенно обогатили разработку ранних этапов этногенеза самодийских народов.

Важным источником для исследования южносибирского периода истории самодийских народов являются данные топонимики. Наиболее значительные достижения в этой области связаны с именем Дульзона, в течение многих лет возглавлявшего этнотопонимические исследования в Сибири. На опубликованной им топонимической карте Западной Сибири в пределах лесостепной зоны выделены три обширных ареала гидронимов, которые автор считает возможным связывать с самодийским этносом. Материалы, свидетельствующие о былой самодийской принадлежности ряда топонимов Саяно-Алтайского региона и Бурятии, приводятся также в работах Кызласова, Вайнштейна, Мельхеева.

В значительно меньшей степени разработана этнотопонимика Европейского Севера и Северной Сибири. Особенно это касается ее субстратного досамодийского пласта, который практически на уровне установления этнической природы формантов еще не выявлен. Однако известные шаги за последние годы сделаны и в этой области, правда, в географическом отношении — главным образом на территории Европейского Севера благодаря работам Матвеева. Определенные материалы по проблематике этногенеза северосамодийских народов дают антропологические исследования, начатые еще в довоенные годы Шлугером и позднее успешно продолженные Золотаревой, Алексеевым, Аксяновой и другими исследователями.

Важным моментом в процессе исследования проблемы формирования северосамодийских народностей является установление в их составе конкретных родовых или племенных компонентов, которые могут быть генетически увязаны с южносибирским регионом. Отправной точкой в этом отношении служат данные этнонимов, значение которых для решения проблем этногенеза уже отмечалось в литературе. В сочетании с археологическими, топонимическими, фольклорными и другими источниками материалы этнонимики позволяют выявить в составе энцев, ненцев и нганасан этнические подразделения, относительно которых с большей или меньшей степенью вероятности можно утверждать их южносибирское происхождение.

Еще Кастрен обратил внимание, что отдельные родовые названия самоедов Сибирского Севера находят аналогии у камасинцев, маторов, карагасов и других небольших в численном отношении народов, населяющих область Саянского нагорья. На сегодняшний день список таких сопоставлений пополнился, и ниже мы рассмотрим этот вопрос подробнее.

Наибольшее число южносибирских аналогий выявляется в родовом составе энцев, на котором мы позволим себе кратко остановиться. В составе тундровых энцев в данной связи в первую очередь обращает внимание название Маду, выступающее обычно как собирательное для всей этой самодийской группы, а также родовые имена Сойта и Мундеда.

Этноним Маду, как показал в свое время Прокофьев, прослеживается у самодийских племен Саянского нагорья, в состав которых входило племя мату, или маторы. О древней территории этого племени на Саянах предположительно можно судить на основании установленного Дульзоном ареала распространения самодийского гидронима ба в бассейне верхнего Енисея.

Этноним Сойта созвучен названию саянов, или сойотов. Это название, которое в восемнадцатом — девятнадцатом веках распространялось на разнородное в этническом отношении охотничье-оленеводческое население Саянского нагорья, восходит, как мы полагаем, к родовому имени Соян. Наличие самодийских гидронимов в Северо-Восточной Туве, где проживают члены этого рода в настоящее время, ведущая роль оленеводства в хозяйственной деятельности семей, принадлежавших к арбану Соян в прошлом, являются существенными аргументами в пользу самодийского происхождения этого рода на Саянах.

Энецкий этноним Мундеда, возможно, связан по происхождению с южносибирским родом Мундэй. Это название одного из сумонов тувинцев девятнадцатого века иногда подменялось названием Ирхит. Принадлежность родовых компонентов с названиями Иргит или Ирхит к самодийскому этносу была установлена еще Кастреном. Поэтому мы склонны рассматривать Мундэй в качестве одного из подразделений южносамодийского рода Иргэ, то есть Иргит или Ирхит, о широком распространении которого на Саяно-Алтае в прошлом можно судить по наличию родовых компонентов, восходящих к тому же названию, в составе кобайлов, тофаларов и южных алтайцев.

К числу этнонимов, связанных с югом Сибири, в составе лесной группы энцев можно отнести родовые названия Муггади, Бай, Ючи и Аседа.

Этноним Муггади, как предположил Потапов, находит аналогии в названии южносибирского родового подразделения Могати — Мунгатков улус в составе камасинцев семнадцатого века — и самодийскоязычных родов Бёгёдий у койбалов и Бёгёшэ у камасинцев. В то же время устанавливаемая по этнографическим материалам общность происхождения рода Муггади и ненецкого рода Чор позволяет предполагать, что и род Чор в составе современных шорцев восходит по происхождению к самодийскому этносу. Об этом же косвенно свидетельствует и присутствие самодийских гидронимов на ма на территории современного расселения этого рода.

Этноним Бай на Саяно-Алтае, вероятнее всего, связан по происхождению с кетоязычной этнической группой. Самоидизация Бай, вошедших впоследствии в состав энцев, произошла, по-видимому, уже позже, когда часть этого рода, обитавшая в бассейне Чулыма, была вовлечена в русло самодийского потока, двигавшегося на Север.

Кетоязычный компонент, как мы полагаем, лежит в основе и энецкого рода Аседа, или Нгаседа. Это название может быть поставлено в связь с именем народа Аз, упоминаемого в памятниках древнетюркской письменности, ашкиштымами, жившими в семнадцатом веке в бассейне обских притоков Ини и Чумыша, и асанами — частью исчезнувшего ныне с исторической карты кетоязычного народа коттов.

О самодийской принадлежности носителей этнонима Еуши, то есть род Ючи в составе современных энцев, кроме данных этнонимики, где еуштинцы — одна из групп в составе томских татар, роды Дьоты, Юуты — в составе северных алтайцев, кумандинцев и тубаларов, роды Чогду и Чооду — у тофаларов и тувинцев-тоджинцев, свидетельствуют и археологические материалы, выявляющие связь предков еуштинских татар семнадцатого века на территории Притомья с самодийским этносом.

Если обратиться к ненецким материалам, то в первую очередь привлекает внимание в аспекте южносибирских связей этноним Кара, или Харю. Относительно генетической связи носителей южносибирского этнонима Кара или Харю и предков современного ненецкого рода Харючи ранее писали Прокофьев и Долгих. В одной из своих работ нам также приходилось касаться этого вопроса, приводя аргументы в пользу южносибирского происхождения этого самодийского рода. Род Харючи, или Карачейский, судя по архивным документам, являлся одним из крупнейших экзогамных подразделений сибирских ненцев на протяжении семнадцатого — первой половины девятнадцатого столетия.

В ясачной Книге обдорской самоеди тысяча шестьсот девяносто пятого года в составе этого рода зарегистрированы триста Ninety один, а в тысяча семьсот двенадцатом году — триста двадцать три плательщика ясака.

Слова Кара по-энецки и Харю в ненецком языке означают журавль, исходя из чего название рода Харючи или Харюци может быть переведено как журавлиный. Как установлено Прокофьевым, этноним Кара в этом же значении присутствует у тымских селькупов, у которых имеется род с названием Каралькуп, то есть журавлиные люди, и встречается фамилия Каралькин. Прокофьева относит членов этой фамилии к роду караль укыль тамтыр, то есть журавлиного клюва род, который, в свою очередь, она рассматривает как подразделение рода Караль тамтыр, то есть журавлиного рода. Фамилия Каралькин встречается и у кумандинцев, причем, по предположению Потапова, она также восходит к родовому имени журавль. Наконец, название карагасы, по мнению Прокофьева, может быть этимологизировано как кара каса, то есть журавлиные люди.

Западные пределы распространения этнонима Кара устанавливаются на основе материалов исторической этнонимики. Среди названий административных единиц, волостей, существовавших на юге Сибири в семнадцатом веке, наше внимание привлекают два: Карагалинская и Каскаринская. В этой связи также обращают на себя внимание этнографические материалы о так называемых заболотных татарах, введенные в научный оборот сравнительно недавно.

Один из этапов истории Заболотного края связан с самодийцами, причем, вероятнее всего, с носителями этнонима Кара. Как установил Еремин, один из выразителей злого начала в духовном пантеоне заболотных татар носит имя Сядей — типичное ненецкое название деревянного или каменного изображения духа-хозяина определенной местности или определенного вида промысловых животных. Более того, под именем Сядей фигурировал один из родов большеземельских ненцев, а ныне это название превратилось в фамилию. В целом же мы должны констатировать наличие на юге Сибири по крайней мере трех регионов распространения этнонима Кара. Самый восточный из них находится на территории Саянского нагорья и связан с современными тофаларами.

Центральный регион охватывает обширную область Томского Приобья и через этногенетическую цепь еуштинцы — чаты — карагалы заходит широким языком в Северо-Восточную Барабу. Столь же очевидна генетическая связь с этим самодийским ядром и всех остальных групп томских карагасов. Наконец, позволительно думать, что какая-то группа Кара вошла в качестве одного из компонентов в состав нарымских селькупов и уже в качестве таковых была впоследствии частично тюркизирована, в результате чего и образовалась, как нам кажется, группа Карагалинских татар. Можно также предположить, что с этой группой Кара связаны по своему происхождению и Тазу Харючи — одно из подразделений обширного ненецкого рода Харючи, обитавшее, судя по архивным источникам конца восемнадцатого — первой половины девятнадцатого века, в бассейне реки Таз.

Что же касается обстоятельств проникновения какой-то части самодийцев Кара на Северный Алтай, то имеющиеся в нашем распоряжении материалы не позволяют высказать по этому вопросу даже предположительного суждения.

Западный регион расселения носителей этнонима Кара, как мы полагаем, совпадает с территорией распространения саргатской, а возможно, и гороховской культур, принадлежавших, как думает Могильников, двум родственным этническим группам, сосуществовавшим в лесостепной области Притоболья и Среднего Прииртышья в эпоху раннего железа — с пятого века до нашей эры по второй — четвертый века нашей эры.

В вопросе об этнической природе саргатцев Могильников не решился отойти от традиционной точки зрения, согласно которой создатели археологических культур первого тысячелетия нашей эры на территории Прииртышья по своей этнической природе являлись древними уграми. Однако он все же счел необходимым отметить, что весьма обильный материал, полученный в последнее время с лесостепных памятников, содержит очень мало данных для его этнической привязки в ретроспективном плане с современными уграми.

С позиций самодийской принадлежности населения лесостепного Прииртышья находит объяснение и резкое отличие керамики памятников этой территории с керамическим комплексом Нижнего Приобья. Как считает тот же автор, исторические судьбы Нижнего Приобья конца первого тысячелетия до нашей эры — первой половины первого тысячелетия нашей эры были теснее связаны со Средним Приобьем и, вероятно, даже с Ачинско-Мариинским лесостепным районом, нежели с лесостепной областью Прииртышья.

Иными словами, если стать на точку зрения самодийской принадлежности саргатской и гороховской культур и угорской принадлежности усть-полуйской культуры, картина этнических судеб носителей этнонима Кара западного региона рисуется следующим образом. Великое переселение народов во втором — четвертом веках нашей эры коренным образом изменило этническую карту лесостепной полосы Западной Сибири. Под ударами кочевников самодийцы, населявшие эти районы, были вынуждены отступать частично на северо-запад по отрогам Урала, частично на северо-восток, в тайгу Заболотья.

Вероятно, какое-то время северо-западная группа носителей этнонима Кара дислоцировалась на территории современной Башкирии, о чем свидетельствует наличие саргатских элементов в памятниках с этой территории, датируемых серединой и второй половиной первого тысячелетия нашей эры. Можно напомнить в этой связи и одно из сообщений Ибн-Фадлана, относящееся к первым десятилетиям десятого века, согласно которому у башкир существовал обычай поклонения журавлям. По версии арабского автора, этот обычай восходит к одному из событий их военной истории, когда, будучи теснимы противником, предки башкир получили неожиданную помощь со стороны журавлей, напавших на неприятеля с тыла и своими криками обративших его в бегство.

Обращает на себя внимание в этой связи и установленное Кривощековой-Гантман присутствие самодийских вкраплений в топонимике Верхнего и Среднего Прикамья.

Факт пребывания самодийцев Кара на восточных склонах Урала устанавливается наличием у коренного населения Сосьвинской волости семнадцатого века тамги, изображающей журавля.

Согласно историческим данным, небольшая группа самодийского населения проживала на территории Ляпинской волости в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого века. Отдельные семьи потомков ляпинских самоедов живут по рекам Сосьве и ее притоку Ляпину и поныне. Мы, со своей стороны, склонны свявать с северо-западной ветвью самодийцев Кара появление рода Харючи в составе современных тундровых ненцев.

Северо-восточная ветвь самодийцев Кара, как мы полагаем, оказалась причастна к формированию этнографической группы лесных ненцев. В составе последних есть род под названием Вэла, относительно которого еще Вербовым был установлен факт наличия у его членов запрета вступать в брачные отношения с группой родов, принадлежащих к тундрово-ненецкой фратрии Харючи.

Исходя из этих данных, этническая судьба северо-восточной ветви западного региона самодийцев Кара представляется следующим образом. Будучи вытеснена из степей и лесостепей Притоболья и Прииртышья в таежные районы Заболотья, эта группа Кара частично там осела, а частично, очевидно, продвинулась на Севеp — Нгано-Харючи в составе тундровых ненцев. Значительно позже, уже в одиннадцатом — двенадцатом столетиях, под давлением угров, которые, в свою очередь, передвинулись в таежные районы из лесостепи под натиском тюрко-монголов, эта часть Кара ушла дальше на Север, широко расселившись по таежной полосе Западной Сибири. Впоследствии ханты, продвинувшиеся с юга вниз по Оби, разорвали единство этой группы. Западная часть ее, будучи оттесненной за Урал, вошла в качестве рода Вэли в состав европейских ненцев, восточная — составила ядро рода Вэла сибирских лесных ненцев.

К числу родовых компонентов лесных ненцев, связанных генетически с югом Сибири, могут быть отнесены еще два: Юуси и Нгэваседа.

Относительно первого из них мы уже писали, что же касается Нгэваседа, то к приведенной ранее легенде о генетической близости этого рода южносибирским группам Муггади и Чор, вошедшим в состав лесных энцев и тундровых ненцев, можно добавить следующее.

В архивных документах середины восемнадцатого века в устье Таза нередко упоминается род Наусицкий, плативший ясак в Мангазейском ведомстве. В Государственном архиве Тюменской области в городе Тобольске нами был обнаружен документ о крещении членов этого рода, относящийся к тысяча семьсот пятьдесят пятому году. В документе в числе прочих лиц, принявших крещение, упоминается и некий Палча, несомненно родоначальник современной ненецко-энецкой фамилии Пальчин. Если иметь в виду, что название рода Наусицкого можно рассматривать как несколько искаженный родовой термин Нгэваседа, а Пальчин — современная фамилия лесных энцев рода Чор, то мы получим определенное подтверждение упомянутой выше легенде. Таким образом, есть дополнительные основания для положительного решения вопроса о возможной генетической близости северосамодийских родов Нгэваседа и Чор в сочетании с Муггади.

Появление этого южносибирского рода в таежной и тундровой полосе Западной Сибири связано, очевидно, с той же тюркской этнической волной, которая расколола в девятом веке нашей эры алтайский этнический массив самодийцев Чор, о чем мы уже писали.

Из родовых подразделений европейских ненцев, кроме Вэли и Выучи, генетически к южносибирским, с определенной долей вероятности, могут быть отнесены еще два: Лэхэ и Тайбари. Род Лэхэ, или, как он именовался в русских документах конца семнадцатого — восемнадцатого веков, Логей, был одним из крупнейших ненецких родов Европейского Севера. В тысяча шестьсот девяносто третьем году в составе этого рода, кочевавшего в Большеземельской тундре в пределах Пустозерского ведомства, было учтено сорок восемь, а в тысяча семьсот восьмом году — пятьдесят восемь взрослых мужчин. Часть этого рода кочевала так же, как предполагает Долгих, в составе канинской группы европейских ненцев, но родовой состав этой группы в ясачных документах указанного времени отражения не нашел.

Мысль о южносибирской природе европейско-ненецкого родового компонента Лэхэ в форме Логей принадлежит венгерскому этнографу Диосеги, который сопоставлял его с названием волости Лугуй, входившей в конце шестнадцатого — семнадцатом веках в число административных единиц Тарского уезда. Располагалась она, как сообщает Долгих, ссылаясь на данные Миллера, на северо-западе Барабинской степи и в архивных документах указанного времени упоминается вместе с волостью Тунус, с которой она позднее и слилась. В тысяча пятьсот девяносто пятом году в составе этих волостей насчитывалось сорок плательщиков ясака или сто шестьдесят человек всего населения.

Кроме совпадения этнонимов, обращает на себя внимание то, что Омское Прииртышье в конце первого тысячелетия до нашей эры — начале первого тысячелетия нашей эры входило в сферу распространения памятников саргатской культуры, о вероятной принадлежности носителей которой к самодийскому этносу нам приходилось писать выше. Как показала в своей совместной работе группа свердловских археологов, уход саргатских племен из Ишимской и, возможно, Барабинской лесостепей датируется не позднее, чем второй век нашей эры.

На рубеже четвертого и в течение третьего века до нашей эры саргатское население продвигается на север по Иртышу и на северо-запад по Таре. Далее на запад саргатские памятники корреспондируют с приуральскими, в частности с так называемой сылвенской культурой. Напомним в этой связи, что Генинг, на которого нам уже приходилось ссылаться, на основании сходства погребального комплекса раскопанных Дульзоном на Чулыме селькупских захорений шестнадцатого — семнадцатого веков и западносибирских и приуральских могильников середины первого тысячелетия нашей эры пришел к выводу, что указанные памятники также можно считать по этнической принадлежности самодийскими.

Таким образом, мы имеем определенные основания считать, что территория, на которой в семнадцатом веке располагавались ясачная и пашенная Табаринские волости Пелымского уезда, ранее входил в сферу освоения самодийского этноса. В тысяча шестьсот двадцать девятом году в составе этих волостей числилось соответственно четырнадцать и восемьдесят восемь, а в тысяча шестьсот сорок пятом году — пятьдесят четыре и тридцать шесть плательщиков ясака.

По этнической принадлежности Долгих считал табаринцев семнадцатого века вогулами, хотя архивные источники иногда именуют их и татарами. В то же время обращает на себя внимание тот факт, что для указанного времени это была, очевидно, единственная группа манси — вогул, занимавшаяся наряду с охотой и рыболовством не только скотоводством, но даже и земледелием.

С волостным наименованием Табари генетически связано, как мы считаем, название ненецкого рода Тайбари. В девятнадцатом — начале двадцатого века это был один из наиболее многочисленных родов европейских ненцев.

Интересно, что в более ранних архивных источниках, датируемых семнадцатым — восемнадцатым столетиями, род с таким названием совершенно не встречается. Предполагая, что в указанное время члены данного рода учитывались в составе какого-то другого рода, Долгих считает таковым Лэхэ. Изучение архивных материалов, в частности метрических книг середины и второй половины девятнадцатого века, приводит нас к выводу, что этим родом является Тысыя.

В метрической книге колвинской Николаевской церкви за тысяча восемьсот пятьдесят седьмой год, например, сообщается о рождении у самоедина Пустозерского ведомства рода Тайбарей-Тысый Ляка Яндова Менова Григория и законной жены его Анны сына Иакова. В другой книге той же церкви за тысяча восемьсот пятьдесят девятый год имеется запись о бракосочетании Большеземельской тундры Пустозерского ведомства рода Тайбарей-Тысый самоедина Хаде Яндова Малова Ефрема Коснофонтова и той же тундры и ведомства рода Легей-Пырерка самоедина Нетелю Нявтина сестры девки Неконе, Анны.

Есть, таким образом, все основания полагать, что род Тысыя представляет собой подразделение, некогда отпочковавшееся от основного, или первоначального, рода Тайбари. По причинам, остающимся неизвестными, в семнадцатом — восемнадцатом столетиях название этого подразделения распространялось, очевидно, на весь род Тайбари, который фигурировал в переписных материалах указанного времени под именем Тысыя.

Возвращаясь к южносибирскому периоду истории Тайбари, мы можем предположить, что на этнические судьбы этого родового компонента, так же как и на этнические судьбы Лэхэ, решающее влияние оказали те же факторы, которые привели к уходу на Север самодийцев Кара. Можно, пожалуй, лишь добавить, что в многослойном этническом пироге юга Западной Сибири слой, лежащий ниже тюркского, является угорским. В этой связи уместно вспомнить гипотезу Кызласова о движении угров на запад из Хакасско-Минусинской котловины в начале нашей эры, разделяемую и некоторыми другими археологами, и мнение Грязнова об угорских чертах верхнеобской археологической культуры. Наконец, отметим исследование Могильникова в Барабе, свидетельствующее о том, что предшественниками тюрок, появившихся здесь сравнительно поздно — в одиннадцатом — двенадцатом веках нашей эры, в этой области были угры.

Что же касается возможных путей продвижения на Север самодийцев из групп Тайбари и Лэхэ, то, к сожалению, мы не располагаем материалами, для того чтобы сказать по этому вопросу что-нибудь определенное. Можно лишь предполагать, и то с большей вероятностью в сторону Тайбари, что скорее всего их путь пролегал по западным отрогам Среднего Урала.

Переходя к нганасанам, мы должны в первую очередь отметить, что в составе этой северосамодийской народности южносибирские родовые компоненты выражены наименее рельефно. Современные названия нганасанских родов в данном аспекте почти ничего не дают, а из исторических этнонимов наибольшего внимания заслуживает, пожалуй, Кураки. Кураками в семнадцатом веке в архивных документах именовались предки рода Нгамту-суо. В тысяча шестьсот двадцать восьмом году в составе этой группы было учтено тридцать восемь, а в тысяча шестьсот сорок пятом году — пятьдесят шесть ясачных людей. Названия Кураки Долгих разъясняет из энецкого курэ, курэкэ — ворон, но Симченко полагает, что это название более правильно отождествлять с харю. Он же приводит любопытное предание, согласно которому по крайней мере какая-то часть рода Нгамту-суо ведет свое начало от воспитанного нганасанами ненца — юрака.

С этих позиций закономерно видеть в Кураках какую-то группу самодийцев Кара, вероятно, незадолго до появления в Сибири русских, проникшую на Таймыр. Интересно, что, по словам Долгих, у нганасан сохранились предания о том, что предки Нгамту-суо некогда пришли в бассейн Пясины с запада, из-за Енисея, с тазовской стороны.

К аналогичному корню со значением журавль, как пишет Симченко, восходит и название одного из родов вадеевских нганасан — Кокары, хотя существует и другая версия, согласно которой предком этого рода был эвенк или тунгус.

Наконец, в этой же связи можно упомянуть еще небольшой по численности — от десяти до восемнадцати плательщиков — род Мадуцкой, отмеченный в документах семнадцатого века в составе тавгов. В этом роде можно видеть какое-то подразделение Маду, то есть тундровых энцев, откочевавшее на Таймыр, и, по-видимому, причастное к самоедизации аборигенного ядра тавгов.

В число южносибирских компонентных этнических единиц в составе нганасан, вероятно, можно включить и часть предков современного рода Нгомде. В семнадцатом веке, как считает Долгих, члены этого рода входили в группу так называемой пясидской самояди — род Кудесников, насчитывавший в своем составе в тысяча шестьдесят двадцать восьмом году пятнадцать, а в тысяча шестьдесят сорок пятом году — одиннадцать ясачных плательщиков. По рассказам самих нганасан Нгомде является наиболее чисто самоедским по происхождению родом в их составе.

О времени появления на Таймыре этого самодийского компонента можно предположительно судить на основании археологических данных. В тысяча девятьсот seventy третьем году Хлобыстиным в бассейне реки Пясина было раскопано огромное по размерам жилище типа полуземлянки площадью около трехсот двадцати квадратных метров. Как показало исследование столь необычного памятника, это жилище не было постоянным, более того, им пользовались, вероятно, в течение всего лишь одной зимы. Радиоуглеродная датировка этого памятника дает цифру тысяча пятьдесят, плюс-минус пятьдесят лет, нашей эры.

Зная по археологическим и ряду этнографических данных, сколь редки и малочисленны были коллективы аборигенов тундровой зоны, нам ничего другого не остается, как предполагать, что указанный археологический памятник оставлен одной из групп самодийцев, которая в своем движении на Север, вызванном в девятом веке ранней волной тюркской экспансии в Южную Сибирь, достигла Центрального Таймыра. Такую возможность, насколько нам известно, не отрицает и автор этого уникального открытия.

В целом же изложенные выше материалы позволяют наметить по крайней мере три этнические волны южных самодийцев, каждая из которых продвинулась на Север, очевидно независимо от остальных, под влиянием самостоятельных факторов, обусловивших этот процесс. Эти этнические волны, кроме того, как мы пытались показать выше, были не связаны между собой хронологически и, вероятно, проникли на Север различными путями.

Первый этнический сдвиг южносибирских самодийских групп в северные районы падает, вероятно, на период с второго по четвертый века нашей эры, когда лесостепное Прииртышье оказалось втянутым в сферу военно-политического влияния гуннского союза. Как полагает Могильников, под влиянием гуннов лесостепные племена Западной Сибири частично отступили на запад, частично были истреблены пришельцами. Лишь небольшая часть их осталась на старых местах. Археологически данное время может быть датировано концом саргатской культуры.

С этим самодийским пластом, как мы полагаем, связано продвижение на Север носителей этнонима Кара, сыгравших важную роль в формировании тундровых и лесных ненцев Сибири, а также компонентных групп, принявших участие в этногенезе европейских лесных ненцев. Пути продвижения на Север представителей этой самодийской волны пролегали, как мы предполагаем, по обоим склонам Урала, а также через Иртышское Заболотье в бассейн Средней Оби. После ухода самодийцев и распада гуннского военно-политического союза лесостепная часть Прииртышья оказалась крайне редко населенной, что способствовало проникновению туда из лесной полосы новых этнических групп, в которых, вероятно, можно видеть предков современных угров.

Продвижение другой группа самодийских родов на Сибирский север мы, вслед за Могильниковым, связываем с западно-тюркской волной, распространившейся в период активной военной экспансии каганата с территории Южного Алтая на Среднюю Обь и в бассейн Томи. Границы распространения указанной тюркской волны могут быть установлены на основании материалов топонимики, позволяющих проследить появление на этой территории тюркских по происхождению гидронимов на су. Анализ материалов археологических памятников с территории Притомья позволяет датировать это событие девятым веком нашей эры. С этой тюркской волной мы связываем перемещение на север самодийскоязычных, таких как Еуши, Чор, и кетоязычных, таких как Бай, Ас, родовых компонентов, которые впоследствии вошли в состав лесных энцев. Пути продвижения на Север этой группы южных самодийцев и кетов, вероятно, пролегали по правым притокам Оби, Кетю, Тыму и Ваху, откуда она затем проникла в бассейн Верхнего и Среднего Таза, где и отмечены в семнадцатом веке предки лесных энцев. Часть населения самодийскоязычных родов этой же группы, продвинувшаяся в бассейн Пура, Еуши и Чор, приняла также участие в формировании некоторых групп лесных и тундровых ненцев.

Самое позднее по времени продвижение самодийцев на Север произошло, по нашему предположению, под влиянием другой тюркской волны, появление которой в бассейн реки Чулым и Верхнего Енисея топонимически может быть прослежено на основании распространения гидронима юл на этой территории. С этой тюркской волной, датируемой, по материалам археологии, тринадцатым веком нашей эры, мы связываем продвижение на Север тех южносамодийских родо-племенных групп, таких как Маду, Соян, Мундэй, Могати, которые впоследствии приняли участие в формировании главным образом тундровых и отчасти лесных энцев. Вместе с ними в это движение могли быть вовлечены и некоторые кетоязычные элементы, часть Ас, с которыми мы склонны свявать появление в составе лесных энцев родового подразделения Салерта.

У нас имеется достаточно оснований считать, что продвижение этой группы самодийскоязычных и кетоязычных родов проходило по левому берегу Енисея. Именно на левобережье, в окрестностях города Енисейска, помещалась так называемая Кузнецкая волость, ясачное население которой в ранних грамотах начала семнадцатого века именовалось кузнецкой самоядью, а позже стало называться кузнецкими остяками. Далее, можно предположить, что теснимые с юга кетами, эти самодийцы продвинулись на Север в бассейн Сыма, судя по данным Степанова, также являвшимся некогда районом их местожительства. Видимо, именно здесь могли возникнуть контакты между этой группой самодийцев и самодийскими родами, которые кочевали в бассейне Ваха и верховьях Таза. Впоследствии, когда, как пишет Степанов, Манчела, или Самоядь, с реки Сыма была прижата к полярному кругу пришедшими с запада остяками, известными в настоящее время под именем сымских, самороковских, нижнеинбацких и верхнеинбацких, часть самодийских и осамоедившихся кетских родов, входивших в эту группу, откочевала в бассейн Таза. Так, нам кажется, можно объяснить появление предков Муггади и Салерта в числе родов, из которых позднее сложилась этнографическая группировка лесных энцев. Может быть, именно с этим обстоятельством связано и переосмысление родового названия Муггади как лесной, поскольку члены этого рода действительно остались жить в лесной зоне, в то время как все остальные роды этой группы ушли дальше на Север, в тундру и лесотундру.

То обстоятельство, что современные северосамодийские народности сложились на основе различных родовых групп южных самодийцев, которые к тому же продвинулись на Север в разновременные исторические периоды, подтверждает выдвинутое Прокофьевым около тридцати пяти лет назад, но, к сожалению, оставшееся незаслуженно забытым положение о том, что ненцы, энцы, нганасаны и селькупы являются не потомками какого-нибудь одного южносамодийского племени, а представляют собою трансформацию разноплеменных частей отдельных родов, принадлежавших к различными самодийским племенам. В то же время на основании приведенных материалов высказанное Хомич предположение о том, что первой волной самодийских племен были, по-видимому, племена, вошедшие в состав энцев и нганасан, по крайней мере в отношении энцев, следует признать ошибочным.

Гипотеза об участии в этногенезе ненцев, энцев и нганасан наряду с южносибирскими группами, пришедшими из района Саяно-Алтая, также какого-то древнего аборигенного субстрата, заселявшего в досамодийский период тундру и лесотундру Европейского Севера и Западной Сибири, как уже говорилось выше, была сформулирована известным советским этнографом и лингвистом Прокофьевым.

В подтверждение своей концепции Прокофьев привел некоторый археологический и этнографический материал и, в частности, обратил внимание на существование у ненцев цикла преданий о сииртя, сирте, сиирти, сихиртя — загадочных полумифических людях, ушедших в силу неизвестных причин под землю.

Эти предания стали известны со слов путешественников и исследователей Европейского Севера еще в конце восемнадцатого — первой половине девятнадцатого века. Лепехин, Шренк, Латкин и другие в своих путевых дневниках и отчетах неоднократно упоминали о виденных ими в различных местностях, и в особенности в Большеземельской тундре, полуразрушенных пустующих земляных жилищах, обитателей которых ненцы называли сииртя. По словам ненцев, сииртя жили в этой стране до них, но затем ушли под землю, где обитают и поныне.

Предания о сииртя записаны и у других групп ненцев в низовьях Енисея, на побережье Обской губы, на северном Ямале. В одной из сказок ямальских ненцев, фрагменты которой приведены в работе Чернецова, рассказывается о трех земляных хозяевах, занимающихся промыслом морского зверя и не знающих санного оленеводства. По словам членов рода Вэнонгка, ненцы, придя на Ямал, встретили там народность, жившую в земляных домах и промышлявшую морского зверя, которую они именовали сииртя. С сииртя ненцам приходилось неоднократно вступать в военные столкновения. В частности, предок одной из ветвей рода Вэнонгка погиб в сражении с сииртя на реке Юмба-яга. Наконец, согласно сообщению представителя того же рода Вэнонгка, сестра одного из его прямых предков была замужем за сииртя.

Следы былого обитания сииртя в тундрах Европейского Севера и Сибири сохранились и в многочисленных топонимах, встречающихся на территории современного расселения ненцев, например, Сиртяяха — река Сиирти, Сирти-седа — сопка Сиирти и так далее. Аналогичные топонимы, хотя и в небольшом количестве, встречаются и на востоке самодийского ареала — в низовьях Енисея.

Предания о древних людях, живших в тундре Северной Азии до прихода туда самодийцев, довольно широко бытуют и у энцев, в фольклоре которых часто фигурируют персонажи по имени Моррэдэ, что в буквальном переводе значит «охотник на диких оленей». Несколько таких преданий, содержащих, правда, значительное число анахронизмов и фантастических элементов, включены Долгих в один из опубликованных им выпусков энецкого фольклора.

Все эти данные, подкрепленные к тому же некоторыми археологическими материалами, о которых нам уже приходилось говорить выше, убедительно свидетельствуют о несомненном наличии на территории Северной Евразии какого-то аборигенного населения, которое, очевидно, сыграло определенную роль в этногенезе северосамодийских народов и формировании их культуры.

В рамках настоящей главы, не задаваясь целью охватить указанную проблему в целом и тем более не входя в дискуссию об этнической и языковой принадлежности досамодийского населения Севера, мы попытаемся лишь, насколько это позволяют имеющиеся материалы, выявить те родовые компоненты в составе северосамодийских народов, которые генетически можно сопоставить с аборигенным субстратом Северной Сибири.

У современных энцев в этом аспекте, на наш взгляд, в первую очередь заслуживает рассмотрения родовое подразделение, известно по архивным материалам семнадцатого века под именем Тыда-сидин. Это название в форме Тетасидин встречается уже в одной из самых ранних ясачных книг Мангазейского уезда за тысяча шестьсот седьмой год, дошедших до нашего времени не в подлиннике, а в копии, изготовленной в конце первой половины восемнадцатого века по поручению Миллера. Численность плательщиков ясака в составе данного рода, по этим материалам, определяется в двадцать один человек за тысяча шестьсот седьмой год. Название Тыдасидин состоит из двух вполне самостоятельных компонентов: тыде, то есть «род», и седа, то есть «без». Таким образом, целиком это слово может быть переведено как «без рода», или «безродный».

Именно так переводят название Тыдасидин и сами энцы, которые считают его старым именем рода Лодоседа. В одном из энецких преданий о происхождении рода Лодоседа, записанном Долгих, говорится: «Тыдюседа, то есть безродные, это раньше род Лодоседа такие были, они сперва Тыдюседа назывались».

Это предание, свидетельствующее о тождестве родовых названий Тыдасидин в составе хантайских «самоедов» семнадцатого века и Лодоседа у современных тундровых энцев, входит в цикл коротких, но довольно многочисленных по своим вариантам энецких рассказов, повествующих о происхождении рода Лодоседа. Общим для преданий названного цикла является то, что представители этого рода совершают странные, порой граничащие с безумием поступки. Предки Лодоседа убивают друг друга, ощипывают живого лебедя, ложатся в костер, так что у них обгорает верхняя часть сокуя или малицы, и так далее. Последнее обстоятельство, кстати, служит традиционным объяснением названия Лодоседа, то есть «без плеч».

Анализируя этот цикл преданий, Долгих справедливо полагает, что они, по-видимому, отражают представление самодийцев о каких-то аборигенах, предках рода Лодоседа, обычаи которых, с точки зрения самодийцев, были странными и дикими. В другой своей работе Долгих еще более определенно высказывается относительно генетической связи Лодоседа с аборигенным субстратом, ссылаясь на то, что этот род ведет свое начало от древних охотников на дикого северного оленя — Моррэдэ.

Еще одно родовое подразделение, заслуживающее, по нашему мнению, рассмотрения в связи с вопросом об участии досамодийского аборигенного субстрата в этногенезе современных тундровых энцев,— это род Сонуко. Ненецкое название Сонуко — Санэр. По данным Долгих, это родовое имя восходит к названию реки Печоры, которое по-ненецки звучит как Санэро-ям, откуда, по преданию, пришел к энцам предок этого рода.

Как показал в одной из своих работ Симченко, слово чера, встречающееся в северосамодийских языках в качестве составной части ряда этнонимических и топонимических названий, означает «заполнение» — «то, что заполняет», и в прошлом всегда выступало вместе с понятием, определяющим территорию. С этих позиций название Печора может быть транскрибировано как «пэ чера», то есть «жители леса».

Ценна и другая мысль Симченко, согласно которой термин чера присутствует лишь в тех родовых названиях, которые генетически связаны по происхождению с аборигенным субстратом, вошедшим в состав нганасан и тундровых энцев.

Таким образом, высказанное Лашуком и поддержанное Чернецовым предположение о том, что летописная печера была связана по происхождению с аборигенным населением Европейского Севера, находит подкрепление и с точки зрения этимологии самого этого названия. Наконец, еще одним аргументом в пользу аборигенного происхождения рода Сонуко (Санэр) могут служить и некоторые энецкие традиционные рассказы, в которых члены этого рода фигурируют как безоленные люди, живущие рыбной ловлей и охотой на зайцев и куропаток.

Материалы фольклора дают основание предполагать участие досамодийского субстрата и в формировании современных лесных энцев, с которым в их составе мы склонны свявать родовое подразделение Ядне. В энецких рассказах представители этого рода рисуются безоленными охотниками и рыболовами. В единственном известном нам предании, где члены рода Яд не фигурируют как владельцы определенного числа оленей, его рассказчик Силкин счел необходимым сделать следующую, чрезвычайно характерную в этом отношении ремарку: «Ну, конечно, люди рода Яд никогда не имели раньше много оленей. Оленей у него семьдесят, на аргиш только хватает. Зимой он на оленях кочует, а весной пастуху отдает своих оленей».

Ко всему сказанному следует добавить, что даже само название этого рода — Ядне, то есть «пешком идет», свидетельствует о том, что члены его в прошлом не знали оленеводства.

В аспекте участия субстратных этнических элементов в этногенезе тундровых ненцев заслуживают, в первую очередь, рассмотрения роды, входящие во фратрию Вануйта. По материалам конца семнадцатого века, а именно тысячи шестьсот девяносто пятого года, в составе этой фратрии сибирских тундровых ненцев устанавливается восемь таких родов: Ванюты, в котором числилось сто восемьдесят восемь плательщиков ясака, Луци-Ванюта и Соль-Ванюта (первый в количестве двадцати семи, второй — в количестве тридцати плательщиков ясака, являвшиеся, по-видимому, подразделениями основного рода Ванюта), Сабе и Яптики и Сопли и Япти, состоящие из ста сорока шести и пятнадцати ясачных плательщиков, Вынги и Обдорский — соответственно три и четырнадцать ясачных плательщиков и, наконец, Яры, куда входило сорок пять ясачных людей.

В составе ненцев Европейского Севера Пустозерского и Ижемского ведомств по данным, относящимся к тысячи шестьсот девяносто третьему году, было восемнадцать ясачных людей, принадлежащих к роду Ванюта. Наконец, еще сорок луков, то есть взрослых мужчин, было зарегистрировано примерно в то же время, в тысячи шестьсот восемьдесят восьмом году, в числе тиманских самоедов, которые, как считает Долгих, целиком принадлежали к роду Ванюта.

Мысль о том, что фратрия Вануйта в значительной степени составилась из родов, генетически связанных с представителями досамодийского населения Северной Азии, также принадлежит Долгих, который считает, что у сибирских тундровых ненцев одну фратрию образуют, видимо, потомки пришельцев-оленеводов, а другую — потомки аборигенов Севера. Хотя Долгих и не обосновал подробно свою точку зрения, анализ этнонимических названий родов, входящих во фратрию Вануйта, данные ненецкого фольклора и некоторые этнографические материалы говорят в пользу такого предположения.

Само название основного рода этой фратрии, являющееся одновременно и названием всей фратрии — Вануйта — ненцы обычно переводят «корневой» от слова «вано» — корень. Такой перевод дает и Вербов.

Долгих предположил, что это название происходит от слова «ванг», точнее, ванк — «яма» и первоначально распространялось на каких-то «ямных жителей», в которых можно видеть аборигенных предков родов, вошедших в состав этой фратрии. Подобная этимологизация, несмотря на ее внешнюю убедительность, представляется все же слишком произвольной.

Енисейские ненцы и энцы производят название Вануйта также от слова вано, в енисейском ненецком говоре — вануй, в энецком — бадуэ, то есть корень. Рассказывают, что прежде этот корень выкапывали в тундре, сушили, а затем перетирали в своего рода муку и засыпали в мясную похлебку.

Не исключено, что возникновение самого термина Вануйта связано с тем, что аборигенное население Севера широко употребляло в пищу корень вануй — продукт, неизвестный пришедшим с юга скотоводам-самодийцам. В этом значении указанное название постепенно закрепилось за всем аборигенным населением, противостоящим самодийцам в брачном отношении, а в дальнейшем, по мере окончательного оформления фратриально-родовой организации азиатских тундровых ненцев, стало именем одной из ненецких фратрий.

В плане генетической преемственности по отношению к досамодийскому аборигенному субстрату, вошедшему в состав сибирских тундровых ненцев, заслуживает внимания и еще одно подразделение фратрии Вануйта, а именно род с названием Яптик. Как мы полагаем, с родом Яптик уместно сопоставить роды Сабе и Яптики и Сопли и Япти, отмеченные в составе самоедов Березовского уезда в ясачных списках конца семнадцатого века. В преданиях ненцев, энцев и даже нганасан представители рода Яптик рисуются не знающими оленеводства и не умеющими выпасать оленей.

В качестве примера одного из таких преданий можно привести рассказ «Приключения Яптика», записанный Долгих в тысячи девятьсот сорок восьмом году от шестидесятидевятилетнего нганасана Монтуку Турдагина, жившего вместе с тундровыми энцами в поселке Воронцово. Герой этого рассказа — Большой Яптик — получает от сказочного человека сто оленей, но всех их съедает в течение года, рассуждая при этом: «Кто собирать их станет, кто караулить будет? Надо всех съесть. Оленей сильных как держать, я не знаю».

Обращают на себя внимание и другие детали этого предания. Так, рассказ начинается с сообщения о том, что «семь Яптиков берег моря все время кормит. Ни в чем нужды нет, только оленей нет. Все время они на берегу моря живут, всякие промыслы промышляют... промышляют диких оленей, песца, рыбу каждый год».

Интересно, что, судя по этнографическим данным первого десятилетия и тридцатых годов нашего столетия, летние кочевья членов рода Яптик были расположены в западной части северного Ямала вплоть до побережья Карского моря. Именно на территории, осваиваемой членами этого рода на Ямале, на мысе Тиутей-сале, были обнаружены землянки, которые свидетельствуют о морском зверобойном промысле как основном занятии их обитателей. Чернецов, открывший стоянку Тиутей-сале, считает носителей этой культуры аборигенами.

Укажем еще одно место из того же предания, где сказочный человек, обращаясь к Большому Яптику, говорит ему: «Оу! В яме живущий Яптик!» Наконец, в связи с вышесказанным, заслуживает внимания и авторская ремарка рассказчика, сообщавшая, что другое имя Яптиков — Сале-ям-чера, то есть «мысовые жители». Присутствие в этом названии компонента чера может служить дополнительным свидетельством генетической связи предков данного рода с досамодийским аборигенным субстратом.

Из числа этнографических материалов, которые могут быть приведены в качестве обоснования предположения об аборигенной принадлежности предков рода Яптик, можно отметить факт существования у членов данного рода жертвоприношения собаки — явления, как справедливо отмечает Чернецов, чрезвычайно нехаракторного для оленеводов, где обычно жертвенным животным является олень.

Этническим определителем для причисления к аборигенному субстрату еще двух ненецких родов — Саляндер и Лаптандер — также является присутствие в их названиях компонента чера. Саляндер в переводе означает «мысовые жители», Лаптандер — жители тундры. Обращает внимание и то обстоятельство, что оба рода связаны строгими брачными запретами, хотя один из них — Саляндер — по происхождению считается хантыйским, а второй — Лаптандер — европейско-ненецким. Более того, авторы середины девятнадцатого века относят род Лаптандер к числу подразделений рода Тысыя. Это же подтверждают и имеющиеся в нашем распоряжении архивные материалы.

Как нам кажется, генетическая близость этих родов не может быть объяснена ничем иным, как общностью составляющего их основу этносоциального субстрата. В дальнейшем же пути этих подразделений разошлись. Этнические судьбы рода Саляндер оказались связаны с уграми, а если рассматривать вопрос более узко — с проблемами формирования нижнеобских хантов, а род Лаптандер в силу других конкретно-исторических и социальных причин стал выступать в качестве подразделения крупного европейско-ненецкого рода Тысыя.

Впоследствии уже в качестве хантыйского компонента часть рода Саляндер вошла в состав тундровых ненцев и оказалась на юго-западном Ямале, куда из-за Урала перекочевала группа семей рода Лаптандер, в результате чего создались условия для непосредственного контакта представителей обоих родов. В конце семнадцатого века, как предполагает Долгих, род Саляндер уже входил в состав тундровых ненцев под названием Обдорский.

В том же списке тысячи шестьсот девяносто пятого года фигурирует, как мы отмечали, и род Вынги. Название этого ненецкого рода Вэнго, как и название соответствующего ему у тундровых энцев рода Буналя, в переводе означает «собачий» или «собачье ухо», что можно также рассматривать как косвенное указание на связь предков данного рода с аборигенами Северной Азии, в жизни которых собака всегда играла немаловажную роль: в частности, являлась, по-видимому, основным транспортным животным.

Заслуживает быть отмеченным и то обстоятельство, что так же, как на территории рода Яптик, на северном побережье Ямала, в местности, к которой прилегали летние пастбища членов рода Вэнго, Чернецовым было обнаружено поселение на мысе Хаэн-сале, которое этот исследователь связывает с досамодийским населением Севера, хотя и датирует началом — первой половиной семнадцатого века.

Субстратные компоненты могут быть выделены и в составе лесных ненцев как сибирских, так и европейских. Причем есть основания думать, что субстратные подразделения, которые приняли участие в формировании обеих названных этнографических групп ненецкой народности, были различны по своей этнической природе. Более того, мы полагаем, что диалектные и этнографические особенности этих ненецких этнических образований в значительной степени обусловлены специфическими особенностями их субстратно-компонентных частей.

В составе сибирских лесных ненцев к числу родовых подразделений, генетически восходящих по своей природе к аборигенному пласту, мы относим роды Пяк и Нечу, в составе европейских лесных ненцев — род Хэтанзи.

Род Пяк представляет собой сложное формирование, в создании которого приняли участие разнородные этнические компоненты. Основой его, как мы считаем, были аборигены. В состав этого рода вошли также ханты. В этом отношении род Пяк сибирских лесных ненцев несколько напоминает тундровоненецкую фратрию Вануйта.

Если оперировать конкретными фактами, то обращает на себя внимание установленное еще Вербовым наличие брачных запретов между родом Пяк и родом Поронггуй в составе тундровых ненцев, являющимся по происхождению хантыйским. Как нам рассказал Илья Поронгуй тысяча восемьдесят девяносто седьмого года рождения, члены его рода не могли вступать в брак с членами рода Пяк, так как «это наша родня». Тот же Вербов указывал и на существование брачных запретов между родом Пяк и родом Нгаседа, являющимся по происхождению энецким.

Наконец, обращает на себя внимание зафиксированное еще Вербовым существование брачных запретов между членами рода Пяк и хантами по фамилии Казымкины. Лесной ненец Энсли Айваседо тысяча восемьдесят девяностого года рождения на наш вопрос о степени родственных взаимоотношений Пяк и Казымкиных категорически заявил: «Казымкин и Пяк — одна фамилия Пяк».

Потомками аборигенного населения лесной полосы Европейского Севера мы считаем членов рода Хэтанзи. Долгих, этимологизируя термин Хэтанзи, склонен расшифровать вторую часть этого родового названия как «тэанз», или «тэнз», что в переводе с ненецкого означает «племя». Первую же часть этого названия он трактует по аналогии с ненецким «пэа», «пэ», то есть «дерево», «лес», как то же самое по значению понятие, но на диалекте лесных европейских ненцев. Поскольку диалект или говор европейских лесных ненцев к настоящему времени уже полностью исчез, проверить это предположение не представляется возможным.

Однако другое положение этого автора, как нам кажется, заслуживает самого внимательного рассмотрения. Речь идет о том, что, по мнению Долгих, в роде Хэтанзи европейских лесных ненцев вполне вероятно видеть прямых потомков именно того племени, которое в одиннадцатом — четырнадцатом веках было известно под названием печеры.

По поводу этнической принадлежности летописной печеры в литературе известно несколько точек зрения. Лашук, автор монографии по этнической истории Печерского края, высказал предположение, что по своему происхождению печеряне имели определенное отношение к сииртя и являлись одной из групп аборигенного населения Европейского Севера.

Подобная точка зрения представляется правильной, но с одной оговоркой. В путевых записках французского врача Пьера де Ламартиньера, путешествовавшего во второй половине семнадцатого века по тундрам Европейского Севера, упоминается городок Вичора, состоявший из хижин, сделанных из рыбьих костей и крытых дерном, жители которых занимались преимущественно рыболовством. Вход в такие дома, точнее, полуземлянки, устраивался через крышу, так же как в жилищах аборигенов Камчатки — ительменов, известных по описанию Крашенинникова, что, в свою очередь, может являться свидетельством их принадлежности к досамодийскому нему населению европейской тундры.

Исходя из вышесказанного, мы склонны транскрибировать слово вичора как «вы чера», то есть «тундровые жители», полагая, что так пришедшие на Север самодийцы могли называть аборигенов тундры, они же сииртя, в отличие от аборигенов лесной зоны, коих они именовали «пэ чера» — печера.

Эта точка зрения находит подтверждение и в археологических материалах. Судя по данным Чернова, керамика Петрушинской стоянки на Средней Печоре при общем сходстве с Большеземельской имеет отличный от нее щипковый орнамент. Наконец, находки орудий в стоянках на реке Колве свидетельствуют о том, что при изготовлении их применялась техника отжимной ретуши, тогда как на Нижней Печоре они делались преимущественно из отщепов. Иными словами, мы можем с достаточным основанием предполагать, что аборигенный субстрат лесной и тундровой полосы Европейского Севера в культурном, а вероятно, и в этническом отношении не был однородным. И если рассматривать летописную печеру как аборигенов лесной полосы ижемско-печорского бассейна, то точка зрения Долгих, считающего членов рода Хэтанзи их потомками, получает, на наш взгляд, достаточно солидное подтверждение.

Отметим также, что Кастрен выделял у европейских ненцев ижемский диалект, что, в свою очередь, может быть поставлено во взаимосвязь с наличием в составе лесной группы аборигенов рода Хэтанзи.

Наиболее значительный аборигенный пласт прослеживается в составе нганасан. Из современных нганасанских родов в этом аспекте привлекают внимание в первую очередь два: Фалочета, или Чунанчера, и Линанчера. О субстратной природе этих нганасанских родов свидетельствует прежде всего присутствие в их названии компонента чера.

Долгих считал Чунанчера потомками тавгов, одного из исторических подразделений нганасан семнадцатого века, а точнее, рода, возглавляемого князцом Адамулом, под эгидой которого в тысяча шестьсот тридцать третьем году было тридцать три человека взрослых мужчин. Самих тавгов он рассматривал как осамоедившихся тунгусов, в основе которых, однако, лежал древний субстратный этнический слой, по его предположению, родственный юкагирскому. Симченко переводит название Фалочера как «жители гор» и также считает возможным связывать их генетически с юкагирами — горными яндырями.

Род Линанчера Долгих рассматривает как потомков тидирисов — одной из исторических группировок нганасан, члены которой в первой половине семнадцатого века вносили ясак в Пясидском и Хантайском зимовьях. Численность тидирисов в тысяча шестьсот сорок третьем году составляла двадцать девять человек. Слово тидирис Долгих представляет как словосочетание «тидеро-ося», которое он переводит как «родственники по матери, тунгусы». Иначе смотрит на этот вопрос Симченко. Вторую часть слова тидирисы — «одя» — он считает возможным сопоставлять с самоназванием тундровых юкагиров — «одул» и на этом основании выдвигает гипотезу о генетической связи названного нганасанского рода с юкагирами.

Наличие аборигенных элементов устанавливается и в составе других родов авамских нганасан: Нюнонде, Нгомде и Нгамту-суо. Потомками аборигенов Симченко, в отличие от Долгих, считает и основной костяк вадеевских нганасан. Название ванядыри, фа-яндыри он транскрибирует как «лесные яндыри», возводя таким образом исторических ванядырей семнадцатого века к юкагирскому этническому пласту.

В предыдущей главе говорилось, что многие элементы культуры современных северосамодийских народов связаны с так называемым циркумполярным комплексом. К их числу следует отнести в первую очередь глухую одежду типа парки, своеобразную однополозную нарту-лодку с деревянным каркасом и покрытие из кожи, послужившую основой для возникновения оленьей нарты современного типа, лыжи, а если обратиться к сфере духовной культуры — культ матери-природы, различные обряды и запреты, связанные с промыслом дикого оленя и нерпы, почитание священных камней и скал и так далее.

С югом Сибири, со своей стороны, связано большинство элементов оленеводческого комплекса. Как показывает анализ остеологического материала памятников раннего железного века с территории степного и лесостепного Приобья и Прииртышья, основным хозяйственным занятием местного населения было скотоводство. Скотоводство с преобладанием лошади в стаде играло определяющую роль в занятиях носителей саргатской культуры, которую мы, как это говорилось выше, считаем самодийской.

Таким образом, имеются основания думать, что основное ядро самодийцев пришло на Север, имея навыки ведения скотоводческого хозяйства, которые они применили для освоения нового хозяйственного занятия — домашнего оленеводства, использовав при этом приемы приручения оленей, известные местному населению, в частности его опыт охоты на диких оленей с помощью манщика.

В то же время не следует забывать, что, как убедительно показал Вайнштейн, Присаянье является древнейшим очагом доместикации оленя, а начальный этап домашнего оленеводства — использование оленя под вьюк — протекал именно в самодийской среде.

В этой связи следует напомнить, что судя по этнографическим данным, использование оленя под вьюк в прошлом было известно энцам и лесным ненцам. Это, в свою очередь, дает основание полагать, что оленеводство вьючного типа было привнесено на Север Западной Сибири самодийскими группами, принявшими участие в формировании энцев и лесных ненцев. Такая точка зрения находит подтверждение и в абсолютных датировках. Как мы указывали выше, последняя по хронологической последовательности этническая волна самодийцев продвинулась на Север в тринадцатом столетии. В то же время, как показывает Вайнштейн, саянский тип оленеводства в его классической форме, включающей верховое седло со стременами, доение важенок и так далее, сложился не ранее четырнадцатого века нашей эры.

С южносибирским регионом, возможно, генетически связан и передвижной тип жилища оленеводов Европейского Севера и Западной Сибири, о чем свидетельствует, по мнению Хомич, общность терминологии для обозначения этого элемента культуры во всех самодийских языках. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что коническое жилище типа чума было известно на юге Сибири уже в таштыкскую эпоху.

В то же время, как показали Симченко, а вслед за ним и Долгих, в самодийском чуме, в особенности в его энецко-нганасанском варианте, прослеживаются определенные черты, характерные для конструкции полуземлянок, в которых обитали древние охотники на дикого северного оленя — аборигены арктической зоны Евразии.

К южносибирскому периоду истории самодийских народов восходит и появление у них распашной одежды. По мнению Прытковой, специально занимавшейся исследованием этого элемента материальной культуры ненцев, энцев и нганасан, все они пришли на север, имея распашную одежду, то есть одежду южного происхождения, одинаковую как у мужчин, так и у женщин.

Появление глухой одежды типа малицы, вероятно, довольно позднее явление и, несомненно, связано с прогрессом оленеводческого хозяйства и превращением его в ведущую отрасль северного экономического комплекса. Как явствует из материалов Зуева, еще в восемнадцатом веке ненецкая малица не имела пришивного мехового капюшона. Нельзя не привести также сообщение Хомич, которая первой установила наличие на малице лесных ненцев продольного шва спереди, что несколько позже было подтверждено и нашими полевыми наблюдениями. В этой связи особо следует выделить своеобразный тип верхней мужской и женской одежды канинской группы европейских ненцев. Малица канинских ненцев не имеет пришитого мехового капюшона, а заканчивается круглым высоким воротником. Шапка шьется отдельно. Для шитья женской одежды использовались шкурки белок, лисиц и бобров. Меховой орнамент отсутствовал. В отличие от большинства других самодийских групп и в то же время подобно селькупуам и некоторым народностям Саянского нагорья женские штаны канинских ненок не имели пришивного мехового или ровдужного нагрудника.

Указанные особенности одежды позволяют, по мнению Хомич, думать, что канинские ненцы, видимо, были одной из первых групп предков ненцев, заселивших тундру. В этом же аспекте обращает на себя внимание и установленный тем же исследователем факт отсутствия в канинском говоре заднеязычного эн в начале слова — явление, характерное для южносамодийских, в том числе и селькупского языков.

Заключая перечень наиболее важных южносибирских элементов в культуре современных северосамодийских народов, мы должны отметить, что именно с югом Сибири связано и появление в арктических тундрах железа. Как установлено раскопками в Томском Приобье, плавка железа была освоена местным населением уже в конце первого тысячелетия до нашей эры. Примерно в это же время искусство плавить железо становится известным и по всей степной и лесостепной полосе Западной и Средней Сибири. Как было показано выше, все археологические культуры этого региона, которые генетически можно связывать с конкретными компонентами, принявшими участие в этногенезе самодийских народов, относятся в основном к эпохе раннего железа.

Изложенные выше материалы, как нам кажется, достаточно убедительно свидетельствуют в пользу двухкомпонентности генезиса народов северосамодийской группы.

Языковые, антропологические и этнографические различия между отдельными народами в значительной степени объясняются, по-видимому, тем, что в каждом конкретном случае соотношение южносибирских и субстратных компонентов было различным. В ряде случаев в формировании тех или иных народов или даже этнографических групп внутри них принимали участие различные по своей этнической природе субстратные и южносибирские элементы. Наконец, уже на историческом этапе своего становления северосамодийские народы этнически взаимовлияли друг на друга и в то же время впитывали в себя отдельные инонациональные компоненты. В частности, в составе сибирских тундровых ненцев немало родов энецкого и хантыйского происхождения. В свою очередь, ненецкие по своей генетической природе группы вошли в состав коми, хантов и манси.

Окончательное сложение современных ненцев, энцев и нганасан произошло уже в советское время, а некоторые заключительные фазы этого процесса мы можем наблюдать и сегодня. Необходимо отметить, что в выводах, сделанных на основании топонимических материалов, Дульзон, как мы отмечали выше, стоит на позициях северо-западной, то есть европейско-русской прародины самодийских народностей.

Возражая против подобной концепции, Матвеев, один из оппонентов Дульзона, обоснованно указывал, что в исторически обозримый период переселения народов на территории Евразии происходили в основном в направлении с востока на запад или же, хотя и значительно реже, с юга на север. Трудно представить себе, пишет Матвеев, чтобы в это время было возможно движение народов в обратном направлении на восток и юго-восток, движение, волны которого достигли бы пределов Алтая и Саян. К тому же северные народы жили небольшими этническими группами, которые, конечно, не смогли бы совершить массированное вторжение на юг, способное расчленить полчища кочевых народов.

К аргументам, которые далее приводит Матвеев, мы могли бы прибавить, что отсутствие ненецкосамодийского гидронима яха в юго-восточной части Сибири действительно объясняется тем, как считает и Дульзон, что предки ненцев в этой области не проживали. Однако связано это вовсе не с тем, что они являлись поздними пришельцами в Сибирь с севера Восточной Европы, как следует из версии Дульзона. По-видимому, этот регион занимали в первом тысячелетии нашей эры иные самодийские этнические образования. Предки современных ненцев жили много западнее, на территории Восточного Зауралья, в окрестностях современной Тюмени, по среднему течению Иртыша и далее в лесостепной области, включая зону Барабы. Ниже мы еще вернемся к этому вопросу и приведем материалы в подтверждение высказанных положений.

Не исключено, что с этими самодийскими родами, в частности с Юуси, связаны по происхождению загадочные юги, жившие на реке Сым до прихода туда кетов.

Глава четвертая Происхождение саянских оленеводов. Проблема этногенеза тувинцев-тоджинцев и тофаларов.

Саянская горная страна и сопредельные с ней районы рассматриваются многими исследователями как один из важнейших этногенетических узлов Северной Азии. Для уяснения его роли в этнической истории народов Сибири важное значение имеет изучение этногенеза охотничье-оленеводческого населения, издавна обитающего в Саянах в условиях относительной изоляции. В настоящее время оно представлено тофаларами и тувинцами-тоджинцами, то есть восточными тувинцами. Хотя интерес к этническим процессам, протекавшим в Саянах, привлекает внимание ученых уже свыше двух столетий, лишь в последнее время накопление археологических, этнографических и лингвистических данных, а также антропологических, топонимических и других материалов позволяет с большей или меньшей полнотой подойти к решению этой сложной проблемы.

Следует отметить, что исследований, посвященных происхождению тофаларов, нет и поныне, что же касается тувинцев-тоджинцев, то вопросы их происхождения рассматривались нами в монографии о восточных тувинцах. Однако за последние годы накопились новые ценные материалы, позволяющие уточнить и дополнить выдвинутые нами ранее положения. Рассмотрим основные виды источников в интересующем нас аспекте.

Древнейшие археологические памятники, обнаруженные в таежной зоне Саян, свидетельствуют о том, что она была населена человеком по крайней мере уже в неолитическое время. Открытая мною у берегов озера Тоджа в восточной Туве Тонмакская стоянка служила местом обитания рыболовческих и охотничьих племен в течение весьма длительного времени начиная с неолитическое времени. Наряду с костями диких зверей и птиц здесь были обнаружены многочисленные обломки орнаментированной керамики. Подобная орнаментация встречена и в других тоджинских стоянках, изученных позднее.

Весьма существенно, что ряд особенностей ранней керамики из тоджинских стоянок позволяет сближать ее с керамикой из неолитических стоянок на широкой территории лесной зоны Евразии вплоть до Скандинавии. О том, кем были в этническом отношении племена, обитавшие на Тонмакской и других стоянках в Саянской тайге, судить пока трудно. Однако более чем вероятно, как полагал Чернецов, что племена, населявшие в неолите лесную зону Евразии — от Тоджи, Верхнего Енисея и Ангары на востоке до Северной Норвегии на западе и имевшие ряд общих черт в орнаментации и изготовлении керамики, в приемах обработки кремня и кости могут быть выделены в урало-сибирскую этнокультурную общность, носители которой были связаны с восточной ветвью, то есть финно-угро-самодийской, уральской семьи.

По-видимому, далекие предки самодийского населения проникли в Саяны еще в неолитическое время. Вместе с тем нельзя не отметить, что в археологической культуре саянских неолитических племен прослеживаются особенности, свидетельствующие также об определенных и достаточно устойчивых местных традициях, быть может, отражающих этническую специфику.

В эпоху раннего железа, с седьмого по третий века до нашей эры, на территорию юго-западных склонов Восточного Саяна в район современной Тоджи из степных районов Тувы проникают племена ранних кочевников. Их курганы были обнаружены и раскопаны мною в остепненных районах Тоджи и позволили установить распространение казылганской культуры, характерной для степных племен Тувы и северо-западной Монголии вплоть до Восточных Саян.

Казылганская культура входила в обширный круг раннекочевнических скотоводческих культур скифского мира и, возможно, часть ее носителей имела определенное этническое родство со скифскими ираноязычными племенами. Можно также полагать, что некоторые из племен, населявших Южную Сибирь в скифское время и известные в китайских источниках как динлины, были кетоязычны, во всяком случае в отношении тагарцев Минусинской котловины это весьма вероятно. Не исключено, что кетоязычной была и часть казылганских племен. Этот интересный и весьма сложный вопрос остается поныне нерешенным и требует дальнейших углубленных исследований.

Во втором веке до нашей эры в Туве распространяется сыынчюрекская культура степных скотоводческих племен, которые были культурно, а возможно и этнически, близки по крайней мере части племен хунну Центральной Азии. Из степей Тувы сыынчюрекцы продвинулись в Тожу. Здесь на границе тайги найдены погребения сыынчюрекской культуры. То обстоятельство, что сыынчюрекские племена населяли территории Восточного Саяна, непосредственно примыкавшие к таежной зоне, позволяет предполагать не только возможность их этнических контактов с населением тайги, но и проникновение отдельных групп сыынчюрекских племен в лесную зону Саян уже на рубеже нашей эры.

В этой связи представляет значительный интерес вопрос о языке племен, входивших в хуннуский союз. Большинство исследователей считают, что язык хунну был тюркским. Если это так, то можно было бы с достаточным основанием предположить, что тюркизация населения Саян началась еще на рубеже нашей эры. Однако, не говоря уже о том, что этническое родство хунну и сыынчюрекцев весьма проблематично, тюркоязычность собственно хунну также остается недоказанной.

Неоднократно выдвигалось мнение и об их тюркоязычности, и о том, что хунну были монголоязычны, и о том, что их речь была нерасчлененной тюрко-монгольской, тунгусской, кетской. Высказывалось мнение, что язык хунну принадлежал исчезнувшей языковой семье. Есть серьезные основания полагать, что хуннуский племенной союз в Центральной Азии уже в начальный период своего существования включал разноязычные, но сходные по хозяйственно-культурному уровню племена, жившие к северу от пустыни Гоби. Основным этническим ядром, во всяком случае у поздних хунну Центральной Азии, были, по-видимому, тюрки, но более чем вероятно, что в составе ранних хунну были и кетоязычные племена, роль которых постепенно уменьшалась. Анализируя хуннусские слова в китайских источниках, Пуллибланк пришел к выводу, что до семнадцати процентов их элементов, которые не объясняются из алтайских языков, указывают на связи с кетскими языками. Есть основания предполагать, что продвинувшиеся в Тоджу сыынчюрекские группы были генетически связаны с казылганцами скифского времени и, возможно, кетоязычны, так как мы не знаем других археологических культур в зоне распространения здесь кетской топонимики, о чем пойдет речь ниже, которые могли бы рассматриваться как носители кетского этноса.

Нельзя не отметить, что характерные для степных районов Тувы памятники древних тюрок — курганы с погребениями человека и коня, тюркские оградки, каменные изваяния и рунические надписи не встречены пока ни в таежной зоне Саян, ни в остепненных долинах Тоджи, но можно все же полагать, что вместе с появлением в Туве древнетюркских племен они достигли и Восточного Саяна. Тем не менее на весьма важный для нашей темы вопрос о том, когда в таежной зоне Саян появляются тюрки, археологические памятники ответа не дают.

К раннему средневековью и более позднему времени относятся отдельные свидетельства письменных источников, представляющие значительный интерес. Но их целесообразнее рассмотреть ниже, так как для их оценки необходимо предварительно привлечь другие источники, имеющие важнейшее значение для решения вопросов этнической истории Восточных Саян и этногенеза саянских оленеводов-охотников, а именно данные топонимики этого региона, языка, родо-племенного состава и традиционной народной культуры саянских оленеводов.

Итак, обратимся к топонимике. Она убедительно свидетельствует о том, что в Восточном Саяне, в районах, где по крайней мере с середины девятнадцатого века жило тюркоязычное оленеводческое население, в прошлом обитали самодийские, кетоязычные и другие нетюркские племена.

Еще Радлов обратил внимание на существование в Южной Сибири енисейской, то есть кетоязычной топонимики. Есть она и в таежной части Тоджи. Таковы Азас, Казас, Шет-Хем, где зас или сас означает река в кетском диалекте, а шет — река в коттском. В Тофаларии, помимо коттских, примеры которых — реки Алгашет, Туманшет, Решет, сохранились и ассанские гидронимы, такие как реки Агул, Тагул. На этом основании Дульзон выделил в Сибири по названиям рек несколько диалектов кетских языков: ул-юл, сес-сет, тет-шет. В средней Сибири топонимы, сохранившие диалектные особенности различных кетоязычных групп, занимают довольно обширную территорию, однако в Саянах они фиксируются в узком регионе. Так, в Тодже две сравнительно близко расположенные реки сохраняют кетские топонимы, различные, однако, по своему диалектному происхождению,— Азас и Шет-Хем. Это может служить указанием на то, что именно в Саянах был в прошлом район расселения нескольких кетских племен. Видимо, в процессе своего движения из этого района кетские племена оказались разобщенными.

Как в Восточной Туве, так и в Тофаларии выявлена также южносамодийская топонимика. Таковы гидронимы с южносамодийскими компонентами яха, чага, ма, бы: например, гидронимы Би-Хем, Яха, Сырых-Би, Чайма, Ирма, Тайба и ряд других.

Среди топонимических памятников Саян, помимо кетских и самодийских гидронимов, сохранились также названия рек, по-видимому, тунгусского происхождения, на что обратила внимание Василевич. Так, она высказала предположение, что наименование реки Кантегир и горного хребта того же названия в Западном Саяне может быть сопоставлено с тунгусским племенным этнонимом Кантегир, известным еще в седьмом веке в Охотском регионе, а название реки Камчала — с племенным этнонимом Камчегир, известным в то же время в верховьях Лены.

Названия реки Уды и ряда ее притоков сопоставимы с подобными гидронимами в районе расселения тунгусских групп вплоть до Приамурья, например, Уда — приток Амгуни. Нельзя не отметить, что названия рек Хунга и Хонга в Восточных Саянах, непереводимые в тюркских языках, также могут рассматриваться, вероятно, как гидронимы тунгусского происхождения. Основная же масса современных топонимических названий в Тодже и Тофаларии — тюркская. Таким образом, топонимика свидетельствует о том, что в дотюркское время рассматриваемую территорию населяли самодийские, кетские и, видимо, тунгусские этнические группы.

Язык тофаларов и тувинцев-тоджинцев как источник для этногенетических выводов привлекался еще исследователями восемнадцатого века. Паллас и Георги решительно утверждали, что тофалары, или карагассы, самоедоязычны. Георги писал: Карагассы принадлежат к небольшим остаткам красноярских народов самоядского племени. Язык их — самоядское наречие и при этом не столько испорченное, как у многих других остатков самоядского племени. Паллас, сделав вывод о самоедоязычности карагассов, привел ряд их слов, явно самодийских: кале — рыба, харга — мех, сира — снег, мерге — ветер, dry — дерево, гиде — два и другие. Но спустя немногим более полувека, в середине девятнадцатого века, Кастрен, тщательно изучая карагасский язык, пришел к неожиданному выводу, что он отнюдь не самодийский, а тюркский. Опубликованный им словарь не оставляет в этом никакого сомнения. Более того, ныне установлено, что словарный фонд, зафиксированный Кастреном, не имеет существенных отличий от современного тофаларского языка.

Паллас отнес к самодийским и язык тувинцев, которых он именовал сойотами. В доказательство сходствия их языков довольно будет привести сих наречий, коих взять сличить только одни Маторския, как сходственнейшие с незнакомыми мне Сойотскими, что, однако, сами Маторы и Кайбалы, на промыслах на границе с Сойотами встречающиеся, единогласно подтверждают.

Судя по этим данным, Паллас имел в виду таежных тувинцев, населявших Саяны, так как маторы и койбалы могли встретить на границе, по всей вероятности, лишь таежных тувинцев-оленеводов, то есть тоджинцев.

Однако господствующим языком у большинства саянских тувинцев во времена путешествия Палласа, очевидно, был все же тюркский, иначе нельзя было бы объяснить тот факт, что почти на столетие ранее этого времени, в семнадцатом веке, названия улусов Саянской землицы, в основном территории Тоджи, содержали тюркские, точнее, тюрко-монгольские языковые элементы, например, Караетов, то есть Кара-тодут, Карчитаев, то есть Кара-Чооду и другие, а русский исследователь Спасский, спустя четверть века после Палласа посетивший Саянскую землицу, сам записал у тувинцев-тоджинцев словарик, свидетельствующий об их несомненной тюркоязычности.

Современный тоджинский диалект тувинского языка и тофаларский язык относятся к тюркским языкам, однако как в первом, так и в последнем удается проследить отдельные лексические соответствия — самодийские, кетские и тунгусские, которые можно рассматривать как реликтовые явления в языках тоджинцев и тофаларов, отражающие их исторические связи.

Лексических соответствий с самодийскими языками немного. Так, название усеченно-конического берестяного сосуда для молока — соо у тоджинцев и тофаларов — может быть сопоставлено с названием со — береста — в койбальском язык, хо — береста в ненецком и так далее. Название ире — прадед — в тувинском и дед — в тофаларском Рассадин также сопоставляет с самодийскими терминами. Он же приводит ряд слов тофаларского языка, есть они и у тоджинцев, которые, по его мнению, корреспондируют с кетскими, преимущественно с коттскими и ассанскими диалектами. Он особенно подчеркивает, что кетское влияние пронизывает фонетику, создавая характерное своеобразие, специфику тофаларского языка.

В лексике саянских оленеводов мне удалось выявить некоторые тунгусские параллели. Это влияние прослеживается в названии лыж-голиц хаак у тувинцев-тоджинцев и тофаларов, сравните в тунгусских языках: хакрэ — лыжа-голица, полоз ручной нарты; хактэ — доска для лыжи, в названии основных шестов тоджинского и тофаларского чума — суран, сравните тунгусское серанг, херанг — жердь для чума, а также в некоторых других терминах. Ряд дополнительных тунгусских соответствий был отмечен также Рассадиным. Так, смола по-тувински и тофаларски — чук, а по-эвенкийски — чуксэ; киик — возглас, издаваемый, когда охотник подходит к дому при удачной охоте на медведя, у тоджинских оленеводов и тофаларов имеет лексическую параллель у эвенков — кук. Обнаружен и ряд других соответствий.

Наконец, весьма значителен у тоджинцев и тофаларов слой монгольской лексики. Монгольская лексика у тофаларов была проанализирована Рассадиным, который пришел к выводу, что основная масса монгольских слов, проникших в тофаларский язык, относится к периоду монгольских завоеваний, то есть к тринадцатому — четырнадцатому векам.

Значительный интерес представляют вопросы формирования тоджинского диалекта, в особенности оленеводческого говора, и тофаларского языка, их отношения друг к другу. Современный язык тувинцев-тоджинцев образует диалект тувинского языка, который, по классификации Баскакова, относится к уйгуро-тукюйской подгруппе северо-восточной группы тюркских языков. Тоджинский диалект распадается, в свою очередь, на два говора — скотоводов и оленеводов или, как их иногда именуют, речной и таежный. В тоджинском диалекте, в особенности в говоре оленеводов, имеется ряд специфических черт в фонетике, лексике и грамматике, не характерных для других диалектов тувинского языка, причем отмечаются некоторые архаические элементы в грамматике: остаточные формы звательного и древнего направительного падежа, особенности в склонении местоимений и другие.

Думается, что единственным объяснением сохранения в говоре тоджинских оленеводов специфических черт, включающих ряд архаических древнетюркских элементов, отсутствующих в других тувинских диалектах, может служить выдвинутая нами гипотеза, согласно которой в саянскую тайгу тюркоязычное население проникло не в восемнадцатом или девятнадцатом веках, как полагали некоторые исследователи, а значительно раньше, скорее всего в древнетюркскую эпоху, иначе вряд ли говор тувинских оленеводов столь существенно отличался бы от речи западных тувинцев и сохранял столь архаичные формы.

Тофаларский язык, по классификации Баскакова, относится к той же группе тюркских языков, что и тувинский. Ученый считает, что этот язык по своим фонетическим, грамматическим и лексическим признакам наиболее близок тувинскому языку и может считаться одним из его диалектов. Однако, по мнению Рассадина, между тофаларским и тувинским языками имеются значительные различия. Это обстоятельство побуждает указанного автора критически оценить мнение Потапова о том, что на рубеже восемнадцатого — девятнадцатого веков самоедоязычные карагасы, предки тофаларов, утратив свой язык, восприняли тюркский язык от тувинцев. Возражая Потапову, Рассадин считает, что если бы это было так, то карагасский язык девятнадцатого века, зафиксированный Кастреном, не отличался бы от тувинского; он и тогда бы имел те же отличия, что и современный тофаларский язык.

Рассадин на лексическом материале тофаларов подтвердил сделанный мною ранее вывод, что кетоязычное и самоедоязычное население таежной зоны Саян было ассимилировано группами, язык которых восходит к древнетюркскому этносу, то есть начало этого языкового процесса восходит еще к концу первого тысячелетия нашей эры. Вместе с тем Рассадин сопоставляет тофаларский язык с тувинским в целом, а не с говором тувинских оленеводов, что вряд ли оправдано.

Таким образом, если данные топонимики позволяют утверждать, что на территории, занятой ныне саянскими оленеводами, в прошлом обитали самодийские, кетские и, вероятно, тунгусские группы, то материалы языка дают основания говорить о существовании у предков современных тоджинцев и тофаларов определенных исторических контактов с указанными группами и не исключают возможного вывода, что последние были ассимилированы продвинувшимися в восточносаянскую тайгу в первом тысячелетии нашей эры тюркоязычными племенами.

Перейдем к рассмотрению традиционно-бытовой культуры саянских оленеводов как одному из важнейших источников изучения их этногенеза. Привлекая традиционную культуру в качестве источника исследования этногенетических проблем, следует, разумеется, иметь в виду, что она, как и формы хозяйства, претерпевает изменения во времени. Так, присущий таежному населению Саян в конце девятнадцатого — начале двадцатого веков хозяйственно-культурный тип охотников-оленеводов горной тайги прошел длительный путь развития, прежде чем он сложился в известных нам характерных особенностях. Причем у часть племен, населявших Саяны, в том числе у самодийских, которых некоторые исследователи склонны рассматривать как исконных охотников и оленеводов, еще в семнадцатом — восемнадцатом веках были представлены иные хозяйственно-культурные типы.

Итак, рассмотрим традиционно-бытовую культуру тувинцев-оленеводов и тофаларов в интересующем нас аспекте. В их традиционной материальной и духовной культуре почти нет различий. Вместе с тем тувинцы-оленеводы имеют в своей культуре весьма существенные отличия от западных тувинцев-скотоводов — особенности в жилище, одежде и других сферах материальной культуры. Существенные различия проявляются в духовной культуре, в частности в шаманизме и искусстве.

В материальной и духовной культуре тоджинцев, как и тофаларов, можно проследить два комплекса: лесной и степной. Лесной комплекс включает берестяной чум, лыжи, оленеводство, некоторые виды утвари, например, берестяное ведерко соо, одежды и обуви, орнамент, ряд атрибутов шаманства. Берестяной чум тувинцев-оленеводов и тофаларов имеет ближайшие параллели с эвенкийским по количеству и названию основных шестов, количеству и форме сшивных берестяных покрышек, способу вставки двух основных шестов в развилку и так далее, а также некоторые, менее выраченные параллели с кетским, хантыйским и селькупским чумом.

По сведениям, полученным мною от старейших информаторов-тофаларов, близкий их типу берестяной чум они наблюдали у камасинцев. По своими основным особенностям саянский тип чума, характерный для тувинцев-оленеводов и тофаларов, по-видимому, генетически восходит к общему прототипу с эвенкийским чумом. Берестяное ведерко соо имеет аналогии в подобных сосудах у эвенков, однако его название разъясняется, как уже отмечалось выше, из ряда самодийских языков, где со означает береста. Впрочем, указанный тип сосуда самодийским народам ныне неизвестен. К этому же слою можно отнести также лыжи, причем напомним, что название лыж — хаак — имеет аналог в эвенкийских языках.

Некоторые виды одежды саянских оленеводов также можно отнести к лесному комплексу. Прежде всего — это распашная одежда енисейского типа с нагрудником. У тофаларов она до недавнего времени сохранялась в бытовой, один экземпляр был выявлен мною во время тофаларской экспедиции в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, и шаманской культовой одежде, а у тувинцев-оленеводов — лишь в шаманской. Одежда енисейского типа выявлена, помимо Саяно-Алтая, лишь в таежной зоне Сибири, а ее наиболее древние следы обнаружены Окладниковым в погребении глазковского времени в четвертом тысячелетии до нашей эры в Прибайкалье и Руденко — в одном из курганов середины первого тысячелетия до нашей эры на Алтае. По-видимому, нагрудник был известен предкам тунгусов еще в древности, а в девятнадцатом — начале двадцатого веков он был для эвенков наиболее характерен. Камусная обувь — также элемент древней лесной культуры.

Наконец, к лесному комплексу относится и оленеводство, происхождение которого рассмотрено мною в специальной работе. Его возникновение здесь на рубеже нашей эры было связано с проникшими на Алтае-Саянское нагорье древними прасамодийскими племенами, знакомыми со скотоводством. Сначала оно было вьючным и лишь позднее, под воздействием тюркских коневодческих племен, проникших в таежную зону Саян, развилось верховое оленеводство со свойственными ему особенностями в первой половине второго тысячелетия нашей эры.

Анализ орнаментального искусства тувинцев-оленеводов и тофаларов позволяет сделать вывод, что как для тех, так и для других характерны мелкие геометрические узоры — шеврон, елочки, зигзаг и другие, в комплексе присущие так называемому саяно-алтайскому типу орнамента, который прослеживается, помимо Саяно-Алтая, также у народов самодийской группы, приенисейских эвенков и у некоторых других. Существенно отличаясь от орнаментики западных тувинцев, traditional орнамент тувинцев-оленеводов и тофаларов совершенно не различается, указывая тем самым на древние связи этого комплекса в культуре оленеводов с лесным населением сопредельных районов Сибири.

В шаманстве тофаларов и тувинцев-оленеводов нет каких-либо существенных отличий, и оно может быть выделено по типологии материальных атрибутов культа, характеру камланий и другим признакам в особый тоджинско-тофаларский тип шаманства. Существенно отличаясь от западнотувинского, он имеет ярко выраженные черты сходства с шаманством самодийских народов — в покрое и деталях ритуального костюма, конструкции бубна, а также параллели с шаманством кетов в некоторых деталях бубна и тунгусов — шаманский нагрудник. Таким образом, и тоджинско-тофаларское шаманство может быть включено в лесной комплекс культуры саянских оленеводов.

Степной комплекс у саянских оленеводов представлен в традиционной материальной культуре значительной частью элементов оленьей упряжки: верховое и детское седла, стремена, некоторыми видами одежды и головных уборов, утвари, способами приготовления пищи и другими. В духовной культуре к степному комплексу можно отнести некоторые сюжеты в фольклоре, ряд музыкальных инструментов у тоджинцев, а также распространенный у них наряду с шаманством ламаизм и так далее. Остановимся на некоторых элементах этого комплекса, представленных как у тоджинцев, так и у тофаларов.

Верховое оленье седло, аналогичное конскому у степных кочевников, у других оленеводов, кроме саянских, неизвестно. Такая форма седла распространилась в Евразии лишь в середине первого тысячелетия нашей эры. Своеобразное детское седло с крестовинами также связано со степной средой и было заимствовано саянскими оленеводами, вероятно, еще у енисейских кыргызов. Ныне, помимо саянских оленеводов, такое седло известно лишь киргизам Тянь-Шаня и отдельным группам казахов.

Некоторые виды головных уборов, а также халатообразная одежда со ступенчатым вырезом имеют степное происхождение, причем особенности последней распространились здесь лишь в восемнадцатом веке, именно ступенчатый вырез на левой поле.

Лесной комплекс почти не имеет различий у тоджинцев и тофаларов. Степной комплекс в определенной мере также представлен у обеих групп, за исключением некоторых поздних его элементов, которые характерны лишь для тувинских оленеводов. Это ламаизм, проникший в последние столетия к тоджинским оленеводам и оказавший влияние на некоторые стороны их духовной культуры, неизвестный тофаларам. Заметим попутно, что православие, получившее в семнадцатом — восемнадцатом веках распространение у тофаларов, не было известно тоджинцам. Таким образом, в целом традиционно-бытовая культура у оленеводов-тувинцев и тофаларов не имеет существенных различий и может рассматриваться как тоджинско-тофаларская охотничье-оленеводческая культура.

Суммируя приведенные данные, мы приходим к выводу, что лесной комплекс может рассматриваться как древний субстратный слой в культуре саянских оленеводов. Степной комплекс образует здесь суперстратный, средневековый в своей основе историко-генетический слой, испытавший также воздействие и в более позднее время.

Древний слой в культуре саянских оленеводов сформировался в лесной зоне главным образом на основе аборигенных племен с участием в его генезисе самодийских и кетских компонентов. Более поздний, средневековый историко-генетический слой сформировался в результате воздействия тюрко-монгольской культуры и приспособления ее к местным условиям, к иной ландшафтной зоне. Это не исключало, разумеется, дальнейшего, хотя и медленного, в условиях крайне низкого уровня производительных сил эндогенного развития субстратных компонентов аборигенной лесной культуры нетюркских племен, находившихся в процессе языковой и культурной ассимиляции. Таковы результаты привлечения традиционно-бытовой культуры саянских оленеводов для разработки вопросов их этногенеза.

Значительный интерес для данной темы представляют антропологические материалы, в особенности данные антропометрии и серологии, в изучении которых наибольшая заслуга принадлежит Левину и Рычкову.

Антропологическое изучение тувинцев-тоджинцев и тофаларов позволило Левину прийти к выводу, что те и другие обнаруживают своеобразное сочетание антропологических признаков, отличающих их от тувинцев степных районов еще более слабым ростом бороды, небольшим развитием третичного волосяного покрова, большей частотой вогнутой спинки носа и некоторыми другими особенностями. Отмеченные признаки сближают тофаларов и тувинцев-тоджинцев с эвенками и коренным населением Нижнего Енисея, то есть с кетами. Эти материалы позволили Левину выделить тофаларов и восточных тувинцев в особый катанский тип, входящий в состав байкальской антропологической группы. На основании этих данных исследователь пришел к выводу, что в формировании антропологического типа саянских оленеводов-охотников принимали участие древние аборигенные компоненты, генетически связанные с таежным населением Сибири.

Важные результаты были получены Рычковым в ходе серологических исследований населения Саян. Анализ распределения групп крови и других генетических маркеров показал, что популяции тофаларов и тувинцев-тоджинцев обладают высокой степенью генетического своеобразия. Генетическое расстояние между ними и степными тувинцами оказалось весьма значительным, что указывает на длительную изоляцию таежных групп и их глубокие корни в данном регионе. Рычков также отметил генетическую близость саянских оленеводов к некоторым самодийским и енисейским группам Сибири, что подтверждает выводы, сделанные на основе данных топонимики, лингвистики и этнографии.

Таким образом, антропологические и генетические материалы полностью согласуются с выводами, полученными при анализе других источников. Они свидетельствуют о том, что современные тофалары и тувинцы-тоджинцы сформировались на основе древнего автохтонного субстрата лесной зоны Саян, который в антропологическом отношении был близок к байкальскому типу.

Рассмотрение родоплеменного состава саянских оленеводов также дает ценный материал для этногенетических реконструкций. В составе тувинцев-тоджинцев и тофаларов фиксируются родовые названия, находящие прямые параллели в этнонимии самодийских, кетских и тунгусских народов. Так, среди тоджинских родов известны роды Кол, Тодут, Чооду, Мади. Род Кол может быть сопоставлен с самодийским этнонимом, а род Мади находит аналогии в южносамодийской среде. У тофаларов известны роды Хааш, Сарыг-Хааш, Кара-Хааш, Чогду, Чептей. Этноним Хааш непосредственно связывается с самодийским или кетским субстратом. Эти данные указывают на то, что отдельные родовые группы нетюркского происхождения вошли в состав формирующихся тюркоязычных общностей Саян, сохранив свои древние названия в качестве родовых наименований.

Письменные источники, относящиеся к периоду средневековья, позволяют наметить основные этапы тюркизации региона. В китайских хрониках династий Тан и Сунь упоминаются племена дубо, милиге, эчжи, обитавшие в таежной зоне к северу от Саянских гор. Из описания их хозяйства и быта — охота, собирательство, отсутствие скотоводства, использование лыж — со всей очевидностью вытекает, что речь идет о таежных охотниках, чей образ жизни полностью соответствовал лесному комплексу культуры саянских оленеводов. Название племени дубо лингвистически сопоставляется с этнонимом туба, туво, тува, а милиге — с этнонимом меркит или мади. В орхонских рунических надписях седьмого — восьмого веков упоминаются племена уч-курыкан и кыргызов, продвижение которых на север приводило к столкновениям с таежными племенами и началу их постепенного включения в сферу политического и культурного влияния тюркских каганатов.

Процесс языковой ассимиляции аборигенного населения Саян усилился в тринадцатом — четырнадцатом веках в эпоху монгольских завоеваний, когда Саянский регион вошел в состав империи Чингисхана. Движение больших масс кочевого населения привело к вытеснению части нетюркских племен в более северные районы Сибири, а оставшиеся группы оказались отрезанными от своих соплеменников и подверглись интенсивной тюркизации и частичной монголизации, что нашло отражение в лексике тофаларского языка и тоджинского диалекта.

В семнадцатом веке, к моменту прихода в Южную Сибирь русских землепроходцев, процесс тюркизации в основном завершился. В ясачных книгах Красноярского и Кузнецкого острогов население Саянской землицы уже фиксируется как тюркоязычные волости, хотя русские документы еще долгое время сохраняли память о прежнем этническом составе региона, именуя карагасов и сойотов самоедами или татарами.

Подводя общий итог исследованию этногенеза саянских оленеводов, можно утверждать, что происхождение тувинцев-тоджинцев и тофаларов представляет собой сложный многовековой процесс взаимодействия различных этнических компонентов. Основу этого процесса составила ассимиляция древнего автохтонного самодийско-кетского населения лесной зоны Саян пришлыми тюркоязычными группами, начавшаяся в конце первого тысячелетия нашей эры и завершившаяся в основном ко второму тысячелетию нашей эры. В результате этого взаимодействия сложилась уникальная тоджинско-тофаларская охотничье-оленеводческая культура, сочетающая в себе древние таежные традиции и элементы степной кочевнической культуры Южной Сибири.

До недавнего времени считалось, что у тофаларов в конце девятнадцатого — начале двадцатого веков было пять родовых групп: Каш, Сарыг-Каш, Чогду и Чептей. Однако в результате экспедиционного изучения удалось установить, что у них вплоть до начала двадцатого века было не пять, а восемь родовых групп: Кара-Йогду, Чогду, Чептей, Кара-Хаш, Тырк-Хаш, Ирге-Хаш, Тенек-Хаш и Сары-Хаш, этноним «хаш» произносится тофаларами с долгим «а» — «хааш», а также ведущая свое происхождение от рода Туулай патронимическая группа того же названия.

Кастрен сообщал о существовании в составе тофаларов рода Богошэ. Однако во второй половине девятнадцатого века он прекратил свое существование. Мне удалось установить, что от этого рода вела свое происхождение тофаларская фамилия Богучей, последний представитель которой жил еще в начале двадцатого века, а также патронимическая группа Буучей-аалы. Если происхождение части родовых групп выяснить пока не удается, то относительно генезиса некоторых из них можно говорить более или менее определенно. Обратимся к таковым в составе тоджинских оленеводов.

Название рода тоджинцев «Хаазут» — монгольская форма множественного числа этнонима «хаас», который, в свою очередь, может быть сопоставлен с древним самодийским этнонимом «хаса», сохранившимся среди северосамодийских групп, например: «хасава» — «мужчина» — самоназвание некоторых групп ненцев, энецкое «каса» — «мужчина», употреблявшееся в качестве самоназвания, и другие. В русских документах тувинские хаазуты именовались «кайсотскими людьми», а занимавшийся ими район — «Кайсотской землицей». От названия хаазутов, живших вокруг озера Косогол, и происходит его название — Хаса-гол. В Тодже, по преданиям, жили в прошлом родственные хаазутам члены рода Хаш — одного из основных тофаларских родов. О пребывании в Тодже рода Кара-Хаш свидетельствует и топонимика: один из правых притоков реки Бий-Хем в таежной части Тоджи носит название Кара-Хаш.

Название восточной Тувы — Тоджа, в местном диалекте произносится как «Тодьу», — может быть сопоставлен с названием племенной группы, известной в русских документах семнадцатого века под именем точи или точигасы и неоднократно упоминаемой среди населения Саян. Например, точигасы с тубинцами, маторцами и могулами в тысяча шестьсот тридцать четвертом году напали на Красноярский острог. В тысяча шестьсот тридцать шестом году точи упоминаются в русских документах вместе с соянами и другими племенами. Название точигасов включает самодийский этноним «каса».

К нетюркским, вероятно самодийским по происхождению, следует отнести и тоджинские роды Хойюк, Маады, Кезек-Маады. Хойюк известны, помимо восточных тувинцев, также в составе койбалов под названием Кейек. По всей вероятности, с этим тоджинским родом связано название «Коетского» или «Коекова» улуса «Саянской землицы» в русских документах семнадцатого века. В Тодже этот род был отмечен Крыжиным в середине девятнадцатого века.

Есть все основания относить к самодийскому по происхождению и род Маады, расселенный, кстати, и в других частях восточной Тувы, вне Тоджи. Еще Кастрен связывал группы Маады с самоедоязычными маторами, отмечая, что у них сохранилось предание об их происхождении от Матора. На связь мааду и маторов обратил внимание еще Миллер. Хотя по правобережью Енисея, к северу от реки Тубы (Упсы), в восемнадцатом веке жили тюркоязычные маады, но в зоне их расселения и поныне сохранилась самодийская топонимика, быть может, связанная с той же группой до ее тюркизации. Мнение о самодийском происхождении этнонима «мады» разделяет и Васильев.

К кетоязычным по происхождению можно отнести роды Тодут, Ак-Тодут и Кара-Тодут. Существование в Тодже родов Ак-Тодут и Кара-Тодут было впервые отмечено Крыжиным, который обратил внимание на то, что Ак-Тодут — скотоводы, а Кара-Тодут — оленеводы. В русских документах семнадцатого века упоминается Татоков улус, название которого может быть сопоставлено с этнонимом «тодут» и является его искаженной формой. По утверждению Кастрена, род Тот имел в прошлом такой же язык, как и койбальский род Коллёр. Отсюда Кастрен, считавший всех койбалов самоедским племенем, делает неправильный вывод о самодийском происхождении рода Тодут. Между тем еще Миллер в первой половине восемнадцатого века писал о населении койбальского улуса Коль как о кетоязычном.

Род Тодут издавна населял Тоджу. На северо-востоке Тоджи есть река Тодут или Додут. Выдвинутую мною ранее точку зрения о том, что род Тодут имеет кетское происхождение, поддержал Долгих, полагавший, что тюркизация кетского населения Саян началась с рода Тодут, с чем нельзя не согласиться. Возможно, что кетский род Тодут, уже в древности поселившийся на Саянах, вошел позднее в состав самодийских групп. В этой связи следует указать на существование в составе энцев рода Тедус.

Роды Чогду и Кара-Чооду некоторые исследователи относили к самодийским по происхождению. Изучение этого вопроса позволило нам прийти к выводу, что, вероятно, в прошлом этноним «чооду — чогду» был действительно связан с самодийской средой, но его носители в Южной Сибири не позднее начала второго тысячелетия нашей эры были отюречены, так как этот этноним получил в различных фонетических вариантах значительное распространение в тюркской среде, причем в тех этнических группах, которые утратили связь с ареалом расселения самодийских народов не позднее начала второго тысячелетия нашей эры.

Значительный интерес представляет вопрос о происхождении родоплеменного объединения Соян, у тувинских оленеводов представлены роды Кара-Соян и Сарыг-Соян. В Тодже и в других районах Тувы имеются также Сояны-скотоводы. Это, несомненно, одно из древнейших племенных образований рассматриваемого района. В свое время, изучая вопрос о происхождении Соянов и используя некоторые их предания, я высказал мнение об их значительной древности, что было поддержано позднее Долгих, который также уделил большое внимание вопросу о происхождении Соянов.

Сояны вошли in состав многих народов, в том числе тюркских и самодийских, среди последних этноним «соян» представлен у энцев под названием Сойта. Мне приходилось высказывать предположение о том, что Сояны — один из древних тюркских родов. Долгих высказал сомнение в тюркском происхождении соянов. Вместе с тем он был согласен, что этот этноним вряд ли был самодийского происхождения, принадлежа, вероятно, этническому элементу, населявшему Саяны до самодийцев, кетов, тюрков и монголов. Васильев высказал мнение, что этноним Сояны восходит к самодийскому этносу, но не обосновал его. Вполне возможно, что Сояны являются представителями древнейшего дотюркского субстратного компонента в составе современных восточных тувинцев. Однако этот вопрос требует дальнейших исследований.

В составе восточных тувинцев имеются и монгольские по происхождению группы. Среди них должен быть отмечен род Урат, который не вошел в состав западных тувинцев. Племя Урат или Урут встречается у Рашид-ад-Дина в числе древнейших монгольских племен. Происхождение рода Урат из монгольского племени — явление, вполне типичное для кочевников, когда остатки или часть племен или народов оказываются включенными в состав других народов, принимая вид родовых групп.

Наконец, восточные тувинцы включают тюркскую по происхождению родо-племенную группу Куулар, род Кезек-Куулар, расселенную также в других районах Тувы, где Куулары занимаются кочевым скотоводством. В Тодже есть скотоводы-охотники из этого рода. Куулар означает лебеди, лебединцы. Это один из древнейших тюркских этнонимов Южной Сибири и Центральной Азии, что было впервые обосновано Аристовым и поддержано рядом других исследователей, в том числе и автором данной работы.

Перейдем к вопросам происхождения родовых групп тофаларов. Несомненно, к самодийским по происхождению, включающим характерный для них этноним хаш относятся роды: Хаш, Сары-Хаш, Иргэ-Хаш, Тенек-Хаш и род Богошэ. Кастрен считал этот род самодийским. Он входил в состав койбалов и камасинцев. В русских документах семнадцатого — восемнадцатого веков этот род упоминается под названием бугачей и богучей.

Роды Кара-Йогду и Чогду восходят к общему, вероятно племенному этнониму Чогду. Как мы уже отмечали выше, есть основания предполагать, что этот этноним принадлежал к весьма древним самодийским группам, отюреченным не позднее начала второго тысячелетия нашей эры. Можно полагать, что в состав тофаларов роды Кара-Йогду и Чогду вошли, уже будучи отюреченными. Они, без сомнения, родственны родам тоджинцев Чогду и Кара-Чооду. Вполне возможно, что племя Чогду входило в конфедерацию туба или дубо в конце первого тысячелетия нашей эры и уже в то время было носителем, наряду с племенным этнонимом, и общего имени конфедерации Туба по названию господствующего в нем племени. Тем самым оно занесло этот этноним и в среду тех этнических групп, которые позднее сложились в тофаларскую народность.

Вероятно, именно с родами Чогду и Кара-Йогду была связана тюркизация остальных нетюркских групп, вошедших в состав тофаларов. Таким образом, анализ родо-племенного состава саянских оленеводов указывает на их сложное происхождение, в котором приняли участие тюркские, монгольские, самодийские, кетские группы. Обратимся к письменным источникам.

Ко второй половине первого тысячелетия нашей эры относится ряд свидетельств в китайских хрониках о племенах, населявших Восточные Саяны и Присаянье. Из них наибольший интерес вызывают сведения о племени дубо. Есть все основания полагать, что этноним Дубо в китайских хрониках является искаженным этническим названием племени Туба. Последние сыграли важную роль в этногенезе тувинцев и тофаларов, само название и тех и других восходит к этническому имени Туба. Напомним, что самоназвание тувинцев — тыва, тува, а тоджинцев-оленеводов — туга, туха, тофаларов — тофа, тыфа, топха. Этот этноним и его близкие модификации распространены весьма широко и встречаются также у алтайцев, хакасов и других народов, в том числе тунгусских.

В связи с этим весьма важно выяснить вопрос о том, кем были в этническом отношении древние туба. Начиная с восемнадцатого века в научной литературе сложилось мнение, что туба имеют самодийское происхождение. Эта точка зрения и поныне отстаивается некоторыми этнографами. Если свести воедино аргументы ее сторонников, то они таковы: этноним Туба распространен только у самодийцев либо у тех народов, которые были в прошлом самодийцами; быт племени туба, обрисованный в источниках второй половины первого тысячелетия нашей эры, характерен для самодийских народов.

Козьмин высказал предположение о тюркском, а не самодийском происхождении Туба. Однако его точка зрения долгое время не находила приверженцев. Между тем предпринятый мною историко-этнографический анализ различных видов источников, и прежде всего письменных, позволяет обосновать гипотезу тюркского происхождения древних туба, населявших Саяны в первом тысячелетии. Здесь я позволю себе привести основную аргументацию по данному вопросу, имеющему кардинальное значение для разработки проблемы этногенеза саянских оленеводов.

Известно, что туба упоминаются в Тан-шу в главе двести семнадцать в разделе об уйгурах как одно их телэских поколений, однако в том же источнике в главе двести семнадцать-б в разделе о кыргызах о туба говорится как об одном из аймаков тюрок-тугю. Мне уже приходилось отмечать, что это кажущееся противоречие объясняется тем, что в первом случае речь идет об этнической принадлежности, во втором — о политической. Телэ было конфедерацией тюркоязычных этнически родственных племен. О том, что племена телэ были подчинены тюркам-тугю, есть прямое указание китайских хроник. Вэньсяньтун-као отмечает, в частности, при характеристике телэ, что среди их племен на юге от озера Бэйхай, то есть Байкала, есть дубо и другие. Хотя фамилии и роды все различны, в общем называются телэ. Притом имеются правители и старшины. Телэ подчиняются восточным и западным тюркам-тугю. О том, что курыкане — телэское племя, соседи туба, были подчинены тюркам-тугю, сообщает и собственный памятник тюрок — большая надпись в честь Кюль-Тегина. Таким образом, письменные источники не оставляют сомнений в том, что туба были телэским племенем, подчиненным тюркам-тугю.

Нельзя принять и другого возражения, выдвигаемого сторонниками самодийской принадлежности туба, о том, будто бы этот этноним распространен у самодийских народов, в том числе северосамодийских. Северосамодийским народам этноним туба вообще неизвестен, что касается южносамодийских по происхождению групп, то он встречается только у тех из них, которые были тюркизированы.

Вместе с тем этноним туба и его модификации — туха, тума, тумат, тумаут, тыва, тофа — встречаются отнюдь не только среди тех тюркских групп, в этногенезе которых можно предположить участие самодийцев, как, например, тувинцев, тофаларов, северных алтайцев, хакасов и тубинцев. Этноним туба, в особенности его модификация тума, известен, например, узбекам, якутам, алтайцам, монголам. Знают его и тунгусы.

Неосновательно и возражение, что быт туба, обрисованный в китайских хрониках, характерен лишь для самодийских охотничье-оленводческих таежных племен, а не для тюрок. Рисуя быт туба в первом тысячелетии нашей эры, китайские хроники отмечают, что у них богатые дарили коней на свадьбах, что у них много хороших лошадей. Это обстоятельство игнорируют сторонники самодийской принадлежности туба. Между тем коневодство — важный хозяйственно-культурный признак, отличавший быт коневодов от таежных самодийских охотничье-звероловческих племен в Саянах, которые во второй половине первого тысячелетия уже были знакомы с оленеводством вьючным, но не знали коневодства.

Нам уже приходилось отмечать, что продвинувшиеся в тайгу племена коневодов не могли в новых условиях сохранить свой традиционный быт степных кочевников и должны были приспособить его к иным условиям. Хорошо известно, что имело место продвижение тюркских степных племен в тайгу. Так, часть лесных народов, обитавших в восьмом — одиннадцатом веках в низовьях Селенги, по берегам Байкала, на Ангаре и, вероятно, на верхней Лене, была, вероятно, потомками тюркоязычных курыканов. Новая природная среда меняла привычные условия быта, ведь хозяйственно-культурный тип и этнос — понятия отнюдь не тождественные.

Подобные изменения засвидетельствованы письменными источниками и по отношению к уйгурским племенам. Абу-л-Гази сообщает в Родословном древе тюрков, что одно из колен уйгуров, ушедшее в лесные районы Иртыша, вело таежный образ жизни: они не разводили скота, питались за счет охоты и рыбной ловли, одевались в шкуры диких животных. В новых условиях переселенцы сумели сохранить лишь отдельные черты прежнего хозяйства и быта, в частности коневодство и свой язык.

Письменные источники тринадцатого века также упоминают туба. Так, Сокровенное сказание, перечисляя лесные народы, покоренные монгольским полководцем Джучи в две тысячи седьмом году по пути к кыргызам, называют тубасов. Соседями кыргызов в Саянах за несколько столетий до этих событий китайские хроники называли племя туба или дубо. Тубас Сокровенного сказания является монгольской передачей этнонима туба, где окончание -с — показатель множественности. В Сборнике летописей Рашид-ад-Дина имеется ценнейшее описание быта лесных урянкатов — народа, который, как мы полагаем, населял Саяны и носил имя туба. Очевидно, лесными урянкатами персидский историк назвал этот народ из-за их этнической связи со степными урянкатами, которые, судя по его описанию, были тюркоязычны и этнически близки уйгурам.

Из этого же источника можно сделать вывод, что туба, то есть лесные урянкаты, к монгольскому времени еще более приспособились к условиям жизни в горной тайге, освоив вьючное оленеводство и доение оленей. Что касается языка, то они были, несомненно, тюркоязычны: Рашид-ад-Дина приводит их тюркские названия для чума — аладжуг и бересты — тоз.

Однако население этого района в конце первого — начале второго тысячелетия нашей эры включало не только тюрок. Оно было, исходя из изложенного выше, весьма сложным в этническом отношении. Это подтверждается и анализом письменных источников. Наряду с тюркоязычными здесь тогда жили самодийские, кетские, а возможно, и тунгусские группы. Письменные источники сообщают, что здесь в конце первого тысячелетия наряду с туба или дубо жили племена милигэ и эчжы, подчиненные тюркам-тугю. По-видимому, милигэ могут быть сопоставлены с кетоязычным родом Мангалиев, жившим в семнадцатом веке в Восточных Саянах. Соседями туба или тубасов Сокровенное сказание называет племя ханхасов. В названии присутствует самодийский этноним хас или хаш. Согласно Юань-ши тринадцатого века, в Западных Саянах по реке Ус обитали усы, наименованные так по названию реки. Они разводили крупный и мелкий рогатый скот, вероятно, в небольшом количестве, и почитали воду реки, откуда вели происхождение своего родоначальника. Невольно напрашивается сопоставление этого мифологического сюжета с подобным у некоторых кетских групп, у которых представление о происхождении из воды родоначальников засвидетельствовано этнографическими материалами. Кетоязычные жители Улеготского улуса, располагавшегося на северных склонах Саян, вели происхождение своего предка из воды; такие же представления были зафиксированы в кетском роде Олгит на Елогуе по данным Долгих.

Наконец, у истока Енисея, в котловине, окруженной со всех сторон горами, откуда есть только два прохода, это нынешняя Тоджа, жили ханьхэна. Быт ханьхэна, подробно описанный в Юань-ши, сходен до деталей с описанием быта лесных урянкатов по Рашид-ад-Дину. Ханьхэна, свидетельствует Юань-ши, жили в берестяных чумах и юртах; имели мало домашнего скота; грузы вьюком перевозили на оленях; доили оленей; пользовались лыжами; охотились; важную роль играло собирательство. Обращает на себя внимание созвучие названий лесных народов хабханасов и ханхасов, упомянутых в Сокровенном сказании вместе с тубасами, и ханьхэна в Юань-ши. Что касается ханхасов Сокровенного сказания, то они могут быть сопоставлены с самодийским Кангатским или Хаш родом, населявшим Саяны и вошедшим в состав тофаларов. Итак, историко-этнографический анализ письменных источников позволяет сделать вывод, что тюркоязычные туба, этнически близки уйгурам, проникнув на территорию Саян еще в первом тысячелетии нашей эры, оказались в чуждой им, главным образом самодийской и кетоязычной, этнической среде и постепенно приспосабливали свой быт и хозяйство к новым условиям.

Наш вывод о том, что тюркоязычные туба еще в древности поселились в Саянах, что, став в новых условиях лесным народом, они постепенно смешались с другими лесными народами и отюречили их, подтверждается также рассмотренными выше лингвистическими материалами. Как мы отмечали, в языке тофаларов, как и в диалекте тувинцев-тоджинцев, сохранилось особенно много древнетюркских языковых форм. Это обстоятельство связано с тем, что тюркоязычное население проникло в Саяны не в последние столетия, а в ту эпоху своей языковой истории, которая засвидетельствована орхоно-енисейскими памятниками. По мнению исследователя тофаларского языка Рассадина, для выделения родов Тырк-Хаш и Тенек-Хаш нет оснований, так как Тырк-хаш этимологизируется тофаларами как хаш, страдающие запором, и этим названием они дразнили членов одного из подразделений рода Хаш, а Тенек-Хаш означало глупый Хаш, причем этим названием дразнили членов другого подразделения патронимии рода Хаш из-за их тугодумства. Не отрицая желательности дополнительного изучения этого вопроса, все же считаю, что в данном случае, вероятно, имеет место позднейшая народная этимология старых родовых этнонимов с нередким в таких случаях их искажением — явление, зафиксированное у ряда народов Сибири. Попутно замечу, что Кастрен отметил существование рода Тарак у товаларов еще в середине девятнадцатого века и есть основания считать, что современный этноним Тырк, или Тырык, восходит к нему.

Изложенное выше позволяет прийти к выводу, что формирование этноса и традиционной культуры тувинских охотников-оленеводов и тофаларов прошло весьма длительный и сложный путь, отражающий этнические процессы, протекавшие в Саянской горной стране. Общность части родовых групп тувинцев-оленеводов и тофаларов, единство антропологического типа тех и других позволяют утверждать бесспорность их этнического родства.

Заключая главу, отметим, что ныне традиционно-бытовая культура тувинцев-оленеводов и тофаларов не имеет существенных различий и может рассматриваться как тоджинско-тофаларская охотничье-оленеводческая культура. Ее общность явилась следствием весьма длительного обитания предков тофаларов и тувинцев-оленеводов в сходной экологической среде, единства хозяйственно-культурного типа тех и других, их длительного и тесного взаимодействия, такого как семейно-брачные связи, обмен и другие, а также этнического родства. Формирование общей тоджинско-тофаларской охотничье-оленеводческой культуры завершилось не позднее конца семнадцатого — начала восемнадцатого века. В происхождении тувинцев-оленеводов и тофаларов может быть предложена следующая схема.

Продвинувшиеся, возможно еще в неолите, в таежную зону Саян уральские, скорее всего протосамодийские племена смешались здесь с аборигенами данного региона — носителями катангского или байкальского антропологического типа. Последние, по-видимому, были протоэвенками. Во всяком случае, можно утверждать, что это аборигенное население вошло в состав позднейших западных эвенков, определив их антропологический тип, повлияв на их лексику и культуру. Наличие общего субстратного элемента у западных эвенков и саянских оленеводов представляется мне бесспорным. У них пришельцы заимствовали определенные культурные достижения, выработанные аборигенами в таежной зоне, в частности берестяной чум, ведь к нему восходит чум саянских оленеводов и эвенков; конический сосуд из бересты типа соо; распашную, первоначально, вероятно, меховую одежду енисейского типа с нагрудником; лыжи-голицы хаак и некоторые другие элементы материальной культуры, сохранившиеся у саянских оленеводов и имеющие генетическую связь с культурой эвенков.

Позднее, очевидно, в конце первого тысячелетия до нашей эры в этот район продвинулиь самодийские группы, знакомые со скотоводством, в среде которых в таежной зоне происходит на рубеже нашей эры доместикация оленя. Самодийские компоненты в этногенезе саянских оленеводов и самодийская топонимика в зоне их расселения восходят, по всей вероятности, именно к этим древним племенам.

Следующая этническая волна была связана с кетоязычными группами, проникшими в саянскую тайгу не позднее середины первого тысячелетия нашей эры. Скорее всего движение кетоязычных племен в этот район началось еще на рубеже нашей эры, то есть в период хуннуской экспансии в Центральной Азии и Южной Сибири, ведь весьма вероятно, что кеты входили в состав хунну. Кетские компоненты прослеживаются в родовом составе восточных тувинцев-оленеводов, а в языке саянских оленеводов, в лексике и фонетике, обнаруживаются кетские воздействия. О пребывании кетских групп на территории нынешнего расселения саянских оленеводов убедительно свидетельствует и топонимика.

Третьей мощной этнической волной было продвижение в Саяны тюркских племен туба, входивших в конфедерацию телэ и этнически близких уйгурам. Произошло это в древнетюркское время, по-видимому, в начале второй половины первого тысячелетия. Наиболее вероятно, что первыми были тюркизированы кетские группы и лишь позднее самодийские. Этим, вероятно, объясняется специфика тофаларской фонетики, состоящей в своеобразном переплетении древнетюркских, огузских черт с кетскими.

В тринадцатом веке в Саяны проникли и монгольские группы, к ним можно отнести родовую группу Урат в составе тувинцев-оленеводов, но они были сравнительно быстро растворены в тюркской среде.

Сложение тофаларов в отдельный народ с общим тюркским языком и общим самоназванием тофа, тыва произошло, видимо, лишь к середине девятнадцатого века. Во всяком случае, в конце семнадцатого века они не представляли какого-либо единства, образуя самостоятельные роды, и еще во второй половине восемнадцатого века отдельные тофаларские роды пользовались самодийским языком. Племена охотников-оленеводов Тоджи и скотоводов горно-степных районов Тувы окончательно сложились в одну тувинскую народность не позднее середины девятнадцатого века. Для этого времени есть все основания говорить о завершении сложения тувинской народности с общим языком и самоназванием тыва. Но и в условиях одной тувинской народности у тувинцев-оленеводов в определенной мере сохранился свой, таежный, говор тоджинского диалекта тувинского языка.

Глава пятая. К проблеме этногенеза обских угров и селькупов

Рассматривая в данной главе обских угров, хантов и манси, вместе с селькупами, мы исходим из целого ряда обстоятельств: их территориальной близости, большого сходства в культуре и обусловленного этим сходства в названии — остяки и остяко-самоеды. Как известно, они принадлежат к одной историко-этнографической зоне и к одному хозяйственно-культурному типу. Нельзя не отметить и неразрывной связи археологических, антропологических и лингвистических данных, относящихся к территории их современного расселения.

Со времени выхода в свет статьи Очерк этногенеза обских угров прошло более тридцати лет, но эта проблема до сих пор вызывает споры среди ученых. Матвеев в одной из работ справедливо заметил: думается, что попытки создания теории происхождения угорских племен следует считать преждевременными до тех пор, пока не будут опубликованы исчерпывающие труды по отдельным областям исследований. Это в полной мере относится и к селькупам, проблему этногенеза которых, несмотря на вышедшую работу, еще нельзя считать решенной.

Объясняется это тем, что мы пока не имеем выполненных с достаточной полнотой обобщающих исследований ни по этнографии, ни по антропологии, ни по этнолингвистике обских угров и селькупов. Антропологические и археологические исследования находятся еще в стадии накопления материалов, так как до недавних пор территория Западной Сибири в этом отношении была изучена слабо. Об этнографическом изучении обских угров и селькупов этого сказать нельзя, тем более, что чем далее, тем меньше остается материалов по традиционной культуре этих народов. Хотя еще и возможно накопление новых материалов по исторической этнографии, тем не менее основной фонд их уже собран. Но у нас еще мало исследований по материальной и духовной культуре обских угров и селькупов, выполненных в широком плане, особенно в аспекте этногенетических проблем. И тем не менее, обращаясь к проблеме этногенеза этих народов, мы ставим перед собой задачу осмысления некоторых этнографических материалов в свете имеющихся археологических, лингвистических и антропологических данных и существующих точек зрения на этногонию обских угров и селькупов.

Исследуя этнографию обских угров, мы сталкиваемся со сложнейшей проблемой дифференциации культуры хантов и манси. В самом деле, несмотря на их чёткое разграничение по языку и самосознанию, по культуре разделить их чрезвычайно трудно. В их культуре действительно много общего. Чем это объяснить? Их весьма близким родством или тем, что они со временем в значительной степени перемешались? А возможно, и тем и другим? И всегда ли в их культуре было так много общего? Большое сходство и единообразие их культуры может быть, на наш взгляд, объяснено общим субстратом — уральской основой, замедленным по сравнению с лесостепными и степными районами развитием в условиях сходной природно-климатической среды и наличием единого хозяйственно-культурного типа. Последующая нивелировка культуры предков хантов и манси объясняется слиянием их с пришлым южным угорским населением, а позднее — особенностью этнической истории, когда их различные группы перемешивались в процессе миграций.

Селькупы в настоящее время состоят из двух этнографических групп — северных, тазовско-туруханских, и южных, или нарымских. Северная группа сложилась в семнадцатом веке в результате переселения на реку Таз и притоки Енисея — Курейку и Турухан — тымских и караконских селькупов по данным Прокофьевой, Долгих и коллективного труда Народы Сибири. С течением времени эта группа приобрела значительные отличия от южных селькупов, а именно оленеводческий характер хозяйства, культуры и быта, более длительное сохранение некоторых архаичных элементов культуры — следов былого родового и фратриального деления, тотемизма и так далее, и превратилась в особую этнографическую группу.

Тем не менее исследователи, описывая селькупов, считают их происхождение и культуру едиными, что отражено в работах Прокофьева, Прокофьевой, Пелих. И хотя в течение почти трех столетий развитие северных и южных селькупов проходило изолированно друг от друга, Пелих, например, занимаясь проблемой этногенеза селькупов, отметила наличие в их культуре, то есть у северных селькупов, тех же самых компонентов, что и у южной группы. В связи с этим мы также будем рассматривать проблему этногенеза селькупов в целом. Вопрос о происхождении селькупов представляется нам достаточно сложным в силу того, что на территории современного расселения селькупов в прошлом происходили весьма интенсивные и значительные этнические процессы.

Нам хотелось бы отметить несколько вопросов, связанных с происхождением как хантов, так и селькупов. Во-первых, интересно происхождение термина остяко-самоеды. Кастрен называл селькупов томскими самоедами, их язык — остяко-самоедским; он исходил из определенного сходства языков двух народов — хантов и селькупов. Без сомнения, сходство обнаруживащеся в языках этих народов, как и в элементах их культуры, обусловлено древними контактами.

Таким образом, историко-этнографический анализ показывает, что формирование населения Обско-Иртышского бассейна было результатом длительного и сложного скрещивания различных этнических компонентов. В следующих главах мы подробно рассмотрим конкретные археологические и лингвистические материалы, позволяющие глубже проникнуть в тайны этногенеза этих интереснейших народов Сибири.

Во-вторых, большой интерес с точки зрения этногенеза обских угров представляла высказаная за год до появления работы Чернецова гипотеза Прокофьева о связи аборигенного населения Западной Сибири с палеоазиатами северо-востока Сибири. Она укрепляла позиции Чернецова в отношении аборигенного пласта обско-угорского населения, а также отчасти объясняла сходство в культуре обских угров и селькупов.

Прокофьев выявил автохтонный компонент, который наряду с пришлым, собственно самодийским, лег в основу северосамодийской народности, в том числе и селькупов. Этот компонент, или западный пласт, кум, куп, по терминологии Прокофьева, лег в основу как селькупов, так и хантов и манси в отличие от восточного, тоже аборигенного пласта, тян, дян, легшего в основу ненцев, нганасан и других народов северо-востока Азии. Аборигенное население занималось охотой и рыболовством, жило в землянках карамо, выделывало глиняную посуду.

Археологические исследования на территории современного расселения селькупов по существу были начаты лишь сравнительно недавно. Чернецов специально не занимался изучением археологических памятников на данной территории, но он отмечал единство культуры населения Западной Сибири в эпоху мезолита и неолита, с шестого по третье тысячелетия до нашей эры, связывая его с уральской языковой семьей.

На основе крайне скудных данных Чернецов построил свою гипотезу происхождения обских угров и отчасти селькупов, которая заключалась в следующем. В основе обско-угорского населения, как самодийского, так и селькупского, лежала неолитическая культура аборигенного населения Западной Сибири, которое впоследствии Чернецов связал с населением уральской языковой семьи, субстратным уральским пластом. В первом тысячелетии до нашей эры на territory Северо-Западной Сибири пришли новые племена с традициями скифо-сарматской культуры, которые были, по мнению Чернецова, связаны с уграми, племенем сабиров-себеров, или сабиругоров. Появление в Приобье этого нового этнического элемента и последующее скрещение его с аборигенным населением привело к возникновению современных вогул и остяков.

Процесс слияния этих этнических элементов и складывания обско-угорских этносов длился, по его мнению, до середины первого тысячелетия нашей эры, когда в основном сложились обско-угорские племена. К концу первого тысячелетия нашей эры с востока и юго-востока в Северо-Западную Сибирь пришли самодийческие племена, ассимилировавшие аборигенные арктические племена и отчасти северные группы обских угров, которые восприняли элементы их культуры, в том числе оленеводство. Этот процесс взаимодействия с самодийцами продолжался и в первые века второго тысячелетия нашей эры, а на Крайнем Севере — вплоть до семнадцатого века.

Происхождение селькупов в этой работе Чернецов связывал с появлением в первом тысячелетии нашей эры в междуречье Оби и Енисея, на территории Нарымского края, самодийской этнической волны, в результате соприкосновения которой с местным обско-угорским и кетским населением сформировались селькупы. Этим, по его мнению, можно объяснить кетские и угорские черты в селькупской культуре.

Концепция Чернецова, касающаяся этногенеза обских угров, сложилась в годы, когда археологическое изучение Западной Сибири еще только начиналось. Поэтому на целый ряд вопросов в то время нельзя было ответить. За последние двадцать лет на территории Верхнего и Среднего Приобья, Прииртышья, Зауралья и Прикамья были проведены большие археологические исследования, получены обширные новые материалы. Однако проблема происхождения обских угров от этого не стала яснее, а, пожалуй, еще более усложнилась. Это связано в первую очередь с трудностями этнической интерпретации археологических культур и сводится к спорам между различными исследователями о том, какие именно культуры можно считать угорскими, самодийскими или кетскими. Мнения по этому вопросу самые противоречивые и взаимоисключающие. Бесспорным является то, что культура обских угров двухкомпонентна и возникла в результате смешения древнего уральского населения аборигенного охотничье-рыболовецкого облика с пришлым южным скотоводческим угорским населением. Южное происхождение угров никем не отрицается.

Споры у исследователей вызывает проблема места и времени формирования угорского населения. Этот вопрос тесно связан с проблемой происхождения самодийцев, определения времени и территории их расселения до ухода на север, характера их взаимодействий с аборигенным населением Западной Сибири.

К точку зрения Чернецова, считающего население западносибирской лесостепи эпохи раннего железа, Гороховская и Саргатская культуры — вторая половина первого тысячелетия до нашей эры, древнеугорским, присоединяется Могильников. Основываясь на положениях Чернецова и Мошинской о древнехантыйском характере Усть-Полуйской культуры, Могильников показал, что она легла в основу северной группы хантов, тогда как южная группа хантов сложилась на базе слияния лесного населения с племенами южной Саргатской культуры. Памятники девятого — начала тринадцатого века лесного Прииртышья он считает угорскими, южнохантыйскими. Памятники Туринского района девятого — тринадцатого веков, по его мнению, принадлежат мансийскому населению. Самодийское население, полагает Могильников, формируется не в европейской части страны и не на Алтае-Саянском нагорье, а в Среднем и Верхнем Приобье, Большереченская и Кулайская культуры в первом тысячелетии до нашей эры.

Могильников прародину самодийцев находит в Среднем и Верхнем Приобье. Самоеды, по его мнению, составляли и этническое ядро Кулайской культуры. Лишь под давлением тюрок в седьмом — девятом веках самоеды начинают переселяться на север, в тайгу и тундру, а также на территорию Алтае-Саянского нагорья, некоторые группы — на запад, в лесостепь, часть самодийцев была тюркизирована. В то же время прииртышские памятники он связывает с угорским этносом. К концу первого тысячелетия нашей эры, по данным Могильникова, оформляются четко дифференцированные этнические группы — предки хантов, Обь-Иртышье, манси, Зауралье, южных самодийских групп Саяно-Алтая и селькупов нарымского Приобья.

Викторова, изучавшая археологические памятники лесного Зауралья, бассейны Туры и Тавды с Лозьвой десятого — тринадцатого веков, пришла к выводу, что они были оставлены мансийским населением.

Угорской по этническому составу считают археологи и Сылвенскую культуру десятого — пятнадцатого веков, бассейн реки Сылвы, притока реки Чусовой, территория которой распространялась и на Средний Урал, верхнее течение Чусовой, Пышмы, Исети, и предшествующие ей памятники этого района третьего — восьмого веков. Оснований для этого еще очень немного: исторические свидетельства о проживании здесь остяков, резная орнаментация керамики и некоторые элементы погребального обряда и инвентаря.

Исследуя археологические культуры Верхнего Приобья, Грязнов на основании большого сходства вещей верхнеобских и усть-полуйских памятников предложил датировать усть-полуйскую культуру более поздним периодом, седьмым — восьмым веками нашей эры, а на основании сходства памятников этих двух регионов он счел возможным определить Верхнеобскую культуру как древнеугорскую: верхнеобские племена по своему этнографическому облику полностью принадлежат к группе угорских племен Западной Сибири.

Кызласов, проводя аналогии между позднетагарскими и раннеташтыкскими материалами и современной культурой хантов, считает, что это сходство не может быть объяснено простыми связями западносибирских лесных культур, легших в основу культуры обских угров, с тагаро-таштыкскими. Он констатирует вхождение как основного компонента в состав формирующихся хантов тагарского и раннеташтыкского населения, которое сопоставляет, в свою очередь, с динлинами китайских источников.

Однако большинство выявленных Кызласовым таштыкско-хантыйских аналогий свойственно многим народам Сибири, особенно Западной, обские угры, селькупы, ненцы, кеты; объяснить это можно, во-первых, общим уральским субстратом, во-вторых, тем что в сложении народов Западной Сибири в Саяно-Алтае принимали участие различные этнические компоненты, общие для многих народов этого региона. Тагаро-таштыкская культура была свойственна, по всей видимости, не одному, а целому конгломерату этнических общностей различного происхождения с различными языками. Так, если бы сейчас мы изучали методом археологических раскопок культуры некоторых восточных хантов и селькупов, мы могли бы принять их за один народ. Поэтому нельзя прямо отождествлять таштыкцев и хантов.

Распространение предметов Татарской культуры, оружия, форм посуды, украшений, в Верхнем, Среднем и Нижнем Приобье свидетельствует о тесных обменных связях этого населения с алтае-саянским, о возможных миграциях этого населения с юга на север и запад, а также с севера на юг. Так обстоит дело с теориями верхнеобской и алтае-саянской прародины угорских и самодийских народов.

Косарев, рассматривая два этнокультурных ареала — западный, зауральский, или тоболоиртышский, и восточный, самусьско-надымский, или томско-нарымский, сложившиеся и развивавшиеся, по его мнению, параллельно в эпоху неолита и бронзы, третье — второе тысячелетия до нашей эры, отмечая их отличия уже в позднем неолите, для которого он выделяет три культурные общности.

Во-первых, в Восточном Зауралье — представленная керамикой с гребенчатой орнаментацией.

Во-вторых, в таежных районах Приобья — культуры с керамикой, орнаментированной гребенчато-ямочным штампом.

В-третьих, на Верхней Оби и в Томско-Нарымском Приобье — Самусьская, с сохранением тенденций ранненеолитических культур Западной Сибири и Приуралья, керамика с орнаментом в виде волнистых, прочерченных линий, псевдоплетенки, взаимопроникающих треугольников. Если этническую общность Восточного Зауралья автор связывает с древними самодийцами, андроновцев-федоровцев — с уграми, а в самусьцах, с одной стороны, видит население, принявшее участие в формировании древнеугорской этнической ветви, а с другой стороны, связывает их с предками кетов, то этническая принадлежность населения таежного Приобья остается невыясненной. Можно было предположить, что это культуры недифференцированного уральского субстратного пласта, однако локализация указанным автором самодийцев к западу от Урала препятствует такой точке зрения. Такова в целом картина этногенеза обских угров и селькупов, которую можно представить себе по археологическим данным.

Итак, проблема происхождения обских угров и селькупов представляется чрезвычайно сложной.

Отметим, что большинство исследователей видят в древнем населении Западной Сибири, севера Казахстана и Алтае-Саянского нагорья уральцев. Значительная часть ученых склонна считать древнехантыйской усть-полуйскую культуру, а древнеселькупской — кулайскую, обе они относятся к эпохе раннего железа. Вопрос об этническом составе населения нарымского Приобья в прошлом весьма сложен. Одни видят в нем кетов, другие — угров, третьи — самодийцев. Неясен вопрос и об этническом составе населения эпохи бронзы и раннего железа южной части территории Западной Сибири, ее лесостепной и степной зон. Нет еще и полной ясности в датировках различных археологических культур этого региона, связываемых теми или иными исследователями с определенными этносами.

Таким образом, происхождение угорских племен различные исследователи связывают с разными территориями: Приурарием, Южным Зауральем, югом Западной Сибири, Алтае-Саянами, Средним или Верхним Приобьем, Енисеем. Проблема происхождения угров теснейшим образом связана с вопросами этногенеза самодийских племен, проблема прародины самодийских племен, определения времени их миграции на север, характер взаимоотношений в древности, тем более, что нередко одни и те же археологические культуры Западной Сибири, верхнеобская, таштыкская, саргатская, гороховская, потчевашская, усть-полуйская, одними исследованиями трактуются как угорские, другими — как самодийские. Контакты этих двух этнических волн были настолько, очевидно, тесными и давними, что в некоторых районах эти этнические группы смешались, а в других позаимствовали многие элементы культуры друг у друга. Именно поэтому, вероятно, так сложно этнически привязать некоторые археологические культуры, а также решить, что в культуре обских угров заимствовано от ненцев и наоборот.

Переходя к этнографическим материалам, следует отметить отсутствие этнографических работ по этногенезу обских угров.

На основе анализа этнографических материалов решает вопрос о происхождении селькупов и отчасти восточных хантов Пелих. Эта работа представляет интерес, но два методических приема, которыми пользуется автор, заставляют с большой осторожностью пользоваться ее выводами. Во-первых, Пелих не раскрывает в достаточной степени свои полевые материалы. Это вытекает как из композиции работы, так и из характера и качества иллюстративного материала, к тому же искаженного. Ее материалами трудно пользоваться. Во-вторых, автор не разделяет этнографических, археологических и фольклорных материалов. Археологические данные, еще нуждающиеся в этнической и хронологической интерпретации, приводятся ею как бесспорно селькупские. То же самое можно сказать и о фольклорных данных. Сам метод выделения этнических комплексов, примененный автором в данном исследовании, по существу не раскрыт и не убедителен.

К чему же приходит Пелих в своей работе? Она выявляет в селькупской культуре пять этнических комплексов, которые называет буквами А, Б, В, Г, Д. Но приходится констатировать, что эта культура существует сама по себе, поскольку ни к какому определенному хронологическому периоду ее привязать нельзя: здесь фигурируют этнографические данные, собранные в поле в двадцатом веке, сведения из литературы, фольклорные материалы и, наконец, археологические материалы разных периодов. В другой работе она выделяет шесть компонентов или комплексов культурных черт, которые названы терминами, заимствованными из фольклора: киенкум, квеликуп, мадеткуп, теле, йаланы и касакуп.

Эти же этнические компоненты обнаружены Пелих у шорцев, киенкум, теле, йалан, томских карагасов, теле и йалан, кетов, киенкум, теле, йалан, хантов, квеликуп, мадеткуп, теле, йалан, киенкум.

К сожалению, остаются неясными сама механика и методика выделения этих этнических компонентов, в этом приходится верить автору исследования на слово. Поэтому, хотя в целом выводы Пелих не противоречат археологическим и антропологическим материалам, из-за методологической неясности мы не можем принимать ее выводы безоговорочно. Неясно, например, почему те или иные типы жилища, срубная полуземлянка, землянки из двух камер и другие, лодок, лыж, типы захоронений и тому подобное составляют тот или иной этнический комплекс.

Большой интерес представляет раздел «К вопросу о многокомпонентности хантыйского этноса», посвященный происхождению хантов, в монографии Пелих. Пелих обнаруживает у хантов пять из шести этнических комплексов, свойственных селькупам, нет у них только компонента, который она связывает с самодийцами. Многое в ее данных спорно и опирается на единичные, возможно, случайные факты, нередко, быть может, свойственные вовсе и не хантам, а заимствованные ими у других народов, в том числе у селькупов, либо эти материалы относятся к области фольклора и очень широко истолкованы или были характерны лишь для отдельных групп хантов, сидячие захоронения, захоронения в вертикальных стволах деревьев и дуплах, жилые свайные постройки, тип долбленой лодки с высоким носом и выступом на конце. Религия, погребальный культ хантов описаны и исследованы еще далеко не полно, как, впрочем, и другие элементы материальной и духовной культуры, поэтому на основе имеющихся описаний не всегда можно делать обобщающие выводы о распространенности того или иного явления.

Соединение тех или иных элементов в один комплекс, на наш взгляд, искусственно. Странно также и то, что в культуре хантов Пелих не обнаружила никаких элементов, свойственных самодийскому этническому комплексу, ведь их соседство так близко и связи такие давние. В целом, выявленные Пелих компоненты селькупской и хантыйской культур свидетельствуют о взаимодействии в прошлом различных культурных и этнических волн, палеосибирской, самодийской, южной среднеазиатской, угорской, благодаря которому и сложились селькупы как этнос. Миграции палеолитического населения из Прибайкалья, с одной стороны, в Западную Сибирь, а с другой — в Приамурье и на северо-восток Азии, в чем, как будто, археологи не сомневаются, могли обусловить некоторое сходство отдельных элементов селькупской культуры с элементами культуры прибайкальского неолита, народов Приамурья и северо-востока Азии, субстратные явления самого раннего этапа этногенеза народов Сибири. Общая уральская основа селькупского, обско-угорского и, возможно, кетского этносов обусловила наличие и сходство элементов их культуры, выраженных Пелих в сходстве пяти комплексов селькупов и хантов, трех комплексов селькупов и кетов. Этим же объясняется, вероятно, и сходство культуры шорцев с угорской культурой. Тот же уральский субстрат, сформировавшийся на основе общего аборигенного пласта, испытавшего влияние южных среднеазиатских культур кельтеминарского типа, объясняет наличие в культуре селькупов некоторых параллелей с культурами переднеазиатского круга, автор, конечно, слишком увлекся шумерскими параллелями.

Это был, по всей видимости, следующий этап, хотя и не однозначный, так как он мог состоять и, видимо, состоял из нескольких периодов, этногенеза народов Западной Сибири. И наконец, последняя, самодийская волна, которая тоже была не одна, как считают и археологи, и этнографы, обусловила отличие селькупов от всех остальных их соседей — хантов, шорцев, кетов.

Обнаружение исследователями в культуре хантов элементов, характерных для селькупов, можно объяснить, во-первых, тем, что в основе обских угров и селькупов лежит единый уральский субстрат, во-вторых, тем, что большая часть материалов по хантам относится к восточной их группе, наиболее тесно связанной с селькупами, а в-третьих, особенностями их позднейшей этнической истории, а не этногенеза.

В настоящее время мы не можем описать отдельно культуры хантов и манси восемнадцатого — девятнадцатого веков и выделить их этнические признаки по данным культуры. Тем не менее такая работа, очевидно, небесперспективна. Территории формирования манси и хантов, их расселения в первом — начале второго тысячелетия нашей эры, по всей видимости, были различными. Расселение манси в восемнадцатом — девятнадцатом веках, а также еще в начале нашего столетия было связано с западными и восточными склонами Урала и самим Уралом. По архивным материалам семнадцатого века, их расселение устанавливается довольно четко: это притоки Камы — Вишера, Косьва, верховья Чусовой, Сылва с Иренью, верховья Печоры, верховья Уфы и ее приток Бисерть, притоки Тобола — Тавда с притоком Лозьва, Сосьва, Пелым и Тура с притоками Ница и Тагил, Исеть, Конда.

На Северной Сосьве с Ляпиным значились остяки. Ханты населяли правые и частично левые притоки Оби и Иртыша: Васюган, Вах, Юган, Пим, Аган, Тром-юган, Салым, Балык, Назым, Демьянка, низовья Конды, Казым, Куноват, Сыня, верховья Полуя, Войкар, а также Северную Сосьву и Ляпин. Если оставить в стороне северных манси, происхождение которых весьма позднего характера и является результатом смешения пришлого мансийского населения с местным хантыйским, а использовать материалы только по южным и западным манси, вероятно, можно наметить некоторые их отличительные черты в сравнении с хантами.

Это, во-первых, большое значение охоты вообще и загонной охоты на лося в частности, некоторые элементы материальной культуры: западный тип срубного дома или амбара, тип двускатного навеса с дымовой щелью, такое же срубное жилище; вариант ровдужного или суконного халата, украшенного литыми оловянными бляшками, низкая кожаная обувь няра, глухая одежда порха, лузан — специальная накидка для переноски груза; в области религии — культ лося. Различия в культуре этнографических и территориальных групп манси восстановить, очевидно, еще более трудно, если не невозможно.

Ханты в отличие от манси в большей степени рыболовы, в прошлом они носили одежду и обувь из рыбьих кож. У них выделяются особые типы одежды: южный вариант распашной холщовой, вышитой шерстью или суконной одежды особого покроя, восточный вариант зимнего мужского распашного короткого халата — колег, а также различные варианты шатрового каркасного углубленного в землю жилища. У хантов можно выделить три этнографические группы — северные, южные и восточные, облик культуры которых в девятнадцатом — начале двадцатого века существенно отличался.

Вместе с тем в хозяйстве и культуре обских угров ряд черт обнаруживает сходство с соседними народами. Это очень четко прослеживается по этнографическим материалам. Так, оленеводство обских угров обнаруживает полную аналогию с ненецким, а у восточных хантов — с оленеводством лесных ненцев. Рыболовство обских угров, особенно запорное, находит прямые аналогии в рыболовстве других финно-угорских народов. Оно возникло еще в период финно-угорского единства. Сопоставляя дравидийские параллели названий финно-угорских орудий лова, исследователи делают вывод о древних контактах между финно-угорскими или уральскими и дравидийскими языками, которые могли существовать лишь в области Приаралья и Зааралья, что свидетельствует в пользу приаральской гипотезы древнейшей прародины людей уральской общности.

Если мы обратимся к охоте, то увидим, что такие способы охоты обских угров, как загонная охота, охота на крупного копытного зверя с помощью изгородей и ловчих ям, являются очень древними. Они имеют прямые аналогии в способах охоты многих народов Евразии и восходят, вероятно, к еще более раннему периоду, чем запорное рыболовство, возникшее, скорее всего, на основе именно таких способов охоты.

=== Генерация 1 ===
Что касается лука со стрелами — основного типа охотничьего орудия древности, то здесь мы обнаруживаем, с одной стороны, чрезвычайно большую древность отдельных наконечников стрел, а с другой стороны — аналогии к ним, в том числе и в терминологии, у круга финно-угорских, самодийских, а также североазиатских и североамериканских народов. На основании некоторых аналогий со скифами, переднеазиатским и в целом сибирским миром существует мнение, что ряд типов наконечников стрел не мог быть изобретен таежным охотничье-рыболовческим населением и был унаследован им от их южных угорских предков.

Думается, что это заключение в достаточной степени гипотетично. Разные народы, имеющие более чем тысячелетнюю историю охоты и рыболовства, могли самостоятельно выработать специализированные, достаточно сложные типы наконечников стрел. Более убедительным представляется, что существовали общие для уральской группы типы орудий охоты, возникшие в период их единства. Второй вывод, который может быть бесспорен — о влиянии на угров ненцев; об этом говорит как тип вильчатого железного наконечника, так и тип сложного лука с изогнутой средней частью у селькупов.

В собаководстве прослеживаются два типа: местный и ненецкий, а в деталях упряжи и устройстве нарт — сходство с народами Восточной Сибири, такими как чукчи, эскимосы, ительмены. Ручная нарта обских угров весьма похожа на кетскую и селькупскую. Лыжи обских угров известны двух типов — местного, приобского, и северо-западного, общего с кетами и селькупами. Лодки долбленые и крытые, так называемые каюки, относятся к общему с селькупами и кетами типу.

Шатровое каркасное, углубленное в землю обско-угорское жилище тоже является вариантом общего для североевразийских народов жилища. Обско-угорские постройки такого типа особенно близки селькупским и кетским.

Как показывают исследования, эта форма жилища была чрезвычайно широко распространена у народов Сибири и восходит, очевидно, к древнейшему типу жилища, возникшему, возможно, еще в эпоху неолита. Это общий для народов Сибири тип постройки, и то, что близкий ему тип встречается у селькупов или в типе погребального сооружения у таштыкцев, не является свидетельством прямых генетических связей между ними. Об этом могли бы свидетельствовать лишь детали конструкции. Ни сходство в количестве помещений в сооружениях такого типа, ни наличие решетчатого принципа кладки стен таштыкского склепа не могут служить основанием для сравнения этих типов построек.

Чум северных хантов и манси аналогичен ненецкому, другие варианты конического жилища в отдельных деталях, таких как соединение основных шестов, внутренний соединительный обруч, способы покрытия корой деревьев, обнаруживают сходство с тунгусским, кетским, алтайским, шорским чумом. Чум с обручем, соединяющим жерди изнутри, близкий кетскому, обнаружен на реке Вах. Близко кетскому полусферическое каркасное жилище восточных хантов. Сочетание конической крыши с четырехугольной формой каркасного жилища напоминает алтае-саянские четырехугольные срубные постройки с таким же покрытием. В конструкции срубных построек наблюдается близость поволжско-финно-пермским постройкам, так называемому срубу западного типа, близкому постройкам типа куалы.

Сруб западного типа — со свесом крыши, нередко огражденным выступающими венцами, встречается как среди жилых, так и среди хозяйственных и культовых строений. Он отмечен у западных, восточных и северных манси, у северных и южных хантов. Сруб восточных хантов, в том числе и полуземлянка ваховских хантов, ближе примитивным шорским и алтайским срубным постройкам.

Оригинальное срубное жилище северных и восточных манси, отмеченное исследователями еще только на Казыме — это дом срединного очага, с центральным очагом-костром и дымовой щелью на месте конька. У хантов жилище с дымовой щелью на месте конька чаще всего не срубное, а легкое каркасное, из жердей и коры. На возможность устройства дымовой щели на месте конька в срубной полуземлянке указывают реконструкции жилища прикамских чусовских стоянок эпохи бронзы, относящиеся ко второму тысячелетию до нашей эры. Интересно в связи с этим заметить, что у манси не было отмечено наличие углубленных в землю каркасных жилищ шатровой формы, они описаны и бытовали еще в середине нынешнего столетия лишь у хантов. Не было ли углубленное жилище манси иным по конструкции, чем у хантов, то есть срубным, с дымовой щелью на месте конька, а не шатровым?

Любопытен вопрос о происхождении у обских угров чувала — своеобразного очага, отапливавшего в прошлом срубное и шатровое жилище. Чувал известен у многих народов Сибири: кроме обских угров, он бытовал у кетов, селькупов, башкир, сибирских татар, алтае-саянских народов, включая алтайцев, шорцев, телеутов, челканцев, казыльцев, а также у якутов.

Археологически чувал прослежен в Западной Сибири на городищах Тонтур-Вознесенское, Искер у татар с четырнадцатого по шестнадцатый века, и на поселениях Большой Лог и Андрюшин городок, относящихся к первому тысячелетию нашей эры.

У обских угров чувал распространился сравнительно недавно, не ранее, очевидно, с десятого по двенадцатый века, и то лишь по Иртышу и на юге края. В ряде районов севернее Иртыша чувал появился, очевидно, не ранее восемнадцатого века. Первое упоминание о чувале у манси в литературе относится к концу восемнадцатого века. Устройство чувала из жердей с обмазкой глиной сверху наводит на мысль о его южном происхождении.

Как уже указывалось, археологические свидетельства о чувале — очень поздние, не ранее десятого века нашей эры. На Урале в древние времена, кроме обычных, устраивались иногда для различных целей глинобитные печи, но с чувалом их сопоставлять нельзя. Техника сооружения плетенки из жердей с последующей обмазкой их глиной типична для южных районов Сибири, в частности так сооружаются глинобитные и саманные постройки башкир и сибирских татар.

Очень любопытен башкирский материал, здесь мы можем восстановить почти все стадии развития чувала: сначала это плоский глинобитный очаг с валиком, затем — угловой каменный, обмазанный глиной очаг с обмазкой стен для защиты от возгорания, позднее в таком очаге обмазываются две доски или колья, которые выступают над крышей для улучшения тяги, и наконец, у такого очага оборудуется и труба чувала.

По заключению лингвистов, слово чувал в обско-угорских языках может быть тюркского происхождения. Оно, возможно, происходит от тюркского корня со значением «складывать в кучу».

К мнению о южном происхождении чувала с общим источником для кетов, селькупов, обских угров и якутов склоняются многие исследователи. Возможно, что это территория Алтае-Саянского нагорья, а оттуда через сибирских татар чувал проник к обским уграм. О южном происхождении чувала писали и другие авторы, хотя высказывалось и мнение о возможности заимствования якутами чувала у русских. Вероятно, однако, русские, в свою очередь, могли заимствовать технику сооружения чувала у народов Западной Сибири, так как им в общем она не свойственна.

Однако близкое сходство в обско-угорской терминологии с башкирской, а также наличие типа очага, очевидно предшествовавшего чувалу, дает основания предполагать, что очаг типа чувала мог происходить и с территории Южного Приуралья.

Современная традиционная мужская одежда хантов и манси — глухая. Это малица, парка, совик. Считается, что малица заимствована у ненцев вместе с оленеводством. Некоторые типы одежды, обуви, головных уборов северных хантов и манси близки ненецким. Тем не менее парка является исконно мансийской одеждой. Она шьется из тонкого оленьего меха, и капюшон нередко имеет пришитые декоративные оленьи ушки. Такую же одежду можно встретить у казымских хантов. У манси же существовал и один из древних типов глухой одежды, по терминологии, предшествовавшей малице, — лузан. Он был известен, вероятно, еще уральскому населению.

Ряд исследователей считали, что ненцы, придя на север, заимствовали у местного населения глухую одежду. Другие авторы отмечают, что у ненцев в прошлом мужская одежда, как и женская, была распашной; об этом свидетельствуют как домашняя мужская одежда, служащая мужчине и одеялом, так и одежда на культовых изображениях. У северных хантов прослеживается такое же явление: бытование распашной одежды в качестве одеяла мужчины, в которой его также и хоронят, а также наличие распашной одежды наряду с глухой на мужских культовых изображениях.

Во время обряда снятия шкуры с убитого медведя охотники имитировали снятие распашной одежды типа женского саха, в том числе и с медведя-самца, накладывая на брюхо зверя палочки, символизирующие застежки шубы, и символически разрезая их ножом. В то же время на городищах середины первого тысячелетия нашей эры под Тюменью найдены глиняные антропоморфные фигурки в глухой орнаментированной одежде. Таким образом, у обских угров в прошлом бытовала и глухая, и распашная одежда.

Считать глухую одежду более древней, унаследованной от арктического аборигенного уральского населения, а распашную — более поздней, воспринятой от пришлых южных степных племен, очевидно, вполне логично. Однако воспоминания о распашной одежде в таком древнем и, без сомнения, местном культе, как медвежий, заставляет думать, что проблема происхождения глухой и распашной одежды у обских угров гораздо сложнее. Вероятно, можно допустить, что издревле у разных групп предков угров существовали и развивались оба типа одежды, видоизменяясь под влиянием внешних воздействий.

Самодийские племена, пришедшие на север, тоже сначала имели распашную одежду. Здесь они позаимствовали глухую одежду от местного населения, усовершенствовали ее и в таком виде, уже сравнительно поздно, в начале второго тысячелетия нашей эры, она вместе с оленеводством, типом чума, нарт и некоторыми другими элементами была усвоена и северным обско-угорским населением, жившим по соседству с ненцами. У северных манси этот тип одежды распространился еще позднее, в девятнадцатом веке, под влиянием коми-зырян, пришедших сюда из-за Урала и в свою очередь заимствовавших этот тип одежды у ненцев.

Еще более широкому распространению этого типа одежды у хантов и манси уже в настоящее время, в том числе даже у женщин, мы обязаны опять-таки большому влиянию как ненцев, так и особенно коми. В то же время приуральский тип глухой одежды хантов и манси свойствен и ненцам. В распашной одежде обских угров по покрою различаются два типа: во-первых, западносибирский, распространенный, кроме них, еще и у ненцев, шорцев, северных алтайцев, тобольских и томских татар; во-вторых, енисейский, характерный для восточных хантов, кетов, селькупов, энцев и нганасан.

Таким образом, в обско-угорской одежде представлены четыре типа: два типа глухой одежды — местного, мансийского, и позднего, ненецкого происхождения, и два типа распашной — западный и восточный.

Типы меховой и кожаной обуви у обских угров представлены поршневидным и башмаковидным вариантами. Исследователи, изучавшие типы обуви народов Сибири, сделали следующий вывод: обувь каждой народности отражает не только различные типы хозяйства, но и исторические связи между разными народами. Различия в раскрое частей обуви и в способах пошива указывают, во-первых, на этнический состав и взаимодействие данного народа с другими племенами Сибири в различные периоды их истории и, во-вторых, на другие районы расселения этих народов в прошлом.

В отношении обуви хантов ученые пишут: обувь северных групп хантов и манси, так же как и обувь ненцев, сохранила следы происхождения их с юга и древнего знакомства с верховой ездой, что выражается в косом срезе верхнего края голенища в ровдужной обуви. Она отражает также древние связи с пешими охотниками тайги, тесные связи с аборигенами — приречными рыболовами Приобья и позднейшие связи северных хантов и манси с ненцами в зимней обуви.

Если же мы взглянем на географическое распространение различных типов обуви и различий в их раскрое и пошиве, то обнаружим три тенденции, касающиеся развития типов обуви у хантов и манси: во-первых, форма и способ сшивания поршня, а также тип прямого среза верхней части голенища у них общие с народами Сибири в целом; во-вторых, в форме раскроя подошвы аналогии ограничиваются уже более узким кругом народов Западной Сибири, включая ненцев, селькупов, кетов, нганасан, долган, эвенков и энцев; в-третьих, тип косого среза верхней части голенища отмечен только у северных групп хантов и манси и заимствован, по всей видимости, у самоедоязычных народов. Получается, что особенность обуви, свойственная верховой езде и свидетельствующая о южном происхождении культуры, характерна именно для северных групп хантов и манси и представляется заимствованной ими у ненцев. Возможно, это еще один аргумент в пользу южного происхождения самодийских народов.

Вероятно, интересные выводы дал бы анализ и других элементов материальной культуры обских угров — типов берестяной посуды, детских люлек, женских игольников и сумок для рукоделия, мужских поясов, орудий труда и тому подобного. Поверхностный взгляд на эти элементы культуры говорит лишь о большом сходстве их с ненецкими и селькупскими, что может быть объяснено не только этническими связями, но и общностью хозяйственно-культурного типа. Для выводов этногенетического характера необходимо выявление более мелких деталей в конструкции и украшении данных элементов культуры.

Несколько слов можно сказать лишь о некоторых аналогиях между формами берестяной посуды и расположением орнаментальных зон на ней у обских угров и формами керамических сосудов и способами их украшения в некоторых археологических культурах. Любопытные аналогии возникают при сравнении так называемой культовой керамики самусьской культуры, нигде более не встреченной, и берестяной посуды обских угров. Поражают сходство в манере распределять рисунки в зонах-секциях, разграниченных вертикальными линиями, и сам медальонный характер на донышке сосуда или коробки, а также манера изображения солярных розеток.

Изображения медальонного типа и расположение их в оконтуренных зонах, весьма характерные для обских угров, свойственны не только берестяной посуде и люлькам хантов и манси, они присущи также и изделиям из меха, кожи, ткани, включая женские сумки и мешки для рукоделия, обувь, рукавицы, подушки из сукна и обрядовые покрывала. Мы не собираемся проводить прямые аналогии между техникой отдаленного прошлого и современной, но, думается, правомерно предположение о подражании глиняной самусьской посуды четырех-, шести- и восьмиугольной форм берестяным коробкам, отсюда и близость в манере расположения рисунка на берестяной посуде хантов и манси.

Сочетание круглого горла и четырехугольного дна, довольно редкое и в керамической, и в берестяной посуде, до сих пор бытует в некоторых типах берестяной посуды хантов и манси, в так называемых митровидных сосудах; орнамент на них, а также на четырехугольных открытых сосудах, наносится не только на стенки, но и на дно, правда, изнутри, а не снаружи, как у самусьских сосудов. На берестяной посуде обских угров часты изображения прочерченной волны, прочерченных линий с косо поставленными насечками между ними.

Манера расположения аппликативной орнаментальной полосы между многочисленными рядами простых, без рисунка, аппликативных полос на одежде обских угров также очень близка способам нанесения орнаментальных полос на керамику западносибирских культур эпохи бронзы, в том числе и самусьской культуры. Вероятно, имеет смысл провести более обширные исследования в этой области, сравнивая не только типы орнаментов, но и способы, саму манеру изображения.

К исследованию орнамента хантов и манси как исторического источника много раз обращались ведущие специалисты. Общий вывод, сделанный на основе анализа большого количества материалов, свидетельствует о том, что орнамент обских угров включает в себя мотивы, вошедшие в его состав в разное время, и что он представляет собой сложное и разновременное образование, слагавшееся на протяжении многих тысячелетий и постепенно принимавшее формы, характерные для его современного состояния.

Если мы обратимся к капитальным работам, то увидим, что по типам орнаментов исследователи обнаруживают у них элементы шести типов.

Первый — североазиатский, или циркульный орнамент, который появился, по мнению ученых, скорее всего в конце неолита — в начале эпохи бронзы. Он широко распространен не только у народов Сибири, но и у многих других народов, так что может считаться универсальным.

Второй — евразийский тип, включающий треугольники, углы, зигзаг, перекрещенные квадраты и прямоугольники, а также комбинации этих фигур. Он известен в основном народам Западной Сибири: кетам, селькупам, ненцам, хакасам, чулымским татарам, шорцам, тофаларам, тувинцам-оленеводам, тунгусоязычным народам, а также в отдельных вариантах народам Восточной и Южной Европы, Кавказа и Средней Азии. В нем исследователи видят очень древний тип, в разработке которого принимали участие многие народы, в их числе предки хантов и манси. Считается, что в Сибири эти элементы орнамента появились в эпоху бронзы и развились в эпоху железа.

Третий — северо-сибирский тип. Это простейший прямолинейно-геометрический орнамент, состоящий из квадратиков, прямоугольников, вертикальных, горизонтальных или наклонных полос, а также ромбов. Он известен широкому кругу народов Сибири, особенно народам Крайнего северо-востока Азии. Авторы датируют его появление эпохой неолита.

Четвертый — северный приобский тип, включающий меандрообразные фигуры, узоры, напоминающие рога оленя, профильные фигуры птиц, различной формы кресты, сочетание квадратов и прямоугольников. Он встречается, кроме обских угров, у ненцев, селькупов, а также у народов Поволжья, таких как мари и мордва, и у карел. Большинство элементов орнамента этого типа связывают с андроноидными орнаментами.

Пятый — восточноевропейский, отчасти среднеазиатский тип, содержащий решетчатые фигуры, прямые отростки или кресты на выступающих частях, бордюры из парных крючков, эсообразные фигуры и розетки из парных рожек. В Сибири он известен обским уграм, шорцам и кумандинцам, а в европейской части страны — всем поволжским финно-угорским и тюркским народам, а также русским и отчасти саамам. Его происхождение связывают с орнаментом неолитической керамики Европы и Западной Сибири.

Шестой — поволжский, или ближневосточный тип, в котором присутствуют парные и учетверенные изображения птиц с деревьями между ними, восьмиконечные розетки, ступенчатые ромбы и крестообразные розетки сложного значения. В Сибири он известен только хантам и манси, а в Европейской части — чувашам, башкирам, карелам, отчасти мари, мордве, удмуртам, коми-пермякам. Его происхождение весьма сложно. Некоторые элементы, например восьмиконечные розетки, известные с неолитической керамики Нижной Оби, возможно, очень древние, другие могли возникнуть не ранее с шестого по седьмой века нашей эры либо ранее, если они были принесены угорскими или сарматскими племенами.

В обско-угорском орнаменте выделяют три основных комплекса: местный — приобский, восточно-европейский, характерный для славянских, финно- и отчасти тюркоязычных народов Европы, и евразийский, встречающийся у многих народов Европы и Азии. Местный комплекс, по мнению исследователей, складывался на протяжении всей истории и был отчасти унаследован от аборигенного, доугорского населения, а также включал в себя некоторые элементы орнаментации, свойственной соседним этническим группам. Ряд мотивов североугорского орнамента обнаруживается в составе орнаментов самодийской группы, а в переработанном виде — и в составе орнамента кетов. Ученые отмечают, по данным орнаментики, общность народов Урала в прошлом с народами Северного Алтая и Хакасии, а также с народами Европейской части.

Тесные связи обских угров с соседними народами прослеживаются не только в материальной культуре, но и в общественном строе, духовной культуре, идеологии и религии.

У хантов, манси, ненцев, кетов и селькупов наблюдается большое сходство в формах социальной организации, особенно это касается дуально-фратриальной системы. Глубокая древность дуально-фратриального деления народов Западной Сибири очевидна даже в том случае, если его происхождение связано со смешением аборигенных и пришлых этнических групп. Формирование всех народов Западной Сибири, у которых отмечено дуально-фратриальное деление, связано с двумя компонентами — аборигенным и пришлым. Если этнические группа неместного происхождения были различны, представляя собой угорский, самодийский и кетский пласты, то аборигенная основа, скорее всего, была единой — это уральский субстратный пласт.

В связи со всем вышесказанным представляется более вероятным то, что принцип дуально-фратриального деления общества был присущ именно этой субстратной основе, а на столь длительное сохранение этого принципа могли повлиять и этногенетические процессы — двухкомпонентность происхождения и культуры, в результате которых сложились данные народы.

Много общего у перечисленных выше народов Западной Сибири в области представлений о мире и религии. Это представления о нескольких мирах — Нижнем, Среднем и Верхнем, тотемические культы, элементы промыслового культа, в том числе культ медведя, шаманство, культ природы, родовых и семейных покровителей, представления о душе и связанный с ними погребальный цикл, культ предков. Хотя у каждого из этих народов много своеобразия в каждом из перечисленных здесь представлений и связанных с ними обрядов, но много и общих черт, отличающих их от других народов, например Восточной Сибири. Не имея возможности подробно остановиться на этом вопросе, рассмотрим лишь два момента, связанные с погребальным культом — погребальные маски и вместилища душ умерших.

Обычай делать после смерти человека изображение, служащее вместилищем его души, в той или иной форме известен широко у обских угров, ненцев, селькупов, кетов, якутов, нанайцев и других. Лицевые покрывала или погребальные маски распространены меньше, но в прошлом употреблялись населением нарымского Приобья, Поволжья, Дуная, Алтае-Саянья. Вопрос о роли погребальных масок и вместилищ души и их значении представляется весьма сложным. Его надо рассматривать в комплексе вопросов, связанных с идеологией и религиозными представлениями обских угров. Связывать эти явления с археологическими данными пока можно лишь очень осторожно. Связь между погребальными масками и изображениями-вместилищами душ умерших, возможно, и существовала, но установить ее сейчас можно лишь умозрительно.

Думается, что погребальные маски и вместилища душ — это реликт очень древнего обычая, связанного с представлениями о душе, возникшего очень давно, может быть, еще среди неолитического уральского населения и распространившегося затем вместе с ним по Сибири среди разных этнических групп с постепенной трансформацией в разные формы, например в обско-угорский и таштыкский типы. Проследить возникновение этого обычая по археологическим данным пока не представлялось возможным, так как, с одной стороны, ткань и дерево чаще всего не сохраняются, а с другой стороны, сами по себе такие находки, будучи представлены в различных формах, могут быть интерпретированы по-разному. В связи с этим уместно вспомнить указания исследователей на находки глазковских мужских изображений и абаканских андроновских фигурок людей.

Таким образом, на основании анализа материальной и духовной культуры обских угров можно сделать некоторые выводы. Почти во всех элементах культуры хантов и манси наблюдается развитие древнейших форм культуры, свойственных, во-первых, кругу арктических народов; во-вторых, народам уральской языковой семьи, проживающим в Западной Сибири, и кетам; в-третьих, развившихся под влиянием южных скотоводческих культур, и, наконец, связанных с близостью в прошлом угорской культуры финно-угорским народам Поволжья.

Интересные материалы этногенетического плана можно получить, анализируя различия в культуре этнографических групп обских угров, в частности хантов. Еще в девятнадцатом — начале двадцатого века эти особенности в культуре можно было объяснить различными влияниями сравнительно позднего периода со стороны соседних народов: на северных хантов — ненцев, на восточных — селькупов и кетов, на южных — татар и народов Поволжья. Но этот вывод — результат лишь поверхностного взгляда на проблему. Как показано Могильниковым и как мы уже пытались показать в одной из своих статей Соколовой, формирование этих этнографических групп было связано с различиями в тех родственных культурах, которые лежали в их основе.

Следы некоторого обособления в развитии этих культур в прошлом особенно четко прослеживаются в орнаменте. Так, шестой тип орнамента обских угров, по классификации Иванова встречается лишь у южных хантов, только у них бытовала и вышивка шерстью одежды из холста. Сейчас еще не представляется возможным объяснить происхождение и характер связей южной группы хантов в прошлом. Возможны, на наш взгляд, три варианта путей проникновения в среду предков южных хантов этих элементов: первый — более ранний, через андроновские или какие-то иные южные племена, тоже связанные с племенами Северного Казахстана и Средней Азии, когда указанные выше типы орнамента могли войти в фонд всей группы финно-угорских народов, в том числе и поволжских; второй — с помощью угорских предков хантов, которые проникли на западный склон Урала и в Поволжье и оставили в среде поволжских финнов варианты подобной орнаментации; третий — в более позднее время — благодаря непосредственному соседству манси и поволжско-финских народов в Прикамье; через кондинских манси эти типы орнамента могли перейти и к южным хантам.

Влияние андроновских племен на складывание обско-угорской культуры было весьма значительным. Андроноидный характер ленточного орнамента хантов и манси был хорошо показан Чернецовым и Ивановым. В связи с этим интересно проследить и другие параллели в андроновской и обско-угорской культурах, например, в таком редком явлении, как детские кладбища, погребальные куклы, хотя в этой области у нас очень мало материалов.

Что касается селькупов, то, к сожалению, их культура девятнадцатого — начала двадцатого века описана очень фрагментарно. Более того, музейные коллекции по селькупам крайне бедны, что объясняется, в свою очередь, ранним процессом обрусения нарымских селькупов и исчезновением элементов их традиционной культуры. Группа же северных селькупов подверглась довольно сильному влиянию ненцев и кетов. Мы можем обратиться лишь к некоторым общим по народам Сибири работам, где материалы по культуре селькупов соотносятся с данными по другим сибирским народам, например к Историко-этнографическому атласу народов Сибири, работам Иванова об орнаментах и скульптуре народов Сибири.

Таким образом, по материальной культуре мы находим аналогии элементам селькупской культуры прежде всего у угров, самодийцев, кетов, эвенков, а также у алтайцев, тувинцев, тофаларов, качинцев, бурят и якутов. Разумеется, нельзя считать эти данные полными. Мы уже указывали на фрагментарность селькупских материалов в музейных собраниях. Это нашло отражение и в данных работах: к сожалению, в них были проанализированы лишь немногочисленные материалы, что не позволило выполнить более детальную классификацию типов лыж, лодок, жилищ, одежды.

В то же время надо учитывать, что многие черты сходства в культуре селькупов и соседящих с ними народов могли образоваться уже в более позднее время, в последние два-три столетия. Тем не менее общая тенденция выделения по материальной культуре угорско-селькупско-кетского ареала, как нам кажется, правомерна. Интересно отметить, что и в области социальной организации, религиозных представлений именно у этих народов наблюдается наибольшее сходство.

Отметим, что и по данным Пелих наибольшее число одинаковых комплексов культурных черт наблюдается именно у этих народов. Думается, что немалое значение для развития этой общности культуры имела и общность хозяйственно-культурного типа, характерного для данного круга народов. Таковы вкратце те материалы, которые мы имеем на сегодняшний день по этнографии и археологии в аспекте этногенеза обских угров и селькупов. На наш взгляд, в настоящее время наиболее аргументированной и убедительной является этногенетическая гипотеза Чернецова. С ней согласуется большинство археологических, лингвистических, антропологических и этнографических материалов.

Культура обских угров сложилась на базе культур уральских племен, широко расселившихся от Скандинавии до Урала и от Урала до Енисея еще в период мезолита. По-видимому, в конце неолита произошло разделение прафинно-угорских племен на прафинские и праугорские. Начиная с эпохи бронзы праугорские племена испытывали постоянные влияния со стороны южных, юго-восточных и юго-западных соседей. По археологическим данным, прослеживаются тесные связи и, возможно, инфильтрации групп населения андроновских культур, а позднее — карасукской, тагарской и таштыкской.

Чернецов считал, что уже в середине — конце первого тысячелетия до нашей эры значительная часть угорских племен проникла из южных степей и лесостепей Западной Сибири и Северного Казахстана в Приобье, где ассимилировала аборигенное население. Неясно, была ли это единственная угорская волна, или ей предшествовали и более ранние миграционные волны начиная с эпохи бронзы. Некоторые исследователи считают возможным видеть в части андроновцев Зауралья угорское население. Это весьма правдоподобно, поскольку влияние андроновской культуры на складывание обско-угорской культуры отчетливо прослеживается. Возможно, именно они и наложили южный отпечаток на северную обско-угорскую культуру.

Равнинный таежно-болотистый ландшафт Западной Сибири, прорезанный многочисленными притоками такой мощной реки, как Обь, не мог не повлиять на историю народов, населяющих этот край. Еще Чернецов отметил значение естественно-географических условий для этнической истории, подчеркнув, что они могли ускорять или замедлять развитие культуры. Исследователи, занимавшиеся вопросами истории народов Западной Сибири, отмечали, с одной стороны, замедленное развитие культуры, с другой стороны, большую роль речного пути по Оби в продвижениях этнических групп и распространении влияния соседних культур.

Думается, особенно интенсивным такое продвижение могло быть в древности с верхнего течения вниз по реке. Таким образом, наличие речного пути способствовало ускорению развития культуры под влиянием миграций и контактов, а изолированность и труднодоступность районов, расположенных в заболоченных бассейнах мелких притоков, замедляла это развитие, консервировала отдельные черты культуры.

Большой интерес представляют следующие два обстоятельства, связанные с этногенезом обских угров: первое — весьма большие различия между мансийским и хантыйским языками и второе — соотношение южных праугорских и северных, еще недифференцированных уральских языков до переселения угров в Нижнее Приобье в первом тысячелетии до нашей эры.

Тут и встает проблема недифференцированных уральских, или палеосибирских, языков. Еще Чернецов писал, что процесс распадения уральских языков не во всех районах уральского региона происходил равномерно и одновременно. Так, в частности, праугорские и прасамодийские языки, возможно, выделились раньше, нежели сформировался пралопарский язык. Кроме того, очевидно, часть уральского субстратного населения таежной зоны Западной Сибири, где происходило формирование пралопарей, в это и последующее время еще не была дифференцирована.

В связи с этим интересно вспомнить мнение Бунака о том, что уральский антропологический тип является не смешанным европеоидно-монголоидным, а протоморфным исходным типом древнего, вероятно уральского, населения, который законсервировался и стал изолятом. Возможно, на базе этого протоморфного населения, жившего на севере Западной Сибири, и сформировались обские угры благодаря слиянию их с угорским, тоже уральским по происхождению, населением. То, что они соприкасались с родственным по происхождению населением, могло содействовать более быстрому восприятию элементов их культуры, а с другой стороны, объясняет большое сходство в культуре отдельных групп обских угров и их соседей. Эта общая уральская основа затрудняет этническую дифференциацию археологических культур на угорские и самодийские. Формирование обских угров, таким образом, связано, с одной стороны, со спонтанным развитием аборигенного населения, в основе которого были древние уральцы, с другой стороны, — с влиянием на него пришлого населения из других районов с другим языком и культурой.

Существенные различия в языках хантов и манси можно объяснить только тем, что уже в недрах этих недифференцированных уральских, или палеосибирских, языков еще до прихода на север угорских племен должна была все-таки начаться их дифференциация на прамансийский и прахантыйский языки, вероятно, очень близкие угорским. В основе культуры хантов и манси лежали тоже родственные, но все-таки разные культуры.

По всей вероятности, территория формирования манси лежала западнее территории складывания хантов — на Урале и его западных и восточных склонах. Собственно хантыйская северная культура, известная нам по материалам восемнадцатого — девятнадцатого веков, сложилась, видимо, на основе усть-полуйской культуры, приобретя ряд новых черт вследствие смешения с ненцами. А манси стали ближе к хантам благодаря смешению с ними. Формирование южных и восточных хантов происходило на другой территории и на базе иных, хотя и близких, культур, которые, к сожалению, еще почти не изучены.

Если сходство хантов и манси обусловлено единством субстрата и природными условиями, а также последующим смешением различных их групп, то их различия связаны с разделением в пространстве, а также, как это ни парадоксально, с некоторыми различиями в субстратных культурах. Внешние воздействия не могли так существенно изменить субстрат, чтобы вызвать дифференциацию его на две этнические общности. В самом деле, ведь и на северных хантов, и на северных манси оказали влияние ненцы, так же как на южных манси и южных хантов оказали влияние татары. Это наложило особый отпечаток на культуру тех и других групп, придав им сходство, но не сделало их все-таки одинаковыми.

Нам представляется, что угорская культура сложилась раньше, чем самодийская. Различия в культуре селькупов с культурой хантов возникли под влиянием самодийских племен, смешавшихся с аборигенами Среднего Приобья, вероятно, очень сходных по культуре с предками хантов. Неясно, когда возникло у самодийских народов оленеводство, которое, безусловно, существенно изменило их культурный облик.

Сложность выявления этногенетических процессов среди селькупов состоит в том, что одни и те же археологические культуры Западной Сибири связываются исследователями с разными этносами. Очевидно, это не случайно, так как очень долго между этими этническими общностями, развившимися из общей уральской основы, сохранялись черты сходства. Сформировались ли самодийцы на территории Среднего и Верхнего Приобья, а затем мигрировали на север и юг, слившись с тамошними аборигенными племенами, или их прародина находилась в другом месте — на Алтае-Саянском нагорье или в Прииртышье — и оттуда они прошли на территорию современных селькупов и там слились с аборигенами — эта проблема сейчас не может считаться решенной. Неясно также соотношение археологических данных, подтверждающих наличие в прошлом на территории нарымского и томского Приобья угорских или самодийских культур, с лингвистическими и топонимическими материалами, свидетельствующими, по мнению Дульзона, о древнем кетском субстрате на этой территории.

Для решения этой проблемы требуются дополнительные исследования в области и археологии, и антропологии, и этнографии, и лингвистики. Перед археологами стоят задачи определения хронологии и этнической привязки археологических культур первого тысячелетия до нашей эры и первого тысячелетия нашей эры. Недостаточно накоплено и изучено палеоантропологических материалов антропологами. Лингвистические данные должны быть увязаны с археологическими и палеоантропологическими. Что же касается этнографических материалов, то здесь следовало бы детально описать культуру селькупов девятнадцатого — двадцатого веков, сопоставив ее с культурой соседних народов — хантов, кетов, эвенков, чулымцев и других, с тем чтобы выявить их связи, возникшие в разные периоды времени.

Исходя из вышеизложенного, в настоящее время мы не можем нарисовать стройную и убедительную картину происхождения селькупов. Мы можем опираться лишь на некоторые, в какой-то степени достоверные моменты. Если принять гипотезу заселения Сибири и даже Урала из Прибайкалья, то, по всей видимости, в культурах всех сибирских народов, в том числе и селькупов, мы обнаружим элементы сходства в культуре, связанные с теми далекими временами. Возможно, именно к этим общим чертам относятся типы шатровых, углубленных в землю, постепенно поднимающихся на поверхность, пирамидальных и усеченно-пирамидальных жилищ, тип зимней одежды из целой шкуры, некоторые элементы промыслового культа, в том числе культа медведя. В этой связи будут, очевидно, ясны аналогии в культуре селькупов и в археологических памятниках Прибайкалья, а также народов северо-востока Азии и Приамурья, которые выявляет Пелих.

Второе обстоятельство — это факт большого сходства культуры селькупов и хантов. Вероятно, прав Чернецов, считавший, что эти народы сформировались на основе единого уральского субстрата. Особенно близкое сходство селькупов с восточными хантами может объясняться их длительным соседством в последние столетия. Возможно, уральский субстрат вошел и в состав кетов. Кроме того, по всей вероятности, предки селькупов испытали сначала угорское, а потом и самодийское влияние. Думается, что селькупы — более позднее образование, чем ханты и манси. Во всяком случае правы те исследователи, которые считают, что в первом тысячелетии нашей эры селькупы как относительно устойчивая этническая общность уже сформировались. Разумеется, этот процесс еще не был закончен и оказался в силу определенных социально-экономических и экологических причин чрезвычайно замедленным. Вероятно, прав и Могильников, считающий, что складывание этнических общностей в Западной Сибири шло замедленно и завершилось лишь к рубежу первого — второго тысячелетий нашей эры. Вполне вероятно, что именно в это время и происходили завершающие этапы складывания селькупского этноса.

В прошлом среди финно-угроведов вопросами этногенеза народов уральской, в том числе и финно-угорской, семьи языков занимались в основном лингвисты. Особенно сильными были венгерская и финская школы. Советский исследователь Чернецов нарушил эту традицию. Для решения этногенетических проблем он привлек широкий круг археологических, этнографических, лингвистических и исторических данных. Этот метод завоевывает все большее признание.

Со своей стороны, мы можем предложить еще несколько проблем, касающихся непосредственно этногенеза селькупов и обских угров, требующих разрешения в ходе детальных этнографических исследований: первая — проблема единства культуры и различий в прошлом у хантов и манси; вторая — характер различий в культуре отдельных этнографических и территориальных групп обских угров, время их формирования; третья — изучение этнической истории селькупов, хантов и манси; четвертая — выявление сходных черт в культуре обских угров, селькупов и их соседей с точки зрения их субстратного характера и позднейших заимствований. Изучение данных вопросов поможет в будущем углубить исследование проблем этногенеза обских угров.

Глава шестая КЕТСКАЯ ПРОБЛЕМА

Кеты — немногочисленная народность Енисейского Севера — давно уже привлекают внимание широкого круга исследователей. Интерес к кетам обусловлен прежде всего особым положением их языка — своего рода лингвистического феномена и последнего живого языка енисейской семьи, объединявшей, кроме кетского, коттский, арийский, ассанский, пумпокольский и некоторые другие языки, носители которых, расселявшиеся южнее кетов в бассейне Среднего Енисея, в верховьях Кети, к девятнадцатому веку полностью растворились в окружающей иноязычной среде. Обращалось внимание на своеобразие внешнего облика енисейцев-кетов по сравнению с соседним коренным населениеем. Наконец, была отмечена специфика их культуры, в которой наряду с архаическими элементами, присущими исконным обитателям таежной зоны, выявились черты, характерные для древних южносибирских и центральноазиатских культур.

О происхождении кетов в целом было высказано немало предположений. Многие теории строились исключительно на лингвистическом материале и по сути сводились не столько к проблеме происхождения собственно кетов или енисейскоязычного этноса в целом, сколько к вопросу места енисейской языковой семьи среди других языков мира.

Первым этапом на пути этногенетического изучения кетов следует признать установление родства кетов и других енисейскоязычных групп учеными восемнадцатого века, когда были получены первые словарные списки по кетскому и другим енисейским языкам. Было высказано предположение об особом этническом положении кетов среди других народов, именуемых остяками, а также гипотеза о том, что енисейцы представляют собой остаток древнего населения Средней Сибири, оттесненного в более северные пределы тюркскими племенами. Началом научного изучения языка кетов и первых этногенетических построений явился девятнадцатый век, ознаменовавшийся деятельностью известного финского исследователя Кастрена. Активный интерес широкого круга исследователей смежных наук к кетской енисейской проблеме позволяет приступить к комплексному изучению кетского этногенеза и основных этапов их этнической истории.

В настоящей главе преимущественно рассматривается материал, относящийся к проблеме этнического и культурного формирования собственно кетов — немногочисленной народности Енисейского Севера. Сложность их исторического прошлого находит отражение в таких определяющих этнопоказателях, как язык, материальная культура, идеология. Нижней датой изучаемого процесса, как представляется, можно считать рубеж нашей эры, то есть время наиболее ранней на сегодняшний день известности кетоязычных групп Южной и Юго-Западной Сибири.

Естественно, что некоторые культурные традиции, характерные для кетов, могут иметь и более глубокие исторические и хронологические корни. Ниже будут рассмотрены различные источники, в той или иной степени проливающие свет на прошлое кетов.

Лингвистические данные. Период начиная с тысяча девятьсот пятидесятых годов ознаменован чрезвычайно активным интересом лингвистов, прежде всего советских, к собственно кетскому и енисейским языкам. Можно говорить о проводимом фронтальном исследовании языка, еще недавно остававшегося одним из наименее изученных. Многочисленные работы посвящены кетской фонетике, структуре грамматического строя, диалектологии; подготовлены к печати кетско-русский и русско-кетский словари.

Важное значение имеет начатое сравнительно-историческое изучение енисейских языков, конечным результатом которого может стать реконструкция общеенисейского источника всех языков. Заслуживает внимания мнение Дульзона о том, что наиболее близкими в енисейской семье являются кетский и пумпокольский и их можно считать наречиями одного языка, в то время как арийский, ассанский и коттский, возможно, представляют собой диалекты другого енисейского языка. Эти данные звучат в унисон с материалами о территориальной и исторической близости предков кетов и пумпоколов в енисейской среде.

Следует упомянуть и высказанные в связи с кетами гипотезы, вызванные к жизни особым положением енисейских языков и их связями. Они, как правило, служат общей проблеме происхождения енисейской языковой семьи, что, естественно, выходит за рамки вопроса формирования енисейского этноса в Сибири и тем более собственно кетов. Вместе с тем некоторые из этих теорий были и продолжают использоваться для этногенетических выводов, а языковое положение при этом постулируется как синоним этнического лица его носителей.

С конца девятнадцатого века ведет свое начало гипотеза о связи енисейских языков с тибетско-китайскими, нашедшая активных сторонников в последующее время и получившая поддержку и развитие в трудах современных исследователей. Как одно из звеньев — крайнее западное — праазиатских языков, образующих цепь, соединяющую древние языки Сибири с индо-китайскими, тибетскими вплоть до индейских языков Северной и Южной Америки, считал возможным рассматривать кетский и коттский языки Богораз.

На основании лексических сопоставлений была высказана идея, что кеты являются остатком древнего тибетского населения, от которого ведут свое начало и североамериканские индейцы-атабаски.

Ареал выявляемых лингвистами связей енисейских языков и собственно кетского со временем значительно расширился. Все большее внимание начинают привлекать их связи с другими изолированными языками: баскским, кавказскими, бурушасским, юкагирским, а также с индоевропейскими и некоторыми древними языками Передней Азии. Все чаще звучит идея, согласно которой енисейские языки могут быть отнесены к существовавшей некогда, древней языковой системе палеоевразийского типа, остатки которой обнаруживаются на огромной территории от Пиринеев до Берингова пролива и в индейских языках Нового света. Идее древней субстратной системы, к которой, возможно, восходят и енисейские языки, отдают должное и советские лингвисты.

В последнее время широкое распространение получило выявление лексических этимологии из кетского и енисейских языков, которые часто рассматриваются как свидетельство реальных связей носителей сравниваемых языков. Попытки локализовать и датировать предполагаемые контакты представляют особенно большой этнографический интерес, если их можно увязать с археологическими, антропологическими, этнографическими и историческими данными. В связи с этим следует назвать гуннскую гипотезу происхождения енисейцев, получившую в дальнейшем некоторую разработку как в лингвистическом, так и в историко-этнографическом аспекте.

Для изучения основных вех исторического прошлого енисейцев и собственно кетов большое значение имеет сравнительно-историческое изучение их языка и языка их исторических и современных соседей, тюркских, самодийских, начатое еще в тысяча девятьсот пятидесятых годах и чрезвычайно возросшее к настоящему времени. При использовании этого материала для этнографических разработок следует учитывать как степень изученности сопоставляемых языков, методику сопоставлений, то есть соответствие требованиям фонетического, морфологического и семантического анализов, так и специфику языка как показатель преемственности этноса. Выявленные широкие связи енисейских языков в большинстве своем еще требуют определения их природы, то есть типологического, генетического или исторического начала в каждом отдельном случае. Только при таком условии этот материал может иметь первостепенное значение для разработки проблемы формирования енисейской семьи, наиболее ранней локализации ее ядра и дальнейших взаимодействий.

Важными представляются данные о связях енисейских и собственно кетского языка с тюркскими и самодийскими, естественно, с учетом сравнительно-исторического анализа сравниваемых языков. В енисейских и тюркских языках выявляются существенные фонетические, морфологические, синтаксические и лексические параллели.

Дульзон на основании изучения тюркской системы склонения выдвинул гипотезу о том, что тюркские языки сложились в результате переделки древнего языка енисейского типа. Известная сейчас для тюркских языков система склонения, по Дульзону, имела место уже в период тюркской общности в Центральной Азии, то есть около трех тысяч лет назад. Принимая эту гипотезу, существование енисейской языковой общности-основы следует отнести вглубь, за пределы первого тысячелетия до нашей эры. Предложенная гипотеза, которая еще требует установления других тюркско-енисейских сходств на грамматическом и лексическом уровне, представляется перспективной не только для обоснования енисейско-кетско-гуннских языковых параллелей, но и для решения вопроса языковой принадлежности гуннского ядра.

Все выявляемые енисейско-тюркские языковые соответствия должны быть по возможности проанализированы с точки зрения их предполагаемых корней: древних, исконно общих, то есть от языка-основы, или историко-культурных, отражающих более поздние этапы взаимодействия енисейскоязычных и тюркских групп, от древнетюркского времени до семнадцатого века. Работа в этом плане уже проводится. Разновременные пласты енисейско-тюркских лексических параллелей выявлены Демьяненко, Чиспияковым.

Нельзя оставить без внимания и отмеченное Крейновичем сходство юкагирского языка с кетским и коттским, которое, по его мнению, не может быть объяснено только типологически. Это позволило Крейновичу предположить вероятные контакты предков кетов и юкагиров в районе Саян. Любопытно, что Дульзон, критически воспринявший предложенные Крейновичем параллели, на другом материале, топонимическом, пришел к аналогичному заключению о прежнем жительстве предков юкагиров в Присаянье. Именно с этой территории, по мнению Дульзона, были принесены на север гидронимы, оформленные элементом дон, восходящим к иранскому «река». Следует добавить, что юкагирский язык рядом современных исследователей относится к уральской группе.

Предки кетов начала семнадцатого века, то есть времени наиболее ранних исторических сведений о них, разделялись на инбатских, приписанных к Инбатскому зимовью, и закаменных, закрепленных за Закаменным зимовьем, к которым следует отнести и остяков Сымско-Касской волости — дюканов. Первые известны под тремя названиями, с севера на юг: инбаки — бассейн Елогуя, левого притока Енисея, низовья Инбака, правого притока Енисея; богденцы — устье Вахты, правого притока Енисея; и земшаки — низовье Подкаменной Тунгуски. Всего в этих трех группах насчитывалось до семисот двадцати человек. Их связывали взаимобрачные отношения, инбаков, с одной стороны, и земшаков и богденцев — с другой, поскольку они были экзогамны. Потомки закаменных остяков и дюканов известны как сымские кеты, носители сымского диалекта. Среди названий кетов-инбаков семнадцатого века, находящих свою дальнейшую преемственность в кетской этнонимике, так называемые роды Хэнтянский, Булванский и Хонигетский, выделяется собственно Инбатский род. Потомки его далее известны как кеты, но, возможно, особое название эта группа получила из-за своего не-кетского происхождения. К семнадцатому веку эта небольшая группа, включавшая, вероятно, несколько семей, всего, по данным Долгих, их насчитывалось пятьдесят два человека, могла быть поглощена кетским большинством.

По своему происхождению они могли быть связаны с теми южносамодийскими элементами, которые, переселившись на Север, явились составной частью будущих энцев. Васильев, исследовавший вопрос формирования энцев, сделал вывод о двух основных разновременных, после девятого и после тринадцатого веков, волнах перемещений их предков. Можно допустить, что какая-то группа из первой волны южносамодийских переселенцев на Север, после` девятого века, продвигавшаяся по Кети, Тыму и Ваху на Таз, перешла в верховья Елогуя, а затем вышла на Енисей и осталась на Инбаке. Не исключено, однако, что это были выходцы из более поздних переселенцев, после тринадцатого века, путь которых проходил по Енисею. Название земшаки Долгих идентифицирует со словом сымшаки и видит в нем территориальное название прежних жителей Сыма, переселившихся оттуда на Енисей в устье Подкаменной Тунгуски. Большая часть земшаков была родственна богденцам, название всей этой группы, видимо, происходит от самоназвания вошедшей в ее состав группы семей, переселившихся на Енисей с Сыма.

Для социальной структуры кетов характерно разделение на две экзогамные половины, по происхождению они могут рассматриваться как две разросшиеся родовые группы. Названия обеих этих половин — Кэнтан и Бокдэгет, известные с семнадцатого века, находят свою преемственность в этнонимике южносибирских енисейцев, что позволяет предполагать генетическое родство их носителей. Есть основание полагать общеенисейское происхождение этих этнонимов.

Историческими сородичами современных кетов Бокдэдец, то есть бовденцев семнадцатого века, видимо, были енисейскоязычные боктинцы, расселявшиеся, согласно русским историческим документам семнадцатого века, в правобережных районах Верхнего Енисея, впоследствии тюркизированные. В составе хакасов известен род Бохулар енисейского происхождения. С этим же кетским этнонимом, видимо, следует связывать и такие топонимы, как Бохта земля, село Бохта, Погурская волость, а также ряд гидронимов, например Богзаз, Покзас и так далее. Потапов сопоставлял буклинцев семнадцатого века с народом «Беклийской степи», упоминаемым в одной из древнетюркских рунических орхонских надписей, где речь идет о событиях второй половины шестого века. Большинство исследователей орхонской письменности связывают это наименование с северокорейским государством; представляется, однако, что нельзя отказываться и от гипотез его этнонимического происхождения. В любом случае, если уж связывать древнетюркское название с енисейскоязычными боклинцами, буклинцами, то логично предположить здесь свидетельство древних связей создателей орхонской письменности с енисейским компонентом. Буклинцы, бохтинцы, видимо, представляли собой родовые группы, входившие в семнадцатом веке в состав ассанов, коттов, и аринов.

Среди хакасских этнонимов нетюркского происхождения имеется название Канг, Ханг, зафиксированное Миллером, а позднее Кастреном в составе хакасов-койбалов, известных своим сложным кетско-самоедско-тюркским составом. Боргояков считает род Канг кетского происхождения. Сородичами их, возможно, была группа, продвинувшаяся в свое время на север и известная далее под родовым самоназванием Кэнтац, где тац — форма множественного числа со значением «люди». Этот вариант, наряду с преобладающей формой ден, зафиксирован в антропонимии курейских кетов. В семнадцатом веке это был так называемый хэнтянский род в составе инбаков. По Дульзону, отдельные островки именно этих кетов сохранялись среди тюркского населения Хакасии и в бассейне Томи до восемнадцатого века, где с ними связаны гидронимы Конга, Кангма. Путь этой группы в бассейн Елогуя — путь так называемого знающего диалекта предков кетов — отразился, согласно Дульзону, в таких топонимах, как Кёнгунак на Оби, Кёнга на Парабели, притоке Оби, и Кеанг-сес на Тыму.

Ретроспективный анализ этнонимов сымских кетов, потомков закаменных остяков и дюканов семнадцатого века, позволяет говорить об участии в формировании этой группы собственно кетских, кетско-пумпокольских и селькупских элементов, а также предположить участие аборигенного, возможно, палеоазиатского компонента, к лексике которого восходит этноним юги. Название дюканы является русско-эвенкийской адаптацией этого этнонима.

Для курейских кетов из патронимии Серковых известно название, означающее «сбежавшие от лана». Серковы, по данным Долгих, в семнадцатом веке числились в составе елогуйской группы, потомков инбаков. Название отражает путь предков Серковых на Елогуй через Вах и взаимодействие с селькупами-лариатцами или хантами.

Непосредственным результатом изучения енисейских и других языков сибирских народов явилось введение в оборот нового и чрезвычайно важного источника — топонимических данных. Первостепенная роль здесь принадлежит Дульзону, установившему ретроспективным способом область древнего расселения и перемещений енисейцев, ареалы их взаимодействий с другими этническими элементами. Этот материал важен и для датировки, в основном относительной, предполагаемых процессов. Согласно Дульзону, местом сибирского расселения енисейцев, то есть предков кетов, пумпоколов, ассанов, аринов, коттов, в Сибири на рубеже нашей эры был юг Западной Сибири. На этой территории Дульзон предполагает общее первоначальное направление передвижений с востока на запад и северо-запад. Это существенно для выяснения досибирского центра енисейскоязычного этноса. На топонимическом материале Дульзон наметил пути перемещений пумпоколов, аринов, ассанов, коттов на места их исторической известности в семнадцатом веке, выделил ареалы их взаимодействий с иноязычным тюркским и селькупским населением.

Арины, оставившие гидроним сет, пришли в долину Енисея преимущественно к северу от Красноярского отрога поздно, в конце шестнадцатого века, из более западных районов, с Кети или Чулыма. Часть их вместе с качинцами спустилась в семнадцатом веке в Минусинскую котловину и вошла в состав хакасов. Оставшиеся на Чулыме арины были тюркизированы, а на Кети — поглощены селькупами. Пумпоколы, по Дульзону, в основном были тюркизированы на территории, отмеченной распространением их топонимов с гидронимом гег, преимущественно на левобережье Енисея — от Кети до Кана — и в бассейне Тубы. Часть их с Кети перешла на Сым и вошла в состав сымских кетов. Отдельные островки пумпоколов, оставившие на Средней Томи гидроним тет, вошли позднее в состав шорцев, а проживавшие на Тубе — в состав тубинцев и тувинцев. Ассаны и котты первоначально жили между Енисеем и Каном, а также по Кану и, вероятно, к северо-востоку от него, по рекам Бирюса и Уда. Большинство их растворилось среди эвенков, русского крестьянства и качинцев. Среди собственно кетоязычных групп, то есть предполагаемых предков кетов, оставивших свои топонимы на территории Средней и Западной Сибири, Дульзон выделяет группы «знающего» и «икающего» диалектов с соответствующими гидронимами сес и сие. Первые некогда проживали в Саянах, в горнотаежных районах Верхней Томи, Верхнего Абакана, а также в северо-восточной части современной Тувы. Представители «икающего» диалекта также были обитателями горной тайги — их гидронимы известны в предгорьях Алтая, это притоки Черного Иртыша на территории Северо-Восточного Синьцзяна. Носители гидронимов сес и сие, кроме того, жили компактной группой на Среднем Иртыше, в междуречье Иртыша и Васюгана, охватывающем на севере верховья реки Демьянки, а на юге — бассейн Тары.

Северную половину этой территории занимало «икающее» кетоязычное население, вероятно, наиболее ранние здесь кетоязычные жители, спустившиеся сюда с верховьев Иртыша, а южную — «знающее». Выходцы отсюда и составили основную часть предков современных кетов. На места своей исторической известности уже в пределах Енисейского Севера, они, согласно данным топонимики, перешли, проделав путь с Иртыша и Васюгана через Обь, Тым и Сым, в верховья Елогуя; какая-то часть могла выйти по Сыму на Енисей. Продвигались предки кетов, видимо, небольшими группами, состоящими из нескольких родственных семей, или отдельными семьями.

В носителях «знающего» диалекта, перешедших на Енисей из юго-западных пределов, достаточно уверенно можно видеть предков инбаков семнадцатого века. Топонимические данные находят здесь подтверждение в этнонимике. Не исключено, что какая-то группа этих предков кетов перешла на север по Енисею или по Томи через Обь и Кеть. Ими могли быть предки боктинцев семнадцатого века. Выявляемая топонимическим материалом языковая общность носителей гидронима сес нашла преемственность в едином для потомков инбаков и боктинцев диалекте, инбатском. «Икающие» предки кетов осели на Сыме и Дубчесе, притоках Енисея. Влияние их языка усматривается в языке их потомков — сымских кетов. Дульзон пришел к выводу, что «икающие» группы перешли на Енисей позже «знающих»; последний этап их переселения он относит уже к периоду, непосредственно предшествующему появлению здесь русских, то есть к шестнадцатому веку. Именно от них, согласно Дульзону, русские узнали гидроним Тым.

Выявление субстратных и субсубстратных форм топонимов позволяет говорить об осуществлении преемственности разноязычных этносов на одной территории. Енисейские топонимы в обширном ареале между верховьями Иртыша и современной Иркутской областью могут быть признаны наиболее древними, им предшествовали только встречающиеся местами гидронимы индоевропейского происхождения. Южносамодийские топонимы в большинстве своем также более поздние. Верхний слой составляют топонимы тюркского происхождения, отражающие процесс тюркизации местного енисейско- и самодийскоязычного населения, зафиксированный историческими источниками. В лесной зоне кетские топонимы были перекрыты самодийскими и частично угорскими. Кетоязычное население следует признать наиболее ранними из этнически определяемых жителей бассейна Васюгана; после них сюда пришли предки селькупов, а последних, в свою очередь, сменили ханты. Этот вывод, который позволяет сделать топонимический материал, представляется очень существенным для этнического определения археологических культур эпохи железа и раннего средневековья на данной территории, в частности, Кулайской культуры.

Замена кетских топонимов селькупскими и частично хантыйскими отражает процесс расселения на обширной территории Приобья и к западу от Енисея селькупов, потесненных затем кое-где хантами. Речь идет о левых притоках Оби — Васюгане, Парабели, Чае, Шегарке, и правых притоках — Чулыме, Кети, Тыме, Вахе. Какая-то часть кетоязычного населения, оставшаяся на местах и на пути своего следования, была поглощена более поздними пришельцами в Приобье, на Васюгане, Вахе, Кети и так далее. Об этом свидетельствуют также антропологические, этнографические и археологические данные.

Археологические и антропологические данные. Территория современного расселения кетов археологически остается почти неизученной. Пробелы в археологической карте долины Енисея особенно ощутимы по сравнению с состоянием археологической изученности двух больших ареалов к востоку и западу от него, по отношению к которым Енисей занимает рубежное положение.

О древнем заселении этого региона человеком свидетельствует находка каменного скребка верхнепалеолитического типа. Немногочисленные неолитические орудия и керамика обнаруживают связь с неолитом Прибайкалья. Единичные пока находки эпохи бронзы, нож, керамика, археологи увязывают с Карасукской и Тагарской культурами Хакасско-Минусинского юга Сибири.

Андреевым в шестидесятых годах была осуществлена разведка района среднего течения Нижней Тунгуски, низовья и средней части Подкаменной Тунгуски. Согласно Андрееву, материал с Нижней Тунгуски и среднего течения Подкаменной отражает связи с восточными и юго-восточными неолитическими культурами: Вилюй, Средняя Ангара, Илим. Представляет интерес, что материал с низовий Подкаменной Тунгуски тяготеет к иным районам — Красноярску, Западной Сибири. Хлобыстин предполагает здесь продвижение в таежное правобережье Енисея, Приангарье и далее на Западный Таймыр неолитического населения — носителей керамики байкитского типа, генетически выводимой из урало-казахстанского круга культур и относящейся к третьему тысячелетию до нашей эры.

Недостаточная археологическая изученность на сегодняшний день не дает возможности проследить на территории исторической известности и современного расселения кетов преемственность археологических культур до собственно кетской и поставить вопрос о том, кто предшествовал первым кетоязычным переселенцам на этой территории. В этом плане было бы очень важно обследование памятников, которые местное население, сымские эвенки, связывает с докетскими жителями — югами. Им приписываются оплывшие ямы от земляных жилищ, встречающиеся возле стариц и на берегу озер. Рассказывают, что возле ям находили черепки глиняной посуды, кости, изделия из металла. Ждет своего археологического обследования и территория в бассейнах рек, известных как пути следования кетоязычного населения: Тым, верховья Ваха, Елогуя и другие.

Вопрос о нижней дате существования енисейскоязычного населения в Сибири, его культурной принадлежности в настоящее время нельзя считать решенным. В этом плане археологов и этнографов привлекали две южносибирские культуры бронзового века: Карасукская и Тагарская. Гипотеза, согласно которой наиболее ранних предков кетов, точнее, енисейцев, следует искать в культуре карасукского круга, относящейся к периоду с тринадцатого по шестой века до нашей эры, получила наибольшее число сторонников. Действительно, ареал распространения этих культур на обширной территории, включающей Туву, Канскую, Минусинскую и Кузнецкую котловины, район Красноярска, южную часть лесной полосы Западной Сибири, совпадает с ареалом енисейско-кетских топонимов. Енисейско-кетские топонимы на Чулыме, Оби и других реках лесостепной и лесной зон Западной Сибири Членова связывает с распространением здесь близких к Карасукской Ирменской и Сейминско-Турбинской культур.

В более южных и западных районах распространения карасукских памятников кетские топонимы неизвестны. Карасукские находки с территории исторической известности кетов остаются пока единичными и не дают возможности решать, отражают ли они какие-то переселения карасукцев на север или здесь имеет место проявление обменных отношений.

Ожидать прямых корреспонденции в культуре кетов и древних карасукцев, естественно, не приходится. Между ними стоит не только огромный временной разрыв, разные экологические, а следовательно, и хозяйственно-бытовые условия жизни, но и этнические взаимодействия предков кетов на разных исторических этапах вплоть до современности. И все же к называвшимся уже ранее параллелям, таким как способ погребения, форма и орнамент подколенных подвязок, украшения в виде медных бляшек-пуговиц, хотелось бы добавить еще несколько примеров. Существенным представляется тот факт, что в большинстве своем они выявляются в такой традиционно устойчивой сфере, как культ, или отражают нейтральные детали. Следует упомянуть характерные для предметов культа кетов медные пластины, овальные или подтреугольные, с точечным орнаментом, выбитым чеканкой изнутри, в виде вписанных ромбов, крестообразных и зигзагообразных фигур. Также характерны мелкие выпуклые многоярусные бляшки, которые бывают пришиты к одежде изображений умерших родственников-дангольсов, и медные трубочки-пронизки, игравшие важную роль среди предметов шаманского культа. Они также использовались как пронизки для волос, согласно устному сообщению Дульзона, сделанному в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году. Железные трубочки-пронизки встречались в женских накосных украшениях, где они поочередно с бусами нанизывались на ровдужный ремешок. Названные предметы культа передавались из поколения в поколение по мужской линии, что допускает глубокие корни традиций и вероятность их долголетнего сохранения. Можно упомянуть также костяные кетские гребни, украшенные циркульным орнаментом, а также распространенный в прошлом обычай украшать резьбой костяную или деревянную рукоять ножа, где преобладали косые насечки, зигзагообразные и ломаные линии.

С Тагарской, или Динлинской, культурой Минусинского юга Сибири с шестого по начало пятого века до нашей эры кетов связывали Вайнштейн и Николаев. По вопросу о возможности этнической принадлежности этой культуры скифского времени у археологов нет единого мнения. Кроме кетов, ее связывали с угорским по мнению Кызласова, угро-самоедским по мнению Мартынова, ираноязычным по мнению Членовой компонентами. Членова ставит под сомнение саму принадлежность динлинов к тагарцам; по ее мнению, они должны быть отнесены к Таштыкской культуре.

Окончательное решение проблемы енисейской принадлежности наиболее ранних археологических культур — дело будущего. В связи с названными выше гипотезами хотелось бы сказать следующее.

Этническое определение археологических культур топонимическим материалом представляется безусловно перспективным, если можно быть уверенными в определенной хронологической синхронности обоих источников. Как уже говорилось, енисейские топонимы в Южной Сибири были повсеместно перекрыты тюркскими. Если связывать появление енисейского пласта топонимов с карасукскими памятниками, то неясно, почему не оставили следов в топонимике носители более поздних культур: Тагарской, Таштыкской, Большереченской, ведь именно они, а не енисейские топонимы должны были бы предшествовать тюркскому слою.

В рамках гипотезы об ираноязычной принадлежности тагарцев находит свое объяснение существование в Южной Сибири топонимов индоевропейского происхождения. Но она, согласно Дульзону, предшествовала енисейской, следовательно появление енисейскоязычного этноса можно ожидать в более позднее время. В связи с этим представляется важным заключение Членовой о том, что сведения о динлинах китайских летописей должны быть отнесены не к тагарскому, а к более позднему времени, последним векам до нашей эры — третьему веку нашей эры. Этот период, как известно, был ознаменован появлением гуннов на Алтае и в Саянах и их проникновением в верховья Иртыша, Оби, Енисея. Взаимодействие пришлых кочевников монголоидов-гуннов и местных европеидов-динлинов нашло отражение в формировании Таштыкской культуры и смешанного по физическому облику типа населения, сохранявшего в определенном проценте европеоидные черты, унаследованные от своих предков, как отмечал Алексеев.

Выше уже говорилось о получившей в настоящее время признание гипотезе о связи древнейшей истории енисейцев с гуннами, позволяющей предполагать, что какая-то часть племен гуннского государства говорила на енисейском языке, что отмечали Пуллиблэнк, Дульзон, Вернер. Представляется существенным уточнение Вернера о том, что эта гипотеза не означает признания единоязычия для всех гуннских племен. В мощный племенной союз, возглавляемый гуннами, входило множество разноязычных племен, покоренных гуннами или добровольно к ним примкнувших. В различных частях гуннского государства могли постепенно возобладать тюркоязычные или монголоязычные компоненты. Этот процесс сопровождался растворением собственно гуннского языка, сохранявшегося более долго на северных окраинах, то есть у енисейцев Южной Сибири. Учитывая это, местный динлинский и енисейско-гуннский компоненты, возможно, следует считать наиболее ранними этническими компонентами, в результате взаимодействия которых оформилось енисейскоязычное население Сибири. При такой постановке вопроса убедительной представляется гипотеза о том, что потомки таштыкцев — енисейские кыргызы или их часть до перехода к тюркоязычию говорили на языке енисейского типа, что утверждали Киселев, Гумилев, Вернер.

В связи со сказанным особое значение приобретает изучение памятников таштыкского круга, в частности периферийных, открытых в зоне енисейско-пумпокольской топонимики согласно исследованиям Мартыновой и Кулемзина.

Как уже отмечалось, непосредственные предки кетов перешли на Енисей с территории к западу от Оби, из бассейна Среднего Иртыша, ограниченного на севере верховьями реки Демьянки, на востоке — Верхним Васюганом и бассейном Тары на юге. Плотный ареал кетской топонимики, предшествующей селькупской, свидетельствует об их достаточно длительном проживании здесь. Прошлое предков кетов на этой территории было обусловлено общими историческими и этногенетическими процессами, характерными для лесной зоны Западной Сибири первого тысячелетия. Археологическое изучение этой территории, особенно продвинувшееся за два последних десятилетия, свидетельствует о преемственности этнокультурных traditions, формировавшихся здесь на базе достаточно однородных культур неолита и бронзового века.

Первое тысячелетие нашей эры отмечено появлением неоднородных культур, обусловленных участием в их формировании различных по происхождению компонентов как лесных, местных, так и пришлых, южных. В этом нашла свое отражение сложность исторической ситуации, вызванной появлением гуннов в начале великих переселений, о чем писала Чиндина. В числе пришлых групп, сохранявших поначалу скотоводческие традиции, могли быть и кетоязычные переселенцы.

Население нарымского, томского и новосибирского Приобья эпохи железа и раннего средневековья археологами связывается с будущими самодийцами, в основном с предками селькупов, по мнению Могильникова, Чиндиной, Косарева, а омское Прииртышье — с предками угров, согласно Чернецову и Могильникову. Отмечаются тесные контакты населения этих территорий и возможные переселения, например проникновение самодийского компонента в Прииртышье и так далее. Достоверность таких выводов подтверждается наблюдаемой преемственностью культур раннего средневековья и этнически определенных памятников шестнадцатого—семнадцатого веков, например, для селькупов — могильники Релка и Остяцкая Гора в селе Молчанове Томской области, о чем свидетельствуют Сулев и Чиндина. Пребывание предков кетов в Западной Сибири в первом тысячелетии нашей эры, известное по данным топонимики, не могло не быть отмечено взаимодействиями с формирующимися самодийским и угорским населением. К этому периоду, вероятно, относятся корни их значительной культурной и антропологической близости, закрепленные в дальнейшем этническими контактами и сходными экологическими условиями.

Можно предположить, что в васюганском Приобье кетоязычное население встретило потомков Еловской культуры и вместе с ними явилось одним из компонентов известной Кулайской культуры. Территория распространения памятников этой культуры включает нарымское, васюганское и томское Приобье, то есть те районы, где известна кетская топонимика; время ее охватывает период от раннего железа до девятого века нашей эры. Этническая многокомпонентность Кулайской культуры признается археологами единодушно, едины они и в том, что в кулайцах можно уверенно видеть предков селькупов, как считают Ураев, Могильников, Косарев, Чиндина, Кирюшин. Ураевым было высказано предположение, что язык носителей этой культуры мог быть близок кетскому. Представляется, что ближе всех к истине стоит Косарев, отметивший, что в разных частях кулайского ареала в разное время мог преобладать то самодийский, то кетский, то угорский языковой элемент и что самодийский язык стал окончательно побеждать вряд ли ранее рубежа первого и второго тысячелетий нашей эры. Основные черты Кулайской культуры равно находят преемственность в культуре кетов, селькупов, хантов: рыболовческо-охотничье хозяйство, жилища, углубленные в землю, традиция поселений на мысах малых таежных рек и так далее. Можно добавить, что среди культовых вещей у кетов встречались предметы, аналогичные широко известным находкам из кулайских кладов, описанных Мягковым и Ураевым. Одно из них — ажурное изображение лося, обнаруженное у подкаменнотунгусских кетов и опубликованное Вайнштейном. Подобный же предмет упоминается Анучиным. Автору настоящей главы довелось видеть и сфотографировать аналогичное изображение головы лося с вытянутой мордой у елогуйских кетов в тысяча девятьсот сорок первом году. Оно использовалось как подвеска к алэлу, то есть изображению домашнего покровителя.

Культурное единство населения таежной полосы Западной Сибири, предков селькупов, энцев, хантов, кетов, их этнические контакты были нарушены в результате тюркской экспансии сначала в лесостепные, а затем и таежные районы. Памятники девятого—десятого веков уже отмечают смешение местных культур с тюркскими, инфильтрацию тюрок с Алтая в лесные районы Приобья и Притомья, как писал Могильников.

Следствием этого процесса, возможно, явилось переселение части кетоязычного населения вслед за самодийцами, согласно Васильеву, с Оби на Тым, что положило начало их продвижения на Енисей. Вторая волна, вероятно, была связана с появлением тюрок-кыпчаков в Прииртышье, вытесненных татаро-монголами из степных районов, и относится к тринадцатому веку. К этому же времени, очевидно, можно отнести и продвижение кетоязычных групп по Енисею, вытесненных тюрками с его верховий и верховий Томи и Абакана.

В научной литературе издавна обращалось внимание на своеобразие внешнего облика кетов, подчеркивались их меньшая монголоидность по сравнению с соседним коренным населением и определенное сходство с американскими индейцами, что отмечали Кастрен, Мордвинов, Прокофьев, Долгих. Изучение народов Сибири и накопление антропологических данных по кетам исследователями Дебецем, Алексеевым, Гохманом позволили уточнить как само понятие американоидности, так и собственно их антропологическую характеристику. Советские антропологи относят современных кетов к уральскому антропологическому типу, хотя допускают, что эти черты кеты могли приобрести за последние два-три столетия под влиянием самодийских соседей, а их далекие предки могли обладать иным комплексом признаков. Сопоставление кетского, селькупского и ненецкого краниологического материала обнаруживает их большое сходство. Отмечается также краниологическая близость кетов с хантами и хакасами-бельтирами, как указывал Гохман. Характерно, что самодийские параллели более всего обнаруживают левобережные кеты, например елогуйские, сургутихинские и так далее, или выходцы из этих групп, в то время как южные их соплеменники, подкаменнотунгусские, образуют локальную группу, генетически тяготеющую к некоторым южносибирским народам, в частности к хакасам-бельтирам. Эти антропологические данные вполне согласуются с другими материалами. Современные левобережные группы кетов в основе своей составили потомки инбаков семнадцатого века, предки которых еще до появления на Енисее имели за плечами несколько веков близких контактов с самодийским и угорским населением Западной Сибири. Розов, рассматривая селькупский краниологический материал, относящийся к тринадцатому—четырнадцатому векам для Десятовского могильника и шестнадцатому веку для Пачангского, выделил особый тип А, который близок кетскому, и пришел к выводу, что один из кетских компонентов представлен в общем антропологическом типе селькупов. Дремов ведет эту преемственность вглубь до седьмого—десятого веков. На краниологическом материале также выявляются следы пребывания предков кетов на Вахе, что отмечали Чугунов, Дебец, Дремов.

В антропологической специфике современных левобережных кетов не могли не сказаться и тесные связи, включающие взаимобрачные отношения кетов и северных селькупов, продолжающиеся более трех веков уже в условиях Енисейского Севера, как писал Дебец.

Особенности подкаменнотунгусской группы, то есть сходство с хакасами-бельтирами, могут быть объяснены тем, что в ее формировании приняли участие предки кетов, спустившиеся сюда с верховьев Енисея, Абакана и не подвергавшиеся непосредственному угро-самодийскому влиянию ни в древности, ни после переселения.

Этнографические и фольклорные данные. Этнографический материал неоднократно привлекался для изучения проблемы кетского этногенеза. Вайнштейном была сформулирована гипотеза о двух компонентах в составе кетов, в одном из которых автор предполагает северный аборигенный пласт неизвестной этнической принадлежности, а в другом, южном, — татарские или динлинские племена Среднего Енисея. С точки зрения двух компонентов — пришлого и аборигенного — изучал отдельные стороны материальной культуры и идеологии кетов Долгих, связывая пришлый элемент с носителями Карасукской культуры эпохи бронзы в Южной Сибири. Идея формирования культуры кетов под влиянием разных компонентов, которые в общей форме можно относить к южным пришлым и аборигенным, присуща и более поздним работам Иванова, Топорова, Алексеенко. Вопрос о разных компонентах, принявших участие в формировании кетов, в связи с исследованием этногенеза селькупов поднимала Пелих. Накопленный к настоящему времени этнографический материал позволяет заключить, что в традиционной культуре кетов к девятнадцатому — началу двадцатого века преобладали черты, сложившиеся на основе хозяйственного комплекса пеших охотников и рыболовов таежных областей Южной и Юго-Западной Сибири.

Некоторые элементы материальной культуры, такие как землянка с чувалом, свайные лабазы, ровдужная и меховая распашная парка из одной шкуры, обувь из головки и пришивного голенища, ручная нарта, камусные лыжи, своеобразные приемы обработки местного материала, то есть бересты, дерева, травы, а также такие особенности идеологии, как чрезвычайно яркий и многообразный культ промысловых животных, прежде всего культ медведя, лося, ценных пушных зверей и так далее, обнаруживают близость с теми же явлениями у других представителей этого хозяйственно-культурного круга: у древних южных самодийцев, селькупов, обских угров, северных алтайцев, шорцов, таежных хакасов, как отмечает Алексеенко.

Особо следует выделить элементы специфической рыболовческой культуры, которые сложились, видимо, в период преобладания рыболовства в хозяйственной жизни предков кетов при расселении их по рекам Западной Сибири и продвижении по ним на места своего более позднего жительства. Некоторые черты этого комплекса находят аналогии у селькупов, обских угров и, возможно, генетически связаны с общим древним аборигенным компонентом, принявшим участие в их формировании. Сюда следует отнести способы заготовки рыбных продуктов впрок, использование рыбьей кожи для изготовления домашней утвари, традиции речной ориентировки погребений, речной семантический вариант размещения воображаемых миров, где верхний мир возводился к истокам, а нижний — к низовьям реки, наряду с представлениями о расположении миров по вертикали в мировом дереве, соединяющем их, культы отдельных рыб, например налима, карася, иносказательная форма человеческого жертвоприношения Хоседам в виде выуженной шаманом рыбы, некоторые особенности шаманства, ср. исследования Кулемзина, и так далее. Следует сказать о существовании у кетов традиционной меры расстояния по изгибам, или коленам, рек. Характерны в этом плане замечание Анучина о том, что кеты про любой народ спрашивают, на какой реке сидит и много ли рек до него надо пройти, а также отмеченные им кетские тамги в виде остроги, рыб.

В новых условиях на Енисейском Севере кеты сохранили черты традиционной культуры, сложившейся ранее на территории их былого расселения, так как охотничье-рыболовческий быт и здесь остался для них определяющим.

В условиях Енисейского Севера в хозяйственно-бытовом укладе кетов появились новые элементы, связанные с распространением у части их транспортного в зимнее время оленеводства: глухая меховая одежда, высокая камусная обувь, нарты, упряжь. Конструктивная типология, терминология, связанная с этими элементами культуры, не оставляют сомнения в их позднем заимствовании у северных самодийцев, таких как энцы, ненцы. Об этом же говорят и фольклорные данные. Характерно, что оленеводство появилось только у левобережных кетов, то есть там, в междуречье Таза и Енисея, где происходили контакты кетов с северными самодийцами; подкаменнотунгусская группа на протяжении всей своей истории оставалась безоленной. Новая отрасль была приспособлена к традиционному укладу и не вызвала в нем существенных изменений, по свидетельству Алексеенко.

В охотничье-рыболовческой по внешнему облику культуре кетов выявляются также черты, свойственные совсем иному типу культуры, сложившиеся на основе кочевого скотоводства и связанные с южносибирскими и центральноазиатскими этническими пластами.

Выше уже говорилось о длинной халатообразной одежде кетов из сукна, называемой котлам. Она однотипна другому виду длинной распашной одежды с матерчатым стеганым верхом и меховым подкладом, называемой бэсем. О южном происхождении обоих видов одежды, связанной с влиянием кочевников, впервые было сказано Вайнштейном. Деталь этой одежды — ластовица, вшивавшаяся в пройму рукавов, обнаруживает терминологическое сходство с древнетюркским колтык — подмышка — и словами подмышка, ластовица у хакасов — холтых, киргизов — колтук.

Упомянутую распашную одежду кеты носили, запахнув полы на левую сторону, когда правая пола сверху, с напуском, подпоясав длинным, до трех метров, поясом из куска ткани. Традиция запахивания полы на левую сторону, равно как и подпоясывание длинным поясом, являются устойчивым и важным этническим признаком, характерным для одежды центральноазиатских и южносибирских кочевников. Корни этой традиции уходят в древнетюркскую и гуннскую эпохи, как отмечали Руденко, Вайнштейн, Крюков. Название пояса у кетов кус аналогично общетюркскому курхур, также известному с древнетюркского времени.

К элементам одежды, порожденным влиянием кочевого быта предков кетов, следует отнести также штаны, изготовлявшиеся из ровдуги, вытесненной впоследствии покупной тканью, и сохранившие до начала двадцатого века особенности покроя, характерные для этой одежды у хакасов, алтайцев, тувинцев, киргизов, башкир. В них присутствует главная деталь, вызванная к жизни требованиями верховой езды, — очень широкая вшивная мотня из перегнутого горизонтального полотнища. Енисейское название штанов — ален, алан — сопоставимо с древнетюркским низ, нижняя часть и киргизским мотня, промежность. Самым древним свидетельством бытования поясной одежды, однотипной с кетской, являются находки из Ноинулинских гуннских курганов на рубеже нашей эры, как указывал Руденко. Древние кочевники носили сходные штаны на вздержке, без прорехи, с широкой мотней, которая выкраивалась из одного цельного куска ткани.

Комплекс одежды, обусловленной генетической связью со скотоводческо-кочевническими компонентами в составе кетов, дополняет вариант обуви или ноговиц с кососрезанным краем голенища. По мнению Василевич, косой срез голенища составлял специфику обуви народов Саяно-Алтая, знакомых с верховой ездой. С южносибирскими традициями у кетов, вероятно, связано бытование чулок, суконных или холщовых, с клином, образующим подъем, и употребление своеобразных, всегда орнаментированных подколенных подвязок, закреплявших мягкую обувь на ноге.

Этнографическая действительность не сохранила еще один вид кетской обуви, название которой сагди, переведенное Кастреном как сапоги, до сих пор употребляется в том же значении, так, например, кеты называют фабричные кирзовые сапоги. Согласно Дульзону, проанализировавшему кетско-гуннские лексические сопоставления, предложенные Паллиблэнком, слово сагди означает обувь или сапог из крепкой кожи, в которой можно ходить без боязни, что она прорвется. Вывод Дульзона о заимствовании гуннами этого термина из кетского или енисейского языка предполагает бытование у предков современных кетов неизвестного теперь вида обуви из кожи. Кожаная обувь характерна для скотоводческих народов и широко представлена у алтайцев, тувинцев, хакасов, киргизов и других наездников.

Основное жилище кетов было двух видов — конический чум и землянка. Оба вида сосуществовали с древних времен, еще до переселения предков кетов на Енисейский Север, но происхождение их связано с разными этническими компонентами. Этнографический и терминологический материал позволяет утверждать, что чум был известен предкам енисейцев до землянки, о чем писал Вайнштейн. Чум был широко распространен в Сибири и за ее пределами как у охотничьего, так и у скотоводческого населения. Конструктивные особенности кетского чума, например соединение основных шестов остова обручем, присущи не только некоторым северным соседям кетов, северным селькупам, ваховским хантам, где возможно позднее заимствование, но и ряду тюркских народов — шорцам, алтайцам, тубаларам, якутам.

О тюркском влиянии говорят и терминологические параллели. Кетское название двух передних или дверных шестов восходит к древнетюркскому алачик, широко встречающемуся в разных фонетических вариантах в качестве названия разнообразных временных жилищ и хозяйственных построек, в том числе и чума, у тюркоязычных народов. В памятниках древнетюркской письменности оно встречается в значении шатер. Иогансен, специально исследовавшая происхождение этого термина, пришла к выводу, что в исходном варианте он употреблялся как наименование конического чума. Большой интерес для изучения генезиса кетского чума имеет предложенное Дульзоном сопоставление его названия кусь со средневековой транскрипцией наименования жилища у гуннов. Примеры южносибирских соответствий из сферы материальной жизни кетов можно было бы продолжить. Они проявляются в терминологии и некоторых способах приготовления пищи, например мука — талэн, ср. с древнетюркским талкан; колбаски из кишок медведя и другие, в характере наиболее распространенных наконечников стрел, в том числе так называемых свистунок, известных у алтайцев и древних тюрок, и так далее.

Важнейшим источником для изучения истории енисейскоязычных групп, и прежде всего собственно кетов, являются народное мировоззрение, религиозные представления, культы и обряды. Как и в других сторонах культуры кетов, здесь выявляются различные пласты, связанные с разными этнокультурными компонентами, участвовавшими в формировании народа. С представлениями и обычаями, отражающими мировоззрение древних охотников и рыболовов, такими как промысловые верования, особенно ярко проявляющиеся в культе медведя и так далее, уживались обряды и обычаи, порожденные кочевым скотоводческим бытом. Последние, как представляется, прослеживаются в некоторых особенностях обрядов, связанных с погребением умерших.

До начала двадцатого века у кетов сохранялся обычай забивать при похоронах личного оленя умершего. Голову оленя при этом отрезали и подвешивали на кол у могилы. При погребении иногда забивали и зарывали с умершим его собак, как сообщал Кривошапкин. Аналогичные обрядовые действия, только с конем, прослеживаются у южносибирских кочевников с древнетюркского времени до конца девятнадцатого века. Обычай держать в стаде не запрягаемого священного оленя, чаще белой масти, логично сравнить с обрядом посвящения лошадей у алтайцев, хакасов, киргизов. Наконец, обряд жертвоприношения черной и белой овцы или коровы у алтайцев-кумандинцев находит аналогии в забивании оленя или собаки черной или белой масти по требованию кетского шамана при лечении больного.

Материал по кетскому шаманизму также свидетельствует о разновременности формирования отдельных представлений и развития атрибутов, обусловленных разными этническими влияниями. Многие черты сближают его с шаманизмом древних и современных кочевых народов Саяно-Алтая: представления о семислойном верхнем мире, расположенном по вертикали, наряду с упомянутым выше горизонтальным, где ему отводится место у истоков Енисея, явно усложненный для мировоззрения первобытных охотников пантеон, связанный с этим верхним миром, сходство деталей в костюме и атрибутах, необходимых при камлании в верхний мир, их семантика и другое. Прямые соответствия обнаруживает обряд оживления бубна у кетов и народов тюрко-монгольского мира. К тюркским, южносибирским традициям, видимо, следует отнести и особую сакральную роль медного котла в свадебном обряде, шаманском культе, фольклорных сюжетах о семиушных котлах и так далее, особенности культа семейных охранителей, алэлов, и так далее, а в социальной сфере — пережитки таких явлений, как калым, выкуп, кровная месть в лексике и трансформированных вариантах.

Особое место занимают косвенные свидетельства знакомства давних предков кетов с письменностью, о чем упоминали Иванов, Топоров, Успенский.

Важное значение для реконструкции ранних этапов истории кетов имеют фольклорные материалы, сбор, публикация и изучение которых в настоящее время отличаются высокой интенсивностью, как отмечает Куприянова.

Специально исследованием кетского фольклора как этногенетического источника занимается Николаев. Им, в частности, сделана попытка выделить на этом материале четыре формы хозяйства, которые могли соответствовать разным этническим группам, принявшим участие в этногенезе кетов. Это, безусловно, перспективное направление исследования, если оно проводится с учетом других материалов, прежде всего этнографических. Этнографические данные не позволяют, однако, видеть в мифологическом образе кайгуся предполагаемых Николаевым исконных жителей тайги; имеет место развитие ранних промысловых представлений. Мифология и лексика свидетельствуют о формировании представлений о кайгусе в период горно-таежного обитания предков кетов в Южной Сибири, согласно выводам Алексеенко.

На основании сравнительного анализа хакасского эпоса «Албынжи» и кетского цикла об Альбе Николаев делает интересный вывод, что хакасский эпос сложился в дотюркский период в Южной Сибири, на более ранней, кетской, основе. К этой же серии южносибирских соответствий, возможно, следует отнести качинское предание об исчезновении енисейскоязычных кайдынцев после того, как они убили и съели ходившего в железных путах священного небесного коня-изыха, в пересказе предания, записанного Яковлевым и упомянутого Боргояковым, с широко распространенным кетским сюжетом об упавшем с неба медном коне, в вариантах — лосе, громе, и гибели людей, съевших его, как описывала Алексеенко. Существенно заметить, что второй вариант связан с родовым преданием кетов Богдэгет, выходцев из буклинцев, в числе которых в Буклинской землице семнадцатого—восемнадцатого веков упоминаются кайдынцы, о чем писал Долгих. Интересно в рассматриваемом плане предание об Ольгите, возвращающемся с севера после войны с ненцами на землю южного неба — свою родину. Ему, однако, удается достигнуть только берегов Подкаменной Тунгуски, где он и остается, превратившись в прибрежные скалы; оно записано Балл и опубликовано Дульзоном.

Исторический интерес могут представлять предания о югах — песчаных людях, или утиных людях. Их исконным местом жительства называется междуречье Ангары и Подкаменной Тунгуски; подчеркивается враждебное отношение к кетам и особый язык; в числе занятий упоминается рыболовство ельчиковыми котцами, охота петлей на зайцев и глухарей; промысел линяющей дичи, косули, медведя. Интересно упоминание об использовании югами отравленных стрел.

Анучиным в начале двадцатого века было записано предание о переселении части инбатских кетов на Сым и смешение их с югами. Эти данные, дополняемые другим материалом, в частности сведениями о составе населения, именуемого югами, позволяют достаточно уверенно говорить о докетском, аборигенном компоненте, как указывала Алексеенко.

В кетском фольклоре выделяются и другие примеры, которые предположительно можно связывать с древнесибирским компонентом, но они пока не находят увязки с какой-то конкретной территорией или этнической группой: жилища или землянки с входом через крышу, обычай скальпирования врага, поедания его печени и сердца и другое. Интерес могут представить сказки, где действует враждебная кетам земляная баба — сирис, ср. сиртя, сихаргя у северных самодийцев, одетая в глухую одежду из медвежьей шкуны.

Иванов сравнивает осуществленную им реконструкцию одного кетского предания с мифом о разорителе гнезда с орлятами у американских индейцев. Отмечаемые сходства автор определяет не только как типологические, но как свидетельства возможных генетических связей предков кетов и индейцев, оставляя открытым вопрос, сохранился ли этот миф у кетов от ранней общеенисейской эпохи или он отражает более поздний этап?

Непосредственным историческим источником служат фольклорные данные, отражающие поздние этапы этнической истории кетов: союз их с селькупами, столкновения с эвенками и северными самодийцами, такими как энцы, ненцы, заимствование у последних оленей и так далее. Следует отметить большую близость некоторых кетских фольклорных сюжетов селькупским, хантыйским.

Как и для других народов, этногенез кетов представляется сложным процессом этнического взаимодействия различных по происхождению, языку и культуре групп, происходившим на разных территориях в течение очень длительного периода вплоть до исторической действительности. Пока что остается открытой проблема территории первоначального складывания енисейской языковой общности, культурной и этнической принадлежности древнего населения, носителей этого языка. Эта проблема выходит за пределы собственно сибирского ареала; можно только полагать, что предшествующий сибирскому этап истории енисейцев был связан с Центральной Азией. Еще предстоит обосновать наиболее раннюю культуру или культуры, с которой можно уверенно свявать енисейцев, оставивших следы своего былого проживания на обширной территории между Иртышом и Енисеем. Накопленный к настоящему времени материал, как лингвистический, так и этнографический, позволяет достаточно уверенно доводить время южносибирского обитания енисейцев до гуннской эпохи. На повестке дня стоит разработка конкретной истории енисейцев в том сложном этническом конгломерате, который представляли собой древние кочевники-гунны. Дальнейшая история енисейцев характеризуется длительными взаимосвязями с тюрками, начиная с древнетюркского времени и кончая завершением этих процессов в девятнадцатом веке.

Историческая судьба енисейскоязычного этноса чрезвычайно сложна. Наиболее близкие к нам ее этапы ознаменовались дроблением на мелкие группы, растворением в иноязычной среде (енисейские элементы приняли участие в формировании отдельных групп хакасов, тувинцев, шорцев, северных алтайцев, селькупов, энцев), миграциями небольших осколков.

Миграционные процессы были обусловлены общей исторической ситуацией в Южной и Юго-Западной Сибири, сложившейся главным образом в результате разновременных этапов тюркской экспансии. Основные волны переселений предков кетов относятся, видимо, к периоду с девятого по тринадцатый век. Конечным результатом таких переселений явилось, в частности, оседание немногочисленных групп кетоязычного населения на Енисейском Севере, составивших ядро, из которого сформировалась кетская народность.

Собственно кетская проблема начинается с выявления среди енисейцев наиболее реальных предков кетов. Данные топонимики позволяют предполагать, что они обитали в начале нашей эры в горнотаежных районах Южной Сибири. В первой половине первого тысячелетия состоялось, видимо, переселение кетоязычных групп в район Среднего Иртыша — Васюгана, где они жили некоторое время и находились в тесных контактных отношениях с предками селькупов и, вероятно, хантов, а затем в период дальнейшего продвижения на Енисей — с собственно селькупами и хантами.

Сложность и разнокомпонентность этнического формирования кетов находит свое отражение и в особенностях их традиционной культуры, в которой выявляются разные по происхождению комплексы: кочевнический и охотничье-рыболовческий (в последнем выделяются горно-таежный охотничий и специфически рыболовческий пласты).

Ассанов семнадцатого века некоторые исследователи рассматривают как часть коттов. Исчерпывающая аннотированная библиография по кетам на конец тысяча девятьсот шестьдесят-х годов составлена Топоровым. По Терещенко. Численность «закаменных остяков» (семьсот человек в тысяча шестьсот двадцать восьмом году) сократилась до сорока человек к началу восемнадцатого века. Об этнической судьбе буклинцев смотрите работу Васильева. Негатив снимка этого предмета хранится в Музее антропологии и этнографии. Материалы антропологического обследования кетов, осуществленные Институтом этнографии Академии наук СССР в тысяча девятьсот шестьдесят пятом — тысяча девятьсот шестьдесят седьмом годах, подготовлены к печати.

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ
ЭТНОГЕНЕЗ ЮКАГИРОВ И ТУНГУССКИХ НАРОДОВ
Глава первая ЭТНОГЕНЕЗ ЮКАГИРОВ

История формирования юкагиров, обитателей континентальных областей Крайнего северо-востока Сибири, хотя и затрагивается во многих работах, исследована крайне слабо в связи с бедностью источников. Археологические исследования области расселения юкагирских племен начаты сравнительно недавно и, несмотря на значительные результаты, еще далеки от завершения. В конце девятнадцатого века, когда началось этнографическое изучение юкагирской культуры, ее малочисленные носители, затерянные в дебрях Колымского края, в значительной степени перемешались с эвенами (ламутами), якутами и утратили свою самобытность в области материальной и отчасти духовной культуры. Лингвистам известны лишь два диалекта юкагирского языка — тундренный и колымский. Омокский и чуванский диалекты исчезли ко времени научного изучения юкагиров.

Документальные исторические источники семнадцатого века свидетельствуют, что к приходу русских юкагирские племена занимали огромную территорию от Лены до Анадыря. Фольклорные материалы рисуют юкагиров многочисленным народом, по сибирским масштабам. Юкагирских костров, по преданиям якутов, было так много, как звезд на небе в ясную морозную ночь. Птицы, пролетавшие над юкагирской землей, становились желтыми от дыма костров юкагиров.

Большинство исследователей склонны видеть в современных юкагирах потомков древнейшего аборигенного населения северо-востока Сибири. Иохельсон полагал, что юкагиры в глубокой древности перешли через Берингов пролив в Северную Америку, а затем, после потепления, отступления ледника, вновь вернулись в Сибирь. Однако эту гипотезу он не смог подтвердить фактическими данными.

Анализ археологических и этнографических материалов, касающихся Ленского края, привел Окладникова к заключению, что из современных племен Севера имеют больше всего оснований претендовать на прямое происхождение от древнейшего этнического пласта Якутии юкагиры, обитавшие на этом пространстве до якутов и тунгусских племен.

Следует отметить, что существует и расширительное понимание термина «юкагиры». Так, Долгих условно именовал юкагирами охотников за диким северным оленем и рыбаков внутренней части северо-востока Азии, указывая, что вместо названия «юкагиры» вполне можно было бы пользоваться выражением северные палеоазиаты или внутриматериковые северо-сибирские палеоазиаты.

Левин считал юкагирским все неолитическое население не только Ленского края, но и Прибайкалья. «Прослеживаемый в археологических материалах Прибайкалья комплекс, — писал он, — связывается не с эвенками, а с дотунгусским — «палеоазиатским» в широком смысле слова — населением Восточной Сибири, предположительно — с юкагирами». Однако новые накопленные материалы о древнем населении Прибайкалья позволяют считать этот регион особым очагом неолитического этногенеза, близким к Ленскому, но все же специфичным.

Рассмотрим данные, освещающие этногенез юкагиров.

Археологические памятники свидетельствуют о довольно раннем заселении человеком территорий, некогда осваивавшихся юкагирами. Так, Окладников находит в полосе от среднего течения Лены до Чукотки уже в неолите культуру неолитических охотников на дикого оленя, подобную той, которая была характерна для юкагиров. Основываясь на материале многослойных поселений в низовьях реки Лены и на Алдане (стоянки Сыалаах, Ымыяхтах и другие), Окладников пришел к выводу, что историческое развитие неолитических племен Якутии шло на автохтонной основе, без каких-либо крупных изменений этнического состава коренного населения, способных существенно влиять на облик его культуры. Люди, осваивавшие Ленский край, были, очевидно, прямыми потомками палеолитических охотников, проникных в Якутию.

Значительный интерес для периодизации памятников этой полосы Восточной Сибири и установления этнокультурных связей представляет многослойная стоянка Балькачи-один на Алдане. Опираясь на стратиграфию этого памятника, Мочанов дает следующую периодизацию каменного века Якутии: во-первых, поздний палеолит — с восьмого по пятое тысячелетия до нашей эры; во-вторых, ранний неолит — четвертое тысячелетие до нашей эры; в-третьих, средний неолит — третье тысячелетие до нашей эры; в-четвертых, поздний неолит — второе тысячелетие до нашей эры.

Памятники позднего — голоценового — палеолита, по наблюдениям Мочанова, локализуются в бассейнах Вилюя, Алдана и среднего течения Лены. Это сезонные угодья охотников, которые занимались и рыболовством. У людей, оставивших эти памятники, бытовали жилища типа чума. В этот период еще не использовались луки, о чем свидетельствует отсутствие наконечников метательных орудий. Видимо, в это время формируется уклад, который затем с различными локальными особенностями сохраняется на всем протяжении неолита в тайге и тундре.

Позднепалеолитическая культура рассматриваемой зоны имеет целый ряд тождеств с чукотскими материалами и древними археологическими культурами Американской Арктики, с кремневым комплексом Демби в частности.

Верхний неолит характерен известной вариабельностью «верхних» стоянок на надпойменных террасах и «нижних» — на высокой пойме. Памятники раннего неолита (сыалаахская культура) имеются в нижнем течении Лены, на Индигирке и распространяются на запад до Таймыра — до правого берега Хатанги.

Этот период характерен преобладанием в культуре древнего населения охоты и относительной оседлости. В это время у древних охотников появляются лук (встречены многочисленные наконечники стрел) и сетчатая керамика.

В среднем неолите отмечается наивысшее развитие обработки каменных орудий. Однако тот же образ жизни, сформировавшийся в ранненеолитическое время, сохраняется почти без изменений. Особенностью керамики этого времени являются отпечатки шнура, а орудий — ступенчатые тесла, тесла с усиками и двусторонние, ретушированные треугольные наконечники стрел с асимметричными жальцами. Памятники раннего неолита (белькачинская культура) распространяются от Хатанги до бассейна Анадыря. Практически белькачинская культура перекрывает временно ту территорию, которую занимали юкагиры ко времени прихода русских. На Североамериканском континенте аналогом керамики этой культуры является керамика Вудленд.

Поздненеолитическая (ымыяхтахская) культура встречается на той же территории. По мнению Мочанова, этот период характерен обособлением археологической культуры. Ымыяхтахцы селятся на приустьевых мысах, в долинах рек и на берегу озер. Они ведут «полуоседлый» образ жизни. В тайге добывается главным образом лось, в тундре — дикий северный олень. Прослеживаются круглые в плане, обложенные по окружности камнями жилища. Поселения расположены на надпойменных террасах. Охотничье оружие состояло из ножей, копий и луков со стрелами. Ымыяхтахский кремневый комплекс отличают от каменных орудий предыдущего этапа меньшие размеры. Костяные орудия представлены наконечниками копий и ножей с каменными вкладышами, шильями, иглами, отжимниками и ретушерами. Керамические сосуды по большей части имеют яйцевидную форму. Они покрыты характерными «вафельными» отпечатками.

В настоящее время накоплен значительный материал, позволяющий очертить область распространения Ымыяхтахской культуры, датирующейся по радиоуглеродному методу с третьего по второе тысячелетия до нашей эры.

Археологическое изучение древних стоянок долины реки Колымы показало, что она была заселена носителями этой приленской культуры. Древние обитатели Колымы, судя по материалам стоянок, находились в тесных связях с населением бассейнов Нижней и Средней Лены, а также Алдана.

Большой интерес имеют памятники пограничной зоны между Западной Сибирью и территориями на восток от Таймыра, исследованные Хлобыстиным. Так, при раскопках стоянки Тагенары-два в междуречье Авама и Хеты Хлобыстин обнаруживает остатки бескерамической культуры охотников за диким оленем периода с четвертого по пятое тысячелетий до нашей эры. По его мнению, это были первые группы охотников, которые проникли в высокие широты во время климатического оптимума и позже, в период ухудшения климата (рубеж с третьего по второе тысячелетия до нашей эры), выработали именно те характерные черты Арктической культуры, которые прослеживаются у многих народов приполярной зоны.

В междуречье Оленека и Хатанги Хлобыстин обнаруживает для периода с второго по первое тысячелетия до нашей эры культуру охотников на дикого северного оленем — буолколлахскую культуру, которая имеет прямые аналоги в поздненеолитической культуре, выделенной Мочановым. Так же, как и в ымыяхгахских памятниках, здесь встречаются наконечники стрел трехгранной «напильниковидной» формы и керамика с «вафельным» узором. По мнению Хлобыстина, буолколлахская культура генетически связана с памятниками Нижней Лены.

Инвентарь неолитических стоянок в долине реки Оленек обнаруживает несомненную близость к ленскому и свидетельствует о том, что освоение бассейна этой реки шло с востока.

Таким образом, поздненеолитическая (ымыяхтахская) культура охватывала огромную территорию от Хеты до Чукотки. Некоторая близость культуры к юкагирской, известной нам по поздним этнографическим данным, является основанием для этнической характеристики носителей ымыяхтахской культуры. По мнению ряда исследователей, в них можно видеть праюкагиров. Несколько иное мнение по этому вопросу высказал Мочанов: «За археологическими культурами каменного века Якутии бесспорно стояли предки многих народов. Отдельные от них, вероятно, не дожили до наших дней, другие же переселялись на новые области. В какой-то степени можно предполагать, что часть поздненеолитического населения оказала определенное влияние на формирование предков северо-восточных палеоазиатов». Однако сопоставление территории расселения «северо-восточных палеоазиатов», то есть народов чукотско-корякской языковой группы, и распространения белькачинской и ымыяхтахской культур в Восточной Сибири не подтверждает этого вывода.

Если рассматривать ранненеолитические памятники как исходный вариант поздненеолитической культуры, локализованной на определенной территории и культурно обособленной, то можно говорить о расселении на территории от Таймыра до Чукотки уже в шестом тысячелетии до нашей эры какого-то древнего населения, более или менее однородного по своим культурным признакам. Это соображение в известной мере согласуется с гипотезой Чернецова об этапах освоения высоких широт, то есть белькачинцы распространяются в Приполярье и Заполярье приблизительно в то же время, что и уральцы на территории Западной Сибири и Европейского Севера. Таким образом, смена культур представляется эволюцией исходного варианта.

Конечно, не следует считать, что носители неолитической культуры Якутии и прилегающих районов развивались совершенно обособленно. Неолитические племена Якутии находились в связях с племенами Прибайкалья, а также с населением Дальнего Востока и крайнего северо-востока Азии и с Северной Америкой.

Интересна стоянка Маймечи на Хете, обследованная Хлобыстиным, относящаяся к первому тысячелетию до нашей эры. Здесь вместе с характерным неолитическим инвентарем и сетчатой керамикой были обнаружены лабретки. Их наличие Хлобыстин трактует как этнизирующий признак, доказывающий родство древнего населения Таймыра и Северной Америки. Однако более вероятно предположить, что на Таймыр проникли какие-то группы морских охотников из Берингоморья.

Предки юкагиров, освоившие огромные пространства Восточной Сибири, следует думать, были все же крайне малочисленны. Таежные районы Ленского края, верховья Колымы, Индигирки, Яны и Оленека в силу своих природных условий, видимо, никогда не были густо заселены человеком. Все же предки юкагиров, возможно, оказали известное влияние на соседние племена иного этнического происхождения. Неудачи в промысле заставляли их время от времени мигрировать на соседние территории. В третьем тысячелетии до нашей эры на Чукотку, как показывают археологические данные, проникает из Якутии сетчатая керамика, а в первом тысячелетию до нашей эры — шнуровая. Воздействие неолита Якутии выражается и в распространении характерных типов каменных изделий, таких, как ступенчатые тесла. Носители усть-бельской культуры (первое тысячелетие до нашей эры — начало нашей эры) находились в непосредственных контактах с населением Северной Якутии. Очевидно, в создании ее приняли участие и предки юкагиров. Это подтверждается и антропологическими данными. Анализ черепа из Усть-Бельского могильника показал, что в нем имеются и признаки, характерные для арктической расы, и признаки байкальского типа, характерного для юкагиров.

Как следствие проникновения юкагирских групп на Охотское побережье в последние века до нашей эры в литературе объясняется возникновение в древнекорякской культуре внутриконтинентальных керамических традиций (сосуды с оттисками сетки-плетенки, ложнотекстильная керамика), восходящих к ленскому неолиту.

Таким образом, археологические памятники севера Восточной Сибири хронологически совпадают с периодом освоения человеком высоких широт в Западной Сибири. Археологические культуры континентальных районов от Хеты до Анабары допустимо свявать с предками юкагиров. В то же время прослеживается бесспорна связь этих памятников с западными регионами Приполярья и Заполярья, заселявшихся древними уральцами. Как уже говорилось выше, уралоязычные автохтоны, осваивавшие в послеледниковый период высокие широты, вошли в качестве субстрата в состав известных северных народов. Это хорошо прослеживается на примере энцев, ненцев, нганасан и других (смотрите раздел об уралоязычном этническом субстрате). В западных регионах расселение этого субстрата и формирование культуры охотников на дикого северного оленя относится ко времени термического оптимума, что в известной мере согласуется с формированием ранненеолитической культуры Якутии. Можно рассматривать ранненеолитические и поздненеолитические памятники как генетически связанные. Нельзя исключать и этническую двухкомпонентность древнего населения, которое некогда расселялось на тех территориях, которые принадлежали юкагирам.

Если допустить, что первые насельники северной тайги и тундры Западной Сибири были генетически связаны с уральцами, то и для территории Восточной Сибири выявляются аналогии древним этническим процессам Западной Сибири и Европейского Севера, то есть и на этот древний уральский недифференцированный северный субстрат наложились выделившиеся юкагироязычные элементы, которые и составили поздне-неолитическое население.

Этническая интерпретация археологических данных территории севера Якутии в известной степени подтверждается лингвистикой. Обнаруженные в археологических памятниках Восточной Сибири параллели с памятниками, которые связываются с уральцами, соответствуют генетическим связям языков уральской языковой семьи и юкагирского.

Как известно, основы научного исследования юкагирского языка были заложены в конце девятнадцатого века Иохельсоном. Он не только собрал необходимые материалы, но и попытался их проанализировать. Изучение языка юкагирских групп показало несхожесть его с языками соседних народов. Указывая на характерное для юкагиров слияние нескольких слов в одно слово, Иохельсон высказал предположение о родстве юкагирского языка с языками коренных народов Северной Америки. Однако его предположение не подтвердилось. Уже в начале двадцатого века было обращено внимание на соответствие некоторых слов юкагирского языка в словах финно-угорских языков. Сводка по этому вопросу приведена Крейновичем.

Углубленное исследование юкагирского языка в плане связи его с языками финно-угорских народов было произведено Ангере. Он предложил рассматривать юкагирский язык как прауральский, как язык, находящийся в известном родстве с языками уральской языковой семьи. Согласно представлениям Ангере, юкагирский язык и уральский восходят к единому древнему родству. Ангере не называет время языкового обособления юкагиров и не определяет период языкового единства, так как для определения языкового тождества им был использован сравнительно ограниченный круг лексических соответствий.

Тот же метод позволил еще раньше Коллиндеру более определенно говорить о принадлежности юкагирского языка к уральской языковой семье. Возможность относить юкагирский язык к уральской семье признали Буда, Бубрих, Мещанинов, Крейнович и другие. Такая неопределенность позиций была вызвана двумя причинами. Первая заключалась в чрезвычайной скудости юкагирского лингвистического материала. Как известно, изучение юкагирского языка началось сравнительно недавно — в тот период, когда сохранились всего лишь два диалекта — тундровый и лесной. В то же время для семнадцатого века, по аналогии с другими народами рассматриваемой зоны, можно предположить у юкагиров существование многих языков и диалектов, соответствующих территориальным группировкам, как это было, например, у северных самодийцев. Вторая причина неопределенности позиций перечисленных исследователей состояла в неразработанности методики изучения и определения языковых подобий. Детальная разработка этой проблемы позволила Оливье ги Тайеру доказать бесспорную принадлежность юкагирского языка к уральской языковой семье.

Принадлежность юкагирского языка к уральской языковой семье позволяет говорить об обособлении предков юкагиров от исходного ареала, о языковом, а следовательно, и этнокультурном разделении уралоязычных народов вообще. В этой связи прежде всего обращает на себя внимание факт значительного отличия юкагирского языка от других языков уральской языковой семьи. При сравнении всех языков этой семьи выявляется более значительная степень отличия юкагирского языка, нежели языков финнов, самодийцев и угров. Этот факт может быть объяснен прежде всего более длительным периодом изолированности юкагирского языка или языков, что могло быть следствием прежде всего некоторой несинхронности заселения Восточной Сибири и западных областей уральцами. В Восточной Сибири не было таких мощных ледниковых формообразований, которые имели место на западе от Таймырского полуострова. Восточная Сибирь оказалась пригодной для жизни человека значительно раньше, чем Западная и север Европейской части. Проникновение древних уральцев в северные районы Восточной Сибири могло произойти раньше, чем началось расчленение их в районах, близких обеим сторонам Уральского хребта. Предположительно это время можно отнести или к интерстадиалу между периодом распада урало-алтайской языковой общности и периодом существования недифференцированной уральской языковой общности, к началу распада уральской семьи.

Праюкагиры были самым ранним пластом уральцев, продвинувшихся на Северо-Восток. Более длительный период изоляции и определил большую степень языковых отличий насельников высоких широт Восточной Сибири (работа автора Симченко, тысяча девятьсот семьдесят шестой год).

Значительная метисизация и немногочисленность юкагиров существенно затрудняют антропологическую характеристику аборигенов северо-востока Сибири и ограничивают роль антропологии в исследовании этногенеза юкагиров. Попытки исследовать антропологию юкагиров предпринимались уже в начале нашего столетия. Иохельсон-Бродская по весьма ограниченной программе описывала антропологические типы Колымского края и юкагиров в частности. Изучением краниологического типа юкагиров занимался Дебец. Наиболее детальная разработка антропологической характеристики юкагиров сделана Золотаревой. Ею были рассмотрены все данные, использованные предшественниками, а также собраны соматологические и серологические материалы в низовьях рек Колымы, Индигирки, Алазеи, Чукочей, Ясачной и Нелемной. Достаточно широкий круг источников позволил Золотаревой сделать несколько важных выводов относительно антропологического типа юкагиров и его месте в расогенезе народов Сибири.

Как уже говорилось выше, Дебец и Левин при рассмотрении расогенеза тунгусской общности относили антропологический тип юкагиров к байкальской группе. Точнее, антропологический тип юкагиров в рассмотрении Дебеца и Левина сопоставим с байкальской группой. При этом юкагирский компонент выступает как древний этнический пласт, определивший антропологический тип тунгусов Восточной Сибири. Ориентировочное сравнение комплексов признаков, сделанное Золотаревой, подтвердило в общем точку зрения, по которой юкагирские группы в целом тяготеют к эвено-эвенкийской общности, играя роль древнейшего пласта, с которым взаимодействовали пришлые тунгусоязычные группы. В то же время сравнение антропологических типов юкагиров и чукчей и якутов выявляет существенные отличия. Таким образом, по антропологическим данным юкагиры бесспорно относятся к урало-алтайскому ареалу, а не к «палеоазиатскому».

Заслуживает внимания произведенное Золотаревой сопоставление антропологического комплекса признаков, выявленных у юкагиров, с одной стороны, и нганасан, генетически восходящих к самым ранним этническим пластам Таймыра и прилегающих территорий — с другой. Золотарева отметила их большую близость по ряду признаков с древнейшими расовыми типами на территории Сибири, восходящими к единой исходной форме. Антропологические данные позволили ей высказать предположение о еще большей связи физических типов нганасан и юкагиров в прошлом, когда они образовывали достаточно однородную антропологическую общность с древнейшим населением Енисейско-Ленского междуречья. Это в известной степени согласуется с языковыми данными.

Близость юкагирских племен к древнейшему автохтонному населению Ленского края и прилегающих областей подтверждается этнографическими данными. Юкагирские племена в то время, когда они стали известны русским, представляли собой своеобразную аморфную этнолингвистическую общность, плохо осознававшуюся самими юкагирами, но воспринимавшуюся как единое образование окружающим их населением. На территории, осваивавшейся юкагирами, судя по материалам семнадцатого века, существовал ряд традиционных устойчивых типов хозяйственной деятельности, приспособленных к специфике местных климатических условий (согласно Гурвичу). В верховьях Колымы, Индигирки, Яны юкагиры занимались речным рыболовством, охотой, имели ездовых собак. Основным объектом охоты был лось. Местами сосредоточения юкагиров были речные участки, «ямы» около нерестилищ, где осенью скапливалась рыба. Лук, стрелы, самоловы, тальниковые невода, морды, переметы из костяных или деревянных спиц служили основными орудиями производства. Транспортные средства были представлены скользящими лыжами, подбитыми камусом и голицами, ручной нартой с рулем-оглоблей, берестяными и долблеными лодками. Собаки применялись на охоте, на них также перевозили несложный скарб во время перекочевок (как описывал Иохельсон).

Более специализированным было хозяйство предков тундровых юкагиров. Они вели подвижный образ жизни, совершая за стадами диких оленей регулярные перекочевки от лесотундры к морю. Видимо, основой существования была массовая загонная охота на этих животных и охота на речных переправах во время осенних миграций оленей с севера на юг. Подсобными, но важными отраслями хозяйства служили охота на линных гусей, рыболовство. Существенную роль в их жизни играло собирательство. Тундровые юкагиры были оленеводами. Домашние олени использовались в основном как средство транспорта. Возможно, своеобразную хозяйственную группу представляли собой оседлые юкагиры в устьях рек. Основой их существования служили рыболовство и охота на диких оленей во время переправ через реки. Разумеется, в отдельных локальных группах материальная культура имела свои отличия, специфические детали.

Значительным архаизмом отличались обычаи и религиозные представления юкагиров. Только у юкагиров были зарегистрированы пережитки культа предков. Юкагирские обычаи расчленения и мумифицирования тела умерших шаманов не находят аналогий в обычаях окружающих народов. Архаические особенности прослеживались и в общественных отношениях юкагиров. Матрилокальность браков, добрачная свобода девушек, билинейный счет родства, своеобразная структура рода, состоявшего из единокровных родичей и свойственников, также свидетельствуют о том, что юкагиры унаследовали элементы общественного устройства далекого прошлого. Все это может рассматриваться как косвенное свидетельство близости юкагиров к древним аборигенам севера Восточной Сибири.

Для понимания происхождения юкагиров многое дает сравнительный анализ их культуры и потомков северных уральцев. Обращает на себя внимание известная генетическая связь самоедоязычных групп Таймыра и западных юкагироязычных групп (согласно публикации Симченко, тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год). Осознание этого родства было замечено Долгих, приведшим примеры присоединения юкагиров к нганасанам в середине восемнадцатого века. Здесь уместно напомнить, что старые авторы и географы помещали нганасан — «самоедов-тавгийцев» — между Енисеем и Леной (работы Страленберга, тысяча семьсот тридцатый год). Здесь же упоминаются некие «самоедо-юкагиры». В качестве общих элементов культуры охотников на дикого оленя, сохранившихся в качестве реликтов у юкагиров, можно назвать способы охоты на копытных (поколка, употребление оленей-манщиков и прочее), особенности орудий охоты (простой лук и другие), специфику жилищ и одежды, общественное устройство и мировоззрение.

Большая часть этих соответствий восходит, видимо, к глубокой древности. Однако следует учитывать и то, что в Енисейско-Ленском междуречье имели место длительные и глубокие контакты западноюкагирских племен и восточных самодийцев. Об этом ярко свидетельствует фольклор северных якутов, нганасан, эвенов (по Гурвичу). Различия между типами хозяйства и особенностями культуры нганасан и тундровых юкагиров сложились вследствие ряда причин. Несомненно, сказалось территориальное обособление. На характер хозяйства предков нганасан оказали влияние эвенки (тунгусы), в особенности южные самодийцы, а на юкагиров — эвены (ламуты). Последние, видимо, проникли в область расселения юкагиров задолго до прихода русских в Сибирь. Эвенское влияние сказалось на всем облике материальной культуры юкагиров. От них они восприняли оленеводство, что привело к значительным изменениям и в хозяйстве, и в характере быта.

На формирование юкагиров воздействовали также предки северо-восточных палеоазиатов. В традиционной культуре юкагиров прослеживаются элементы, указывающие на связь с палеоазиатской культурой — пережитки обряда трупосожжения, гадания по подвешенным предметам, жертвоприношение собак, представление о возрождении душ, особая роль ворона в мифах, хотя у юкагиров он не выступает, как у коряков и чукчей, в роли мироустроителя. Отметим ряд элементов в области материальной культуры, общих для чукчей и коряков, с одной стороны, и юкагиров — с другой. Это прежде всего оленья упряжь и дугокопыльные нарты, толкуша — блюдо из толченого вяленого мяса с жиром и ягодами, способы украшения одежды жгутами из крашеной нерпичьей шкуры и так далее.

Таким образом, имеющиеся источники показывают, что юкагиры сложились на древней уральской основе, эволюционировавшей вследствие поступательного развития производительных сил и производственных отношений в специфических условиях севера Восточной Сибири. Предки юкагиров испытывали сильное влияние этнических групп, складывавшихся в Прибайкалье и на крайнем северо-востоке Сибири, а также сами приняли участие в их формировании.

Глава вторая ЭТНИЧЕСКИЕ КОРНИ ТУНГУСОВ

Тунгусы (эвенки и эвены) заселяют огромное пространство от междуречья Оби и Енисея на западе до Охотского моря на востоке и от полярной тундры Восточной Сибири на севере до Амура на юге. Отдельные группы тунгусов проживают в Китае и Монголии. Необычайно широкое расселение тунгусов в сочетании с их небольшой численностью представляет собой уникальное явление в человеческой истории. Исследователи уже давно пытаются определить область первоначального формирования тунгусов и время их распространения по Сибири.

Существует большое количество гипотез, объясняющих происхождение тунгусов. Наиболее ранней и популярной у прежних исследователей является маньчжурская гипотеза. Ее последователями были такие ученые, как Страленберг, Георги, Фишер (восемнадцатый век), Бичурин, Кастрен, Шренк, Васильев (девятнадцатый век), Лопатин, Богораз, Иохельсон, Рычков, Огородников (двадцатый век). Исходя из бесспорной близости тунгусского языка к маньчжурскому большинство названных исследователей отождествляли сибирских тунгусов с маньчжурами и другими, более древними обитателями Маньчжурии. Однако их построения носили, как правило, априорный характер и не подкреплялись фактами конкретной истории.

Некоторые исследователи связывали с происхождением тунгусов степные районы, примыкающие с юга к Байкалу. К их числу относились в девятнадцатом веке Спасский, Горский, Гикиш, в двадцатом веке — Талько-Грынцевич, Максимов, Сосновский. Наиболее систематически данная версия изложена в работе Гикиша, который отождествлял тунгусских предков с киданями, точнее, с остатками последних после разгрома киданей чжурчжэнями в начале двенадцатого века. Концепция Гикиша исходила из господствовавшего в его время представления о киданях как о тунгусоязычном народе. Дешифровка киданьского письма показала, однако, что кидани говорили на одном из диалектов монгольского языка. Этнографическая аргументация Гикиша выглядит весьма произвольной и натянутой. Несмотря на это, его гипотеза послужила основой для этногенетических построений Широкогорова, который считал, что прародиной общих предков маньчжуров и тунгусов являлась область между реками Хуанхэ и Янцзы.

Аргументация, выдвинутая Широкогоровым, столь же произвольна, как и аргументация Гикиша. Широкогоров описывал воображаемые события этнической истории тунгусов, не опираясь на факты реальной действительности. Его гипотеза была подвергнута обстоятельной критике со стороны советских исследователей Залкинда (тысяча девятьсот сорок седьмой год), Окладникова (тысяча девятьсот пятидесятый год), Левина (тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год). Многие исследователи рассматривали тунгусов как автохтонов Сибири. В данной группе ученых мы встречаем имена Миллера (восемнадцатый век), Миддендорфа (девятнадцатый век), Ксенофонтова, Золотарева, Василевич и других. Среди гипотез, выдвинутых указанными исследователями, наиболее яркой и законченной представляется гипотеза Василевич. Исследовательница эвенков считала, что территория их предков находилась в таежной местности, примыкающей к Байкалу с юга. После выхода пратунгусов на Амур там в процессе их взаимодействия с местными «палеоазиатами» сформировались маньчжуры. Данный процесс Василевич приурочивала к первым векам нашей эры.

Материальным подтверждением своих взглядов Василевич считала памятники глазковской эпохи на Верхней Ангаре и Верхней Лене, датируемые периодом с восемнадцатого по тринадцатый век до нашей эры. По мнению Василевич, неолитические племена той эпохи говорили на языках, из которых позднее развились языки алтайской лингвистической общности. Со взглядами Василевич во многом совпадают взгляды Окладникова. Концепция Окладникова основывается на мнении, что этнографический комплекс, характерный для прибайкальских эвенков, равно как и свойственный им антропологический тип, существовали уже у людей глазковского времени на Ангаре, Лене и в низовьях реки Селенги около трех-четырех тысяч лет тому назад. Окладников полагает, что из района Байкала первые тунгусы-оленеводы продвинулись на Средний Амур и в Северную Маньчжурию, где неизбежно становились земледельцами, начинали разводить свиней, лошадей и коров вместо оленей (согласно работам Окладникова и Деревянко).

Как известно, главной деталью этнографического комплекса тунгусов считается нагрудник — принадлежность их традиционной распашной одежды (в сочетании с «фраком»). Гипотетическая реконструкция нагрудника по расположению бус, кружков из нефрита и других украшений в погребениях людей глазковской эпохи являлась для Окладникова одним из основных аргументов в пользу отнесения их к тунгусам. Однако существование подобной легкой одежды у явно оседлого неолитического населения Прибайкалья представляется маловероятным.

Антропологическое сопоставление древних насельников Прибайкалья с тунгусами было проведено в тысяча девятьсот тридцатом году Дебецем. Он выделил тогда два местных антропологических типа: монголоидный и европеоидный. Первый, названный им «байкальским», Дебец сближал с типом современных эвенков того же района, а также эвенов (ламутов). Позднее, после накопления новых антропологических данных, Дебец пересмотрел свою позицию в этом вопросе, которая, по его выражению, основывалась «на весьма поверхностном представлении о краниологической классификации монголоидов Северной Азии». В обобщающей работе тысяча девятьсот пятьдесят первого года Дебец охарактеризовал неолитические черепа Прибайкалья как относящиеся к недифференцированному (протоморфному) монголоидному типу, или «как особую форму монголоидной расы». В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году Дебец прямо указывал, что неолитические черепа Прибайкалья несколько отличаются от черепов современных эвенков, якутов или бурят. К аналогичным выводам пришел и Левин, исследовавший краниологическую серию из Верхоленского могильника, раскопанного Окладниковым в тысяча девятьсот пятидесятом — тысяча девятьсот пятьдесят первом годах. Таким образом, более тщательное изучение палеоантропологических материалов Верхней Лены и Верхней Ангары не позволяет отождествлять древних обитателей указанного района с тунгусами.

К числу сторонников автохтонной гипотезы принадлежит также Федосеева, обследовавшая в тысяча девятьсот пятьдесят девятом — тысяча девятьсот 63-м годах археологические древности Верхнего Вилюя. Федосеева установила близость древних верхневилюйских культур с прибайкальскими, а в самом характере этих культур нашла даже черты сходства древнего населения Верхнего Вилюя с эвенкиискими племенами, обитавшими здесь в семнадцатом веке. В связи с этим ею было высказано предположение, что территория Верхнего Вилюя с неолитического времени входила в ареал формирования и последующего развития наиболее северных эвенкийских племен.

Вместе с тем более поздние по времени археологические памятники Верхнего Вилюя, содержащие изделия из железа, не имеют, по признанию самой Федосеевой, органической связи с его древним неолитическим комплексом. Внутреннее развитие от неолита к железу тут не прослеживается. Нет никакого сходства в орудиях труда и керамике между нижними и верхними культурными слоями. Иными словами, очевиден хронологический и культурный разрыв между памятниками эпох неолита и железа. Можно ли в таком случае говорить о преемственности в развитии культуры населения Верхнего Вилюя на протяжении примерно пяти тысяч лет — с четвертого тысячелетия до нашей эры по первое тысячелетие нашей эры, о чем заявляет Федосеева в заключительной части своей работы?

Речь, по всей видимости, идет о локальном варианте неолитической прибайкальской культуры на Верхнем Вилюе. Данное обстоятельство, интересное само по себе, не дает, однако, оснований связывать этот вариант с тунгусами. Что касается появления на Верхнего Вилюе железных орудий, относящихся к первому тысячелетию нашей эры, то оно объясняется фактами весьма позднего проникновения туда отдельных тунгусских и тюрко-монгольских групп, хорошо знакомых с металлами.

С иных позиций подошли к разработке этногенеза тунгусов антропологи Майнов и Левин. Их взгляды до некоторой степени синтезируют построения сторонников степной и автохтонной гипотез. По мнению Майнова, предки тунгусов вышли на Ангару и Верхнюю Лену из западной части Забайкалья, которое и должно было явиться исходным пунктом движения тунгусов на Вилюй и на Енисей. Выйдя в Северную Сибирь, предки тунгусов («высокорослый», или «южный», элемент) смешались с ее аборигенами («низкорослый элемент»), в результате чего образовались современные тунгусы, также представленные двумя этими типами. Майнов не уточнял, кого он имел в виду под этим древним, искони туземным элементом, утратившим некогда свой язык и свою национальность, но, судя по всему, он предполагал в нем «финнов», то есть прауральский пласт.

Гипотеза Левина очень близка к идеям, высказанным Майновым. Ко времени выхода в свет работы Левина в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году было известно, что сибирские тунгусы представлены по крайней мере тремя антропологическими типами. Байкальский тип, характеризующийся наибольшей монголоидностью, объединяет эвенков Северного Прибайкалья, различные группы эвенов и юкагиров, а также тунгусоязычные народы Приамурья и Приморья. Центральноазиатский тип, распространенный в прошлом среди тунгусов-скотоводов Южной Сибири, характерен также для якутов, бурят и монголов. Катангский тип (по эвенкийскому названию Подкаменной и Нижней Тунгусок — Катанга) представлен в основном эвенками, живущими в обширном районе между двумя этими реками и Тазом, а также распространен среди восточных тувинцев и тофаларов.

По наличию у части тунгусов признаков центральноазиатского типа Левин пришел к заключению, что область формирования тунгусских языков, генетически родственных с языками тюркскими и монгольскими, находилась восточнее Байкала, по соседству с областью формирования тюрко-монгольских народов. Изучение деталей и терминологии тунгусского оленеводства убедило Левина в том, что идея использования оленя под седло и вьюк была заимствована тунгусами от народов, знавших вьючно-верховое коневодство. Такими народами могли быть в первую очередь монголы и тюрки.

Рассмотрение особенностей эвенкийского язык показало, что расселение тунгусов по Северной Сибири было делом сравнительно недавнего прошлого. К такому выводу Левин пришел на основании того, что при всех различиях между говорами и диалектами эвенкийского языка они сохраняют настолько близкую основу грамматического строя и словаря, что возможно взаимопонимание представителей самых отдаленных говоров.

Формирование современных антропологических типов тунгусов, а также локальные особенности их культуры Левин, как и Майнов, связывал с ассимиляцией ими аборигенного населения Северной Сибири, которое он условно именовал «юкагирами». «Распространяясь по Северной Сибири и ассимилируя дотунгусское население этих территорий, тунгусоязычные племена воспринимали очень многие черты хозяйства и культуры аборигенов — охотников и рыболовов таежной зоны — и сами растворялись в массе аборигенного населения», — писал Левин. Предполагаемый у обитателей глазковских стоянок этнографический комплекс он не связывал с предками тунгусов. Работу Левина выгодно отличает то, что она основана на конкретном материале и критически обобщает все сделанное в данной области антропологами, археологами, лингвистами и этнографами. Разделяя основные положения гипотез Майнова и Левина, автор настоящей главы излагает материалы, позволяющие уточнить различные данные, относящиеся к сложной проблеме этногенеза тунгусов.

До прихода русских в Восточную Сибирь, то есть до конца шестнадцатого — начала семнадцатого века, тунгусы как таковые в письменных источниках практически не упоминаются. Впервые этноним тунгус встречается в записке, поданной Генрихом Штаденом в тысяча пятьсот семьдесят седьмом или тысяча пятьсот семьдесят восьмом годах Георгу Иоганну, графу Фельденскому (согласно Бахрушину). Личное имя или прозвище «Тунгуз» носил в тринадцатом веке один из представителей татаро-монгольской администрации в Средней Азии. Этот Тунгуз был послан на служение к хану Угедею сыном умершего правителя Хорасана и Ирана, подчиненного Угедею (по данным Рашид-ад-Дина). Налицо, таким образом, весьма позднее появление в письменных памятниках имени или этнонима тунгус.

Имеющиеся данные археологии и палеоантропологии не предоставляют возможности выделить тунгусов или их предков из среды древних насельников Сибири. Археологические памятники Прибайкалья, Приамурья, Якутии и Дальнего Востока рисуют неолитических обитателей этой гигантской области в основном как оседлых и полуоседлых рыболовов, собаководов, знавших гончарство. Соотносить это население с тунгусами — кочевыми охотниками-оленеводами, какими мы их знаем по историческим и фольклорным источникам, нет достаточных оснований.

Вот отредактированная версия текста, полностью адаптированная для записи аудиокниги.

Из текста удалены все библиографические ссылки в скобках, номера страниц, архивные шифры, а также громоздкие сноски и обозначения веков римскими цифрами — всё то, что спотыкает чтеца и утомляет слушателя. Латинские аббревиатуры заменены на понятные «в академических архивах», а цитаты и числительные оформлены так, чтобы их было удобно читать вслух с правильной интонацией.

Как известно, большинство исследователей рассматривают оленеводство как весьма позднее культурно-историческое явление, возникшее под влиянием коневодства. Наиболее ранние сообщения об оленеводах датированы пятым–седьмым веками нашей эры, и все они, за исключением одного сомнительного известия, имеют в виду забайкальский народ увань, в котором с полным основанием можно видеть непосредственных предков тунгусов.

В качестве отправной точки для обозначения местожительства древних оленеводов увань в хрониках седьмого века принято расселение тюркоязычного скотоводческого народа байегу, занимавшего нижнее течение реки Селенги. По мнению исследователей, байегу — также известные как баэрку или байырку — жили и на восточном побережье Байкала, в бассейне реки Баргузин.

Согласно одному сообщению седьмого века, оленеводы находились в шести, а согласно другому — в пятидесяти днях пути от байегу. При этом, как видно, имелась в виду верховая езда на лошадях. О земле оленеводов сообщалось, что там нет травы, нет баранов и лошадей, но имеются деревья, мох и олени, которых жители запрягают в телеги или повозки. Люди носят одежду из оленьих шкур. Все они, как знатные, так и низкие, живут вместе в деревянных домах.

Упоминание о деревьях и мхе в сочетании с оленями дает основание полагать, что речь идет о горной тайге к северо-востоку от Баргузина и Селенги. Амплитуда расстояний позволяет очертить довольно обширный район, заключенный приблизительно между верховьями Верхней Ангары и Олёкмой. Данная местность богата ягелем — основным кормом оленя, а также промысловой фауной: лосем, диким оленем, кабаргой, медведем, соболем и так далее.

В разных сообщениях древних хроник жители указанной местности именуются по-разному: цзюй, гюй, гуй, гяй, увань. Однако все эти названия относились к одному и тому же народу, причем наиболее распространенным его обозначением было увань. В хронике «Таншу» об этом сказано достаточно ясно:

«Поколения Увань, иначе, Гувань и Гюй, иначе, Гяй, обитали от байегу на северо-восток. Там растут деревья, но нет травы. Земля произращает много моху. Нет ни овец, ни лошадей. Содержали оленей как домашний скот; кормили их мохом и впрягали в телеги; одеяние носили из оленьих шкур. Дома строили из дерева, низкие, и жили вместе».

Приведенные сведения свидетельствуют о том, что увани обитали как раз в том районе, с которым исторически связано этническое формирование тунгусов. Этноним увань из источников седьмого века представляет собой, по-видимому, прототип самоназвания тунгусов — эвенки.

Кто же такие были увани? Являлись ли они аборигенами Забайкалья — «финнами» Майнова или «юкагирами» Левина — или были пришельцами из иных районов? На этот счет у нас мало данных, но все же путем сопоставления различных известий, а также этнонимов и топонимов можно прийти к заключению, что увани представляли собой группу бывших кочевников-скотоводов, ушедшую в горнотаёжное Забайкалье из более южной, лесостепной местности. Вероятной причиной ухода уваней на север было давление на них со стороны более сильных соседей. На скотоводческое прошлое уваней указывает характер их оленеводства: в седьмом веке они еще не знали вьючно-верховой езды и запрягали оленей в телеги, какими пользовались многие скотоводы Центральной Азии.

Анализ этно- и топонимики приводит нас к предположению, что народом, от которого отделилась группа или племя увань, был народ хи, или си — также кумохи или кумоси.

Этноним увань в качестве топонима впервые встречается в хронике «Синь-Таншу», где довольно глухо говорится, что «у хребта Увань» остановился на жительство народ хи, представлявший собой отрасль этнического объединения дун-ху, «пораженного хуннами». Речь в источнике идет о третьем веке до нашей эры, но далее повествуется уже о событиях третьего века нашей эры.

Учитывая характер рассеянных хуннами племен дун-ху, можно думать, что хребет Увань находился неподалеку от гор Ухянь и Суаньби и составлял часть Большого Хинганского хребта. О положении хребта Увань на местности, может быть, свидетельствует река, известная сейчас под названием Хуваньэркухэ — это правый приток реки Нонни в ее нижнем течении. Здесь важно указать на то, что топонимы Ухуань и Сяньби стали служить обозначениями народов, которые жили возле этих хребтов. Поэтому мы с полным основанием можем предполагать, что и название хребта Увань стало позднее названием части народа хи.

Народ хи был по своему происхождению этнически неоднороден: он включал как дунхуские, так и хуннуские компоненты. Хи имели много общего с сяньби и киданями — народами объединения дун-ху, однако предок хисцев Юй-вынь Мохуай принадлежал к одному из родов южных хуннов. Язык кумохов «нарочито разнился от сяньбийского». В отличие от сяньбийской манеры заплетать волосы у мужчин, хи или кумохи «стригли волосы и оставляли их только на макушке вместо головного убора». Такая манера напоминает нам тунгусов-скотоводов Южного Забайкалья периода семнадцатого–восемнадцатого веков, что отмечал в своих трудах путешественник Петр Симон Паллас. Добавим также, что востоковед Василий Павлович Васильев считал весьма важным замечание исторической хроники «Ци-дань-го-чжи» — то есть «История киданей» — о том, что хисцы «ни по языку, ни по обычаям не сходствовали с киданями».

Существование хисцев во второй половине первого тысячелетия нашей эры было трудным и неустойчивым. Будучи, видимо, не очень многочисленными, они то вступали в союзы с более крупными соседями — такими как тюркоязычные тукюэ и уйгуры или монголоязычные кидани, — то попадали в вассальную зависимость от них. В период военно-политического господства киданей и чжурчжэней хисцы несли службу в их пограничных войсках.

Теперь вернемся еще раз к этнониму увань. Известно, что в период династии Юань-Вэй, в конце четвертого века, «хисцы сами себе приняли название Кучжэньхи», но при династии Суй, на рубеже шестого и седьмого веков, они «откинули Кучжэнь и назывались только Хи». Кучжэнь — по-видимому, название гор, возле которых обитали хи после их разгрома сяньбийцами в тридцатых годах четвертого века. Более чем вероятно, что этноним кумохи был образован по тому же принципу. Тюркское «кум» означает песок, поэтому, скорее всего, имелись в виду песчаные горы.

Рассуждая подобным образом, мы приходим к предположению, что хисцы, обитавшие в районе хребта Увань, могли называть себя увань-хи. Возможно, что это самоназвание они сохранили за собой и позднее, в горно-таёжном Забайкалье и Приамурье, в память о своей былой родине. Почти так же называют себя современные тунгусы-эвенки, делая ударение на последнем слоге.

Хисцы разводили лошадей и «черных овец», занимались охотой. Жили они в войлочных юртах. Перекочевки совершали на лошадях, запряженных в телеги. Цепью из телег они окружали в целях защиты юрты своих предводителей.

Имеющиеся данные позволяют считать, что увани были сравнительно небольшой группой или племенем хисцев. Гораздо более многочисленными были такие хиские группы, как мохэ и чжурчжэни — предки позднейших маньчжуров. Аймак Мохэфо существовал в составе народа хи еще в шестом веке. Чжурчжэни угадываются в хиском аймаке Жугэчжу, упоминаемом применительно к седьмому веку. В свете указанных фактов племена Увань, Мохэ и Чжурчжэнь можно рассматривать как братские по отношению к общему этническому стволу — народу хи. Соответственно и языки этих племен представляются диалектами языка хи.

Сообразно с предлагаемой этногенетической схемой тунгусы и маньчжуры классифицируются нами как образования второго порядка — на уровне двоюродного родства. Стало быть, тунгусский и маньчжурский языки должны рассматриваться как родственные, но не столь близкие по сравнению с языками уваней, мохэсцев и чжурчжэней. Более того, складывается впечатление, что тунгусский язык ближе к чжурчжэньскому, чем к маньчжурскому. К такому выводу нас приводят лингвистические материалы, опубликованные Михаилом Васильевичем Воробьевым. Вероятно, это объясняется более сложным этническим составом маньчжуров, на язык которых оказали влияние ассимилированные ими группы палеоазиатов Маньчжурии.

Иными словами, сложение тунгусского и маньчжурского языков совершалось не один из другого, а как бы параллельно друг другу на общей лингвистической основе. В этой связи уместно привести высказывание известного лингвиста Веры Ивановны Цинциус о характере отношений между обоими языками:

«Расхождения между языками маньчжурским и эвенкийским настолько значительны, что возможны заимствования из одного языка в другой, например, в области лексики... Однако общие моменты настолько характерны и, если так можно выразиться, органичны, что скорее можно говорить о двух путях развития этих, так или иначе тесно соприкасавшихся, языков, чем о совпадениях и массовых заимствованиях».

Легкая адаптация хисцев-уваней в условиях горно-таёжного Забайкалья и Приамурья представляется вполне естественной, так как они кочевали в горах и в более южных районах. Более существенным представляется вопрос: каким образом скотоводы — коневоды и овцеводы — сделались оленеводами? Поскольку никаких фактических данных на этот счет нет, можно высказать два предположения.

Во-первых, увани встретили в тайге Забайкалья аборигенов-оленеводов и в процессе общения с ними заимствовали у них оленеводство.
Во-вторых, будучи раньше горными скотоводами, увани-хисцы могли содержать в лесах Большого Хингана некоторое количество прирученных оленей в виде потомства диких важенок, то есть самок, а затем в лучших экологических условиях горно-таёжного Забайкалья развить эту новую отрасль хозяйства.

Несмотря на внешнюю парадоксальность второго предположения, оно представляется нам более реалистичным, нежели первое. Уже говорилось, что в седьмом веке забайкальские увани не знали вьючно-верхового способа передвижения на оленях и пользовались ими так, как ранее пользовались лошадьми — запрягали в телеги. Трудно представить себе, чтобы предшествовавшие уваням аборигены, занимавшиеся оленеводством, тоже не знали иного способа передвижения на оленях.

Похоже на то, что первое время увани сохраняли наряду с оленями в Забайкалье и лошадей, хотя трудности их содержания в условиях долгой и суровой зимы очевидны. Об этом могут свидетельствовать сказания верхнеамурских эвенков, согласно которым их предки встречались «на окраинах земли Кидан» с племенами, которые держали ради мяса оленей, а ради езды — лошадей. Судя по названию земли, речь идет о периоде господства киданей, то есть с девятьсот шестнадцатого по тысяча сто двадцать пятый год.

На существование у предков тунгусов коневодства указывает и ряд этнографических признаков, характерных для Забайкалья и Верхнего Приамурья. Глафира Макарьевна Василевич обнаружила у тамошних эвенков особого типа седло нэмэ, по форме напоминающее конское, с подпругой, оканчивавшейся пряжкой. В ряде записанных ею преданий герои ездят на лошадях. Наконец, предки верхнеамурских эвенков клали на могилу изображение лошади.

Несмотря на малую вероятность заимствования уванями оленеводства от забайкальских аборигенов, последние напоминают нам о своем былом существовании топонимикой. Исследователи отмечали, что названия многих больших рек Забайкалья и Приамурья, оканчивающиеся на «-м» — самая крупная среди них Витим, — не расшифровываются из тунгусских языков. Аналогичные гидронимы встречаются и в бассейне Енисея. Со своей стороны, укажем на их продолжение к западу от Енисея: Нарым, Надым, Муром и другие. Скорее всего, гидронимы этого типа имеют прауральское происхождение.

Можно думать, что общение уваней с аборигенами Забайкалья и Приамурья посредством взаимных браков и обмена культурными достижениями и положило начало этническому формированию тунгусов — эвенков и эвенов. Данный процесс не был, очевидно, строго локализован во времени и пространстве. Время от времени к уваням присоединялись новые выходцы с юга, причем не обязательно хиского происхождения. В период военно-политического усиления монголов, в двенадцатом–тринадцатом веках, миграции небольших скотоводческих групп в северную тайгу резко усилились. Насколько позволяют судить имеющиеся у нас данные, большинство таких групп имело тюркское происхождение, но среди них, несомненно, встречались и группы чжурчжэней и даже монголов.

Одной из известных тюркских групп были меркиты — восточные соседи, свойственники и яростные противники Чингисхана. Согласно монгольскому преданию о Чингисхане, «род Мерки», ведший распри с монголами, первоначально обитал на реках Орхон и Селенга. В тысяча сто девяносто седьмом или девяносто восьмом году союзник Чингисхана, вождь кераитов Онхан напал на меркитов и разбил их. Глава последних Токта-беги бежал с остатками племени в Баргуджин, то есть на Баргузин. В дальнейшем меркиты в союзе с найманами воевали против Чингисхана на Иртыше и были разгромлены, но какая-то часть меркитов, по-видимому, оставалась на Баргузине.

Посетивший в тринадцатом веке ставку монголов Марко Поло писал, что в долине Бангу — читай Баргузин — живут дикие охотники и скотоводы мекри. Они «занимаются скотоводством, много у них оленей; на оленях, скажу вам, они ездят». Этноним «мерки» или меркит нередко встречается в формах мекри и бекри, а также бекирин. Часть меркитов именовалась увас-меркитами, о чем упоминает «Сокровенное сказание». Варианты «бекри» и «увас» мы находим у тунгусов восточного побережья Байкала, у которых в семнадцатом–восемнадцатом веках существовал Вакарайский, или Увакасильский, род, включавший как коневодов, так и скотоводов. В тысяча шестьсот девяносто седьмом году коневоды насчитывали тридцать плательщиков ясака, а оленеводы — восемь, то есть соответственно около ста пятидесяти и тридцати пяти человек всего населения. В преданиях витимских эвенков-оленеводов отражены их сражения с «вокороями», у которых имелись пешие и конные отряды. Конные вакарайцы, вооруженные железными пиками, защищали свои лица железными масками.

В двенадцатом–тринадцатом веках и позже в составе монголов находились некие джалаиры, подчиненные роду Чингисхана еще при детях его прадеда в седьмом колене — Дутумина. Историк Рашид-ад-Дин писал, что по своему происхождению джалаиры не считались монголами, как не считались ими татары, меркиты, тумэты и некоторые другие племена и народы.

Вероятно, более древним фонетическим вариантом этнонима «джалаир» является Иологэ. Применительно к седьмому веку Никита Яковлевич Бичурин писал, что «Иологэ есть родовое прозвание Дома уйгуров». В середине восьмого века, кроме Иологэ, в составе уйгуров упоминались также роды Мокэсигйе, Хувыньса и другие, всего девять названий. Мы знаем, что в то время в зависимости от уйгуров находились отдельные киданьские и хиские группы. Род Хувыньсо — несомненно, хиская группа увань либо ее часть, а Мокэсигйе — какая-то мохэская группа. Может быть, и род Иологэ имел хиское происхождение? У тунгусов роду Иологэ соответствует род Иологир.

Начало проникновения джалаиров-иологиров на север Сибири можно связывать с событиями тринадцатого века, когда, согласно «Сокровенному сказанию», «джалаирский хан Чжебке с испугу перед Чингисханом бежал в страну Баргузинскую». Оттуда джалаиры, по-видимому, проникли в бассейн Нижней Тунгуски, где в начале семнадцатого века они были известны русским под названием рода Елигин. Заметим также, что ветвь джалаиров Куркин коррелирует с тунгусским родом Куркагир, а ветвь Кумгаут — с тунгусским родом Кумкагир. Первый из этих двух родов жил в семнадцатом веке на Ангаре, а второй — на юго-западном побережье Байкала.

Один из наиболее широко расселенных в Сибири тунгусских родов Баягир, вероятно, ведет свое начало от уже известного нам народа байегу или байырку, который был генетически связан с уйгурами. К приходу русских тунгусы-баягиры были представлены как скотоводами, так и оленеводами. Первые кочевали преимущественно между реками Шилка и Аргунь, а вторые упоминались и на Нижней Тунгуске, и на Вилюе, и на Алдане под именем буяксир, и на Охотском побережье как бояшинский род.

С древними тюрками или, точнее, с их предками связан, как мы думаем, тунгусский род Дуликагир — также известный как дулигат или дулар. К этому роду принадлежал знаменитый Гантимур, потомки которого до революции считались родоначальниками забайкальских конных тунгусов. Этноним Дуликагир, очевидно, образован от эвенкийского «дулин» — середина. Это слово имеется также в маньчжурском и тюркских языках. Этноним дулу известен со второго века нашей эры в составе той части северных хуннов, которая после поражения, понесенного от сяньби, откочевала на запад. В конце девятнадцатого века киргизы-дулаты числились в составе среднеазиатской Большой орды, образуя в ней самое крупное подразделение — сорок тысяч кибиток.

Несомненно, тюркское происхождение имеет находившийся в составе тунгусов-скотоводов Южного Забайкалья Сартольский род — «шародувы» русских источников семнадцатого века. Сартолы встречались также среди селенгинских бурят. В бурятском предании о сартолах последние возводятся к «татарско-бухарскому племени». В монгольском языке «сартуул» означает узбек.

Тюркские корни можно приписывать Узонскому роду забайкальских тунгусов-скотоводов. К такому мнению склоняются и бурятские исследователи.

Аналогичное происхождение имел, можно думать, и Каранутский род тунгусов Южного Прибайкалья. Подобно сартолам, карануты встречались и среди бурят под названием Шаранутского рода. По нашему мнению, карануты являются потомками древнего тюркоязычного населения долины реки Баргузин — страны Баргуджин. На это указывает возможность совмещения ийских «корчунов» на левобережье Ангары в семнадцатом веке с каранутами. В свою очередь, ийские и другие корчуны русских источников того времени — это монголизированные баргузинские тюрки, вроде меркитов и более поздних баргутов. Достаточно указать на то, что эвенки Северного Байкала называют соседствовавших с ними в прошлом баргутов корчин.

Здесь же стоит упомянуть о Хатагинских тунгусо-якутских родах Северной Сибири. К приходу русских хатагины обитали на Среднем Алдане, где в тысяча шестьсот тридцать четвертом–тридцать пятом годах была обложена ясаком Каталинская землица, включавшая тунгусских и брацких людей. Под брацкими людьми в данном случае имелась в виду небольшая группа дауров. Позднее хатагины мигрировали с Алдана в низовья Лены, где в восемнадцатом — начале девятнадцатого века числилось несколько административных Хатагинских или Хатылинских родов, то есть наслегов. Члены этих родов, занимавшиеся охотой, оленеводством и рыболовством, сейчас составляют значительную часть так называемых северных якутов-оленеводов, то есть ассимилированных якутами тунгусов.

О происхождении хатагинов имеются следующие данные. В монгольском фольклоре среди предков Чингисхана упоминается внучка Юлдусхана по имени Аланка, которая якобы родила от некоего духа трех близнецов. Один из них носил имя Бокум-Катагун или Буху-Хатагин, и от него пошла генеалогическая линия катагунов в монгольском народе.

Все же, несмотря на как будто очевидную генетическую связь хатагинов с монголами, мы предполагаем у них тюркское происхождение. Подобно джалаирам, хатагины были только покорены и ассимилированы монголами, но не являлись таковыми по происхождению. Основанием для такого суждения служит предание, записанное академиком Алексеем Павловичем Окладниковым на Нижней Лене. Согласно этому преданию, среди тамошних туматов был человек по имени Катышн. В данном имени следует, очевидно, усматривать этноним Хатагин, а туматы, как мы знаем, — это бывшие баргузинские тюрки. Представляется маловероятным, чтобы тюрки-туматы стали терпеть в своей среде отпрыска хатагинов, если бы считали последних монголами.

Группы монгольского происхождения вливались в состав тунгусов главным образом уже после ухода основной массы монголов, предводительствуемых Чингисханом, на запад. Исключение составляет, по-видимому, только Чильчагирский род оленных тунгусов Северного Забайкалья. Предок чильчагиров — Бочкин-Чалчи, от которого пошла линия чалчутов у монголов, назван в числе самых первых монгольских родоначальников.

Более поздние монгольские группы в составе тунгусов образуют в Южном Прибайкалье и Забайкалье ряд Мунгальских родов, а также роды Ангутский, Гальдегир, Гучитский, Тукчинский, Тумандинский, Тыртеевский, Улят, Чипчинут, Чонголир и другие. Аналогичное происхождение имеют два рода Монго у западных и восточных тунгусов-оленеводов.

Период напряженного взаимодействия тунгусов с монголами Чингисхана и его преемников отражен, как нам кажется, в тунгусских преданиях о манги. Это было сильное племя конных охотников, с которыми забайкальские эвенки-оленеводы остерегались вступать в открытые сражения и пытались бороться с помощью хитрости. Сообщается также, что всюду, где манги встречались с эвенками, они пытались выкрасть их женщин или жениться на сестрах эвенков. С учетом вновь приведенных известий очевидна необходимость несколько расширить очерченный нами выше ареал формирования тунгусов, включив в него лесостепи юго-запада — где кочевали тунгусы-скотоводы — и верховья Алдана и Зеи.

В верховьях Зеи существуют места, характер которых полностью соответствует тому, что мы знаем о земле древних оленеводов Забайкалья из хроник седьмого века. Для иллюстрации приведем характеристику, извлеченную нами из дневника участника студенческой этнографической экспедиции к истокам Зеи в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году: «На земле не встретишь ни травинки — все покрыто мхом; мох растет и на лиственницах, свешиваясь хлопьями».

Начало исхода тунгусов из Забайкалья и Приамурья на север и освоение ими других регионов Сибири мы приурочиваем к двенадцатому — началу тринадцатого века.

В анонимной рукописи, обнаруженной в академических архивах, сообщается, что, по преданиям тунгусов, они «странствовать начали в лесах по причине вшествия из монгольской степи к ним войск китайских, удалились к северу и укрывались от преследования в горах лесистых, кочуя беспрестанно в отдаленнейших, только им проходимых местах». Далее говорится, что «по причине часто многолюдных нападений» на них некоторая часть тунгусов откочевала даже к Ледовитому морю; через такие долговременные походы они привыкли доставать себе пищи с великими трудами от звероловства. Под китайскими войсками здесь, очевидно, разумеются войска чжурчжэней, которые после сокрушения господства киданей в тысяча сто支двадцать пятом году стремились подчинить себе родственные, но независимые племена Левобережного Приамурья. К этому времени, надо думать, тунгусы уже овладели вьючно-верховым способом передвижения на оленях.

Среди первых тунгусов, вышедших в северные области Восточной Сибири, мы встречаем представителей родов Баягир, Вакарай, Иологир, Калтагир, Киндигир, Чильчагир, Шамагир и других. Вероятно, именно эти тунгусы принесли с собой древнейший алтайский гидроним Катанга или Хатанга, обозначив им целый ряд рек Восточной Сибири. Под названием Катанга у эвенков известны Ангара и обе Тунгуски — Нижняя и Подкаменная. Название Хатанга носит крупная река Таймырского полуострова. В тюрко-монгольском мире тот же гидроним встречается на Алтае в форме Катунь и в Южной Монголии как Хатунь-гол.

Одним из важных этапов расселения тунгусов по Северной Сибири был Вилюй с его обилием рыбы и зверя. С Вилюя тунгусы вышли на верховья Нижней Тунгуски и Оленёка.

Из Северо-Западного Забайкалья значительная группа тунгусов попала на Охотское побережье. Источники девятнадцатого века сохранили свидетельства тунгусов Удского острога о том, что их предки пришли туда «из далекой страны», спустившись вниз по течению Лены. Добравшись до устья Олёкмы, они через пустоши и горные реки пробрались на Алдан, а оттуда — на берег Охотского моря. Аналогичное предание охотских ламутов о приходе их предков с Байкала слышали исследователи и в середине девятнадцатого века.

Довольно рано тунгусы проникли и в тундру Северо-Восточной Якутии. Освоение ими этого региона мы в первую очередь связываем с забайкальскими вакараями — потомками меркитов. Следы вакараев встречаются на весьма обширном пространстве Северной Сибири. В бассейне Нижнего Енисея напоминанием о них служит гидроним Вакарай — название верхнего притока реки Большая Хета. На Алазее данному тунгусскому этнониму соответствует юкагирский этноним «Вагарил».

Следы пребывания вакараев на Чукотке закреплены в названиях рек Вакривай — приток реки Амгуэма — и Чаван-Вагорин, которая впадает в Ледовитый океан к северо-востоку от Амгуэмы. Оба гидронима были обнаружены в дневниковых записях исследователей конца восемнадцатого века. Источники упоминают также о протоке Вакариной, соединяющей Анадырь с его правым притоком Майном. В древности там было жилое место, но к концу девятнадцатого века от него и следов не осталось. Вероятно, с Анадыря часть вакараев переселилась далеко на юг, в бассейн реки Амгунь, где они в начале двадцатого века были зафиксированы в составе негидальцев под названием вакасилов или вакагилов.

Активное участие в освоении высоких широт к востоку от Лены принимали и другие тунгусские выходцы из Северного Забайкалья. Интересное предание об этом было записано на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Поскольку этноним «тунгусы» на северо-востоке Сибири почти неизвестен, речь в этой легенде идет о ламутах.

«Далеко-далеко на юге жило много народу, были они все одинаковой веры, языка и национальности», — говорится в легенде. Среди этих людей были непоседы, которые не хотели и не могли жить на одном месте. Одним из таких людей был охотник Чельчикян. Он часто отлучался из дома, и однажды с ним случилось несчастье: в течение двадцати семи суток Чельчикян ничего не смог промыслить и голодал. После этого он решил навсегда покинуть родные места и в ознаменование своего решения принес в жертву лучшего быка из оленьего стада своего народа. На душе быка он запечатлел завещание соотечественникам и проклял прежний оседлый образ жизни. Съев сердце быка, он ушел на север и после долгого путешествия достиг реки Алазея. Там к нему присоединились другие ламуты...

Имя Чельчикян, вероятно, представляет собой производное от этнонима Чильчагир. Помимо этого, приведенная легенда интересна тем, что рисует два важных аспекта существования древних тунгусов до начала их расселения из Забайкалья. Это были охотники-оленеводы, которые, как можно понять, уже начали испытывать затруднения, связанные с оскудением охотничьей фауны вследствие ее интенсивного промысла. Их «оседлый образ жизни» надо, конечно, понимать как гиперболу, изображающую прежнее существование чильчагиров в одном и том же определенном районе с ограниченным радиусом перекочевок. Содержащийся в легенде намек на истощение охотничьей фауны может указывать на возросшую численность населения, которое уже не могло прокормиться охотой, не выходя за пределы своего первоначального ареала. Таким образом, к чисто внешней причине исхода тунгусов из Забайкалья добавляется не менее важная внутренняя причина — потребность в освоении новых промысловых районов. Достоверность данной легенды доказывается существованием реки Чельчи в системе Олёкмы и реки Чельчикан в системе Колымы, низовья которой расположены неподалеку от Алазеи.

Можно думать, что в группе тунгусов, ушедшей вслед за Чельчикяном на север, были не только чильчагиры, но и киндигиры. На это указывает предание, записанное в двадцатых годах прошлого века от северобайкальской тунгуски-шаманки. В предании повествуется о приходе местных тунгусов с далекого севера: триста лет назад они жили на большой реке, впадающей в холодное море. У них было много мужчин, в том числе искусный охотник Кындыгир, но мало женщин. Он отправился на охоту и пропадал девять месяцев. Когда он вернулся, то рассказал, что был в южной стороне, у большого ламу — то есть моря или озера, — где много рыбы. Там он встретил узкоглазых людей с длинными косами, называвших себя баргу, то есть баргутами. Они одевались в одежды из тканей, украшали седла белым железом — серебром, и у них было много женщин. Прошло пять лун, и вот Кындыгир с братьями, которых звали Чэлчэгыр и Самайгыр, собрали желающих переселиться на ламу. Придя туда, на реку Холодную, приток Верхней Ангары, тунгусы остановились. Потерпев поражение от напавших на них баргутов, братья разделились: люди Чэлчэгыра пошли вверх по большой реке Верхней Ангаре, люди Самайгыра поселились на берегу ламу, а люди Кындыгира остались на месте. Тунгусы начали торговать с баргутами. Потом пришли русские.

Тут изображено поселение на Северном Байкале и Верхней Ангаре сразу трех местных родов — Киндигир, Чильчагир и Шамагир. Описанные события произошли либо в конце шестнадцатого, либо в начале семнадцатого веков. Они свидетельствуют о том, что к началу семнадцатого века тунгусы уже не только побывали на Крайнем Севере — в частности, на Индигирке, название которой почти буквально совпадает с этнонимом Киндигир, — но многие из них уже успели вернуться обратно.

Весьма поздно тунгусы подошли к Енисею. В самом начале семнадцатого века они упоминались русскими преимущественно в верхнем и среднем течении Ангары, Подкаменной и Нижней Тунгусок. Вместе с тем ряд косвенных данных позволяет считать, что отдельные группы тунгусов еще до прихода русских обосновались на левобережье Енисея среди остяков, в которых в данном случае следует видеть селькупов. Смешанную тунгусо-селькупскую группу представляла собой, в частности, Пумпокольская волость семнадцатого века во главе с князцом Урнуком, существовавшая в верховьях рек Кемь и Кеть. Мы судим об этом по самому названию указанной волости, в основе которого лежит селькупский термин помпэк — «тунгус».

Возвращаясь к легенде о переселении Чельчикяна на Алазею, уместно задать вопрос: что заставляло тунгусов двигаться из Забайкалья непосредственно к Ледовитому океану? В легенде, по-видимому, отразились два этапа расселения тунгусов по Сибири: первый, происходивший до прихода якутов, и второй — после их прихода. Мы полагаем, что на первом этапе тунгусы, выйдя из Забайкалья и Приамурья, сосредоточились неподалеку от этих регионов в южных районах Якутии, распространяясь к северу, может быть, до низовий Алдана и Вилюя. Но появление на Средней Лене большой массы якутов заставило тунгусов отойти от нее, оставив эту область якутам.

Первый выход якутов на Среднюю Лену можно датировать началом двенадцатого века. Согласно бурятским преданиям, иркутские и забайкальские буряты вышли из Монголии, теснимые какой-то бродячей ордой ниуча — то есть чжурчжэнями. На севере, в стране некоего Аган-цаганхана, буряты встретились с якутами и потеснили их, в свою очередь, на север. Однако массовое переселение якутов на Среднюю Лену происходило, можно думать, в тринадцатом–четырнадцатом веках. Вот тогда-то тунгусы и оказались в более высоких широтах Восточной Сибири. В процессе продвижения по просторам Сибири тунгусы сталкивались с племенами ее аборигенов. С одними они воевали, с другими у них устанавливались добрососедские отношения.

Вот продолжение отредактированной версии текста, подготовленное для записи аудиокниги.

Из этого фрагмента также удалены все академические шифры, списки авторов через точку с запятой, ссылки на страницы и громоздкие сноски. Числительные и названия веков переведены в текстовую форму для плавного и выразительного чтения вслух.

Но тех и других они в конечном счете ассимилировали, так как в эвенкихских преданиях даже враждебные племена говорят либо по-эвенкийски, либо на языке, понятном эвенкам. В эвенкийском фольклоре племенам аборигенов приписываются отталкивающие и фантастические черты «полулюдей-получертей», занимающихся каннибализмом.

Наиболее южными из аборигенов были, по-видимому, так называемые мекачун, обитавшие в лесах Северного Байкала. Сказитель-эвенк из рода Киндигир Марков рассказывал исследователям в тысяча девятьсот шестдесят первом году:

«Одни мекачуны были на нас похожи, другие были с одной рукой и ногой; этих называли калтачи, они жили по реке Холодной в утесах... У мекачунов лицо было лохматое, в бороде. У них были каменные топоры и ножи. Жили они в деревянных балаганах. Одевались в звериные шкуры, как эвенки. Оленей у них не было. Язык мекачунов и эвенков был немного разный...»

Мекачуны еще жили на Байкале, когда туда пришли русские. После этого мекачуны, по одним сообщениям, ушли на восток — к Сахалину, по другим — на запад, но тоже к морю. Время, в течение которого мекачуны были соседями эвенков на Северном Байкале, сказители определяли периодом в пятьсот–шестьсот лет.

Этноним «калтачи» имеет связь с эвенкийским словом «калтаку» — то есть расколотый, расщепленный. Именно в таком виде рисовались тунгусам однорукие и одноногие мекачуны. От того же термина образован и эвенкийский родовой этноним Калтагир, упоминавшийся нами выше.

В верховьях Нижней Тунгуски до тунгусов обитали аборигены, которые в отличие от них ели сырую рыбу и собачье мясо, а ради забавы снимали чулком шкуру с живых диких оленей. Исследователи указывают эвенкийское обозначение этих аборигенов: «чури», что значит карлик. Известны и другие названия — чулурэ или чулурэ-сэлэргун. В термине «сэлэргун» угадывается основа «сэлэ» — металл, железо. Отсюда следует, что «карлики» были знакомы с металлургией.

К той же группе принадлежит этноним «чулугды». В эвенкийском фольклоре аборигены-чулугды рисуются подобно мекачунам: это люди с одной половиной тела и к тому же покрытые шерстью. Оседлые рыболовы, они живут по берегам рек и озер. Оленей у них нет, и обращаться с ними они не умеют, но женщины-чулугды, несмотря на это, охотно выходят замуж за тунгусов.

Согласно рассказам ангарских тунгусов, записанным в семнадцатом веке ясачной администрацией, «чюлюгдеи» являлись вполне реальными обитателями тайги, прилегающей к среднему течению Ангары. Они будто бы жили в ямах, от которых пахло горелым железом. Они были маленького роста — среднему человеку по грудь, но поперек толсты. Название Челюгды в начале двадцатого века носила одна из русских деревень, расположенных недалеко от железнодорожной станции Тайшет. С «чюлюгдеями» довольно надежно совмещаются асаны и котты, остатки которых встречались на Средней Ангаре и к югу от нее в семнадцатом–восемнадцатом веках. Подобно родственным им кетам, асаны и котты славились как искусные кузнецы.

На широком пространстве от Алдана и Зеи на востоке до Енисея на западе среди тунгусов и современных долган бытуют легенды о чангитах. Чангит, по рассказам эвенков, — это такой же человек, как и эвенки, но язык у него другой. У них нет ни оленей, ни хозяйства. Они бродят по тайге, берут с эвенкихских лабазов муку, одежду, иногда убивают оленей. Мужчины их ходят по тайге, а женщины с детьми живут около болот.

Термин «чангит» представлял собой собирательное обозначение врагов у тунгусов. Происхождение данного термина явно связано с территорией расселения кетоязычных племен к западу от Байкала. Аналогию ему исследователи находили в коттском языке, в котором оно употреблялось в значении «гость».

В восточной половине этнического ареала тунгусов предшествующие им аборигены именуются преимущественно терминами «булэн» и «хучана».

Предания о булэнах распространены среди тунгусов на пространстве от междуречья Яны и Лены на северо-западе до Охотского побережья и Сахалина на юго-востоке. По этим преданиям, булэны появлялись среди тунгусов только летом. На голое тело они будто бы натягивали сырую шкуру оленя или горного барана, причем шкура как бы прирастала к их телу. У булэнов были длинные волосы и широкие лица, вымазанные черной смолой. Булэны угоняли тунгусских оленей, похищали женщин, бросали в чумы камни и свистели, пугая тунгусов. Сахалинские эвенки добавляют, что у булэнов был поперек лица шрам — татуировка. Аналогичные предания были записаны этнографами и у эвенов. Термин «булэн» служит у части эвенов обозначением юкагиров. То же слово в форме множественного числа — булэсэл или булэшэл — прилагалось эвенками к тунгусоязычному населению, обитавшему в первой половине семнадцатого века на Нижней Тунгуске; это «буляши» русских источников.

В эвенкийском и эвенском филологических пластах глаголы с этой основой означают «враждовать», «воевать» или «охотиться». Соответственно существительное «булэн» означает «враг». Одновременно в эвенкийском «булэ» значит болото или трясина, а производные от него слова переводятся как «завязнуть» или «бродяжничать, ходить по болотам». Вероятно, таково было первоначальное, основное значение термина «булэ» и всех родственных ему слов.

Рассказы эвенов и эвенков о хучана во многом перекликаются с рассказами о булэнах. Наряду с «хучана» или «сучана» исследователям приходилось также слышать термины «хучуку» и «чучуку». Старики рассказывали, что раньше на материке встречались какие-то племена — люди со швом на лбу (это, наверно, татуировка), и эти люди преследовали эвенков. Они владели луком и стрелой, а наконечники стрел были костяные. Их тунгусы называли «чучуку», а убивать боялись из-за того, что их считали чертями. Если кто убивал чучуку, то он вскоре сходил с ума или умирал.

В преданиях якутов эти племена известны под названием «чучуна». Согласно фольклорным записям, «чучуна-человек» живет охотой на диких оленей и ест сырое мясо. Одевается, натягивая на себя шкуру дикого оленя. Лицо у чучуны черное, в нем нельзя разобрать ни носа, ни глаз, голос хриплый, трескучий. Чучуна живет в норе, наподобие медведя. Вооруженный простым луком и пальмой — особым длинным ножом на древке, — он бродит один и очень быстро бегает. Завидев людей, убегает, а на время зимы исчезает.

Ключом к объяснению термина «хучана» служит эвенкийский глагол «сучуми» или «хучуми» — то есть кольнуть в бок или ткнуть пальцем. В эвенском языке соответствующее слово означает «заколоть».

Якутский фольклор донес до нас и некоторые детали взаимоотношений тунгусов с аборигенами Вилюя. По якутским преданиям, на Вилюе в период появления там тунгусов жил шитолицый народ дьирикинэй, носивший ровдужные шубы и шапки, окрашенные красной охрой. Дьирикинэи имели оленей, вели кочевой образ жизни и существовали охотой. Из числа тунгусов упоминаются представители рода Сологон, кочевавшие вместе с дьирикинэями, и рода Нюрмаган — это «ньырбагаты» якутских преданий и «мургаты» русских ясачных книг семнадцатого века.

Дьирикинэи довольно надежно совмещаются с туматами, поскольку из фольклора известно, что ньырбагаты ушли с Вилюя из-за нападений носившего наименование туматов народа с шитыми, то есть татуированными лицами. Вероятно, якутское «дьирикинэй» представляет собой искаженное эвенкийское «ирки» или «иркин» — дикий олень. Так тунгусы могли называть встреченных на Вилюе аборигенов, с которыми они воевали.

Интересные сведения о туматах привели якутские рассказчики участникам Якутской экспедиции Академии наук в двадцатых годах прошлого века. Согласно собранным сообщениям, туматы или «тумат-омуки» обитали в Вилюйском и отчасти в Олёкминском округах. Они занимались охотой и рыболовством, жили в земляных урасах — очевидно, в жилищах типа тунгусского голомо — и постоянно перекочевывали с места на место. Оружием туматам служили луки и стрелы с железными наконечниками, а также пальмы. Их одежда была сшита из звериных шкур, украшена кистями из оленьего волоса и расшита разноцветным бисером.

Судя по упоминанию о бисере, данное сообщение рисует культуру туматов в период уже после прихода русских, которые и принесли с собой бисер, но в данном случае это не имеет большого значения. Тут важно иметь в виду следующее. Поскольку туматы поселились на Вилюе не ранее первой половины тринадцатого века, можно думать, что тунгусы оказались там раньше их. Однако до прихода туматов тунгусы вряд ли сумели ассимилировать местных аборигенов — скорее всего, прауральцев, — и те, конечно, в первую очередь сблитились с безоленными туматами, образовав с ними контактную группу. Лишь позднее тунгусы растворили в себе часть этого смешанного населения. Результатом данного процесса было образование у вилюйских тунгусов ряда родов сложного происхождения. К их числу относятся Долган, Нюрмаган и Сологон, названия которых оформлены нетипичным для тунгусских родовых этнонимов суффиксом «-ган» или «-гон», означающим принадлежность к определенной местности.

Можно предполагать, что встреченные тунгусами аборигены — за исключением туматов и асано-коттских племен — являлись непосредственными потомками того неолитического населения Восточной Сибири, которое обитало там с древних времен. Археологические материалы свидетельствуют об известном единообразии культуры этих аборигенов, для которых были характерны: рыболовство как основное занятие с применением костяных гарпунов; изготовление из глины остро- или круглодонных горшков, украшенных орнаментом в виде вафельной сетки; и погребения с присутствием красной охры. Вероятно, они вели оседлый либо полуоседлый образ жизни, а их поселки располагались возле рыбных рек и озер, то есть в низменной местности, которую тунгусы именовали «булэ». Единственным домашним животным этих аборигенов была собака, мясо которой употреблялось ими в пищу. И мясо, и рыба обыкновенно поедались в сыром виде, несмотря на умение добывать огонь.

Это была культура, совершенно не похожая на традиционную культуру тунгусов. Как отмечали исследователи, аборигены Северной Сибири резко отличались от древних тунгусов, которые убивали рыбу острием палки или остроги, сырою её не ели, собак на мясо не били, а с убитых зверей снимали шкуру не чулком, а разрезая ее вдоль живота.

Следует сказать и о татуировке лица. Среди зарисовок, сделанных во время знаменитого путешествия доктора Даниила Готлиба Мессершмидта по Нижней Тунгуске, имеется портрет татуированного тунгуса — обитателя средней части реки, ниже современного поселка Тура. Судя по портрету, татуировка покрывала все лицо, кроме носа. Лицо обрамляют семь отдельных фрагментов рисунка: один — на лбу над глазами, два — на висках, два — на щеках и два — на подбородке. В первых пяти фрагментах содержатся по две параллельные линии, а в двух последних на подбородке — по одной, с ответвляющимися от них поперечными черточками. Такой узор напоминает ряд швов.

В фольклоре северных якутов-оленеводов, живущих к западу от Нижней Лены, упоминаются племена, украшавшие свои лица прошитыми швами. Хотя они нередко именовались «тунгусами», сами тунгусские герои называли их чужеплеменниками. У одних племен были наколоты на лице простые швы, у других — сложные, в виде оленьих рогов. Племена с «рогами» обычно аттестовывались рассказчиками как враги, тогда как с обладателями простых швов предки рассказчиков поддерживали мирные отношения. В этих предках можно видеть древних тунгусов, которые, придя на Вилюй и в низовья Лены, вступили в контакт с местными аборигенами и образовали с ними ряд этнически смешанных групп. При этом обладатели простых швов были, по-видимому, более отунгушенными, чем обладатели оленьих рогов. Последние отличались особой свирепостью; их язык, насколько можно понять, был не тунгусский.

В семнадцатом–восемнадцатом веках татуировка лица была более всего распространена у тунгусов правобережной части бассейна Енисея, к северу от Ангары, на Вилюе и пространстве, расположенном к северу от него. Это как раз та область, где происходили наиболее интенсивные процессы взаимодействия тунгусов с предшествовавшими им аборигенами и где в настоящее время локализован катангский антропологический тип. Данный тип отличается от байкальского меньшей высотой лица — при сохранении монголоидной скуластости — и более выступающим носом. К катангскому типу антропологи относили и древний череп из неолитической стоянки Туойхая на Верхнем Вилюе, открытой в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году геологом Вязовым и впоследствии изученной археологами. Отсюда следует, что древний ареал распространения носителей катангского типа был значительно шире того ареала, который отводили для него ранние исследователи, и захватывал верховья Вилюя, а может быть, и весь бассейн этой реки.

Итак, тунгусы — народ весьма сложной судьбы. Появившись первоначально в горно-таёжном Забайкалье и Приамурье на основе мигрировавшей туда с юга группы горных лесостепных скотоводов увань, тунгусы в процессе своего расселения по Сибири ассимилировали многие племена ее более ранних насельников, а также переплавили в себе отдельные тюркские и монгольские группы, оторвавшиеся от своих этнических массивов на юге и западе. Исторический период существования тунгусов, на наш взгляд, не превышает полутора тысяч лет.

Отмеченные выше особенности этнического формирования тунгусов достаточно хорошо объясняют наличие у них трех антропологических типов: центральноазиатского, байкальского и катангского, а также существование в недавнем прошлом трех различных культурных групп населения: оленеводов, скотоводов и «пеших» рыболовов.

Изложенная концепция этногенеза тунгусов находит поддержку в палеолингвистических разработках, принадлежащих профессору Владиславу Людвиговичу Котвичу и Глафире Макарьевне Василевич.

На основании анализа числительных в алтайских языках Котвич пришел к выводу, что первоначально «тунгусы», включая предков маньчжуров, образовывали компактное целое, но впоследствии сблизились с монголами, что отразилось на усвоении тунгусами ряда монгольских числительных, названий оттенков цвета и так далее.

Глафира Василевич выделяла в эвенкиском языке несколько пластов. Наиболее древний, алтайский пласт состоит, по ее мнению, из тунгусо-монголо-тюркского, тунгусо-тюркского и тунгусо-монгольского слоев. Первый слой можно условно связывать с периодом существования тунгусских прапредков в составе этнических конгломератов хунну и дун-ху; второй слой, вероятно, отражает период существования народа хи; третий слой нетрудно отнести к периоду взаимоотношений тунгусов с монголами. Длительность и вместе с тем очевидная молодость этого слоя определяют большой удельный вес монгольских заимствований в тунгусском языке. Формирование многочисленных тунгусских диалектов Василевич справедливо рассматривала как результат взаимодействия древних тунгусов с иноязычными племенами Сибири.

Ко времени широкого расселения тунгусов по Сибири у них должны были сложиться все основные признаки их этнографического комплекса: облегающая распашная одежда в сочетании с нагрудником, переносный конический чум, легкая каркасная лодка — как кожаная, так и берестяная, — верховое и вьючное оленьи седла, вьючные сумы, детская колыбель, которую можно привьючивать к седлу, активная охота с ограниченным применением самоловов, добыча рыбы с помощью остроги и лука, а также специфические особенности шаманства и анимистического мировоззрения.

В заключение кратко остановимся на вопросах происхождения тунгусов-скотоводов, ламутов и пеших тунгусов.

К приходу русских тунгусы-скотоводы заселяли почти все южные районы этнического ареала тунгусов. Общая численность скотоводческих групп достигала в первой половине семнадцатого века семнадцати тысяч человек и тем самым составляла немногим меньше сорока процентов численности всего тунгусского населения Сибири. Наиболее типичными скотоводами были тунгусы Южного Забайкалья, насчитывавшие около семи тысяч человек. Данная этнографическая группа тунгусов к концу девятнадцатого — началу двадцатого века почти полностью слилась с местными русскими и бурятами.

Имеющиеся данные указывают на оленеводческое прошлое большинства тунгусов-скотоводов. О едином происхождении оленных и конных тунгусов исследователям приходилось слышать от многих информаторов-эвенков, среди которых были как оленеводы, так и скотоводы. Почти все они утверждают, что к коневодству тунгусы переходили вследствие утраты оленей. Переход обезоленивших тунгусов к скотоводству происходил под влиянием их культурных контактов с такими земледельцами и скотоводами Приамурья, Забайкалья и Приуралья, как дючеры, дауры, монголы и буряты.

Ламутов, или теперешних эвенов, мы рассматриваем как особую ветвь тунгусов, чьи антропологические, лингвистические и этнографические особенности обусловлены их развитием на северо-востоке Сибири. Формирование указанных особенностей объясняется поглощением ламутами в процессе их расселения по Северо-Восточной Якутии, Чукотке и Камчатке части пеших коряков и большинства юкагиров. Внешним выражением данного процесса служит рост численности ламутов с трех с половиной тысяч человек в семнадцатом веке до двенадцати тысяч в тысяча девятьсот семидесятом году. Вместе с тем показательно, что сами эвенки и эвены не относятся друг к другу как к особым народам.

Пешие тунгусы занимали в семнадцатом веке полосу Охотского побережья приблизительно от устья реки Улья на юго-западe до устья реки Ола на северо-востоке. К приходу русских они насчитывали около четырех тысяч трехсот человек.

В науке существовало мнение, что тунгусы начали заселять Северную Сибирь с Амура на стадии безоленных лыжных охотников. Достигнув Охотского побережья, они нашли там палеоазиатов в лице еще более отсталых гиляков и коряков. В результате взаимодействия пришельцев с палеоазиатами и сформировались пешие тунгусы — тунгусоязычная контактная группа с палеоазиатской культурой: землянками, ездовым собаководством, жертвоприношением собак и так далее. С Амура тунгусы якобы принесли на Охотское побережье лыжи, наземные жилища, крытые рыбьей кожей и берестой, берестяные и долбленые лодки.

Однако эта точка зрения не находит опоры в действительных фактах истории пеших тунгусов. Еще Яков Линденау, которому принадлежит первое обстоятельное описание пеших тунгусов, составленное в тысяча семьсот сорок втором году, со слов своих информаторов писал, что они были в недавнем прошлом оленеводами. Переход части охотских тунгусов-оленеводов к рыболовству и оседлому образу жизни объясняется, с одной стороны, их многосторонними контактами с оседлыми коряками, обитавшими в указанной полосе побережья до прихода тунгусов, а с другой стороны — колоссальными рыбными богатствами края.

Перейдем к главе третьей: Проблемы этногенеза тунгусоязычных народов Нижнего Амура и Сахалина.

Этногенезу тунгусоязычных народов Нижнего Амура и Сахалина посвящена обширная литература, хотя специальных работ на эту тему мало: те или иные высказывания, гипотезы и предположения публиковались в общих трудах по этнографии, истории и языкам этих народов.

Некоторые авторы высказывали предположения о том, что культура тунгусоязычных народов Нижнего Амура — особенно нанайцев и ульчей, живущих несколько в стороне от орочей и удэгейцев, — сформировалась на основе аборигенного пласта, на который наслоились более поздние этнические элементы, приходившие из разных мест и оседавшие на Нижнем Амуре. Такой же вывод можно сделать на основании исследований специфического орнамента нанайцев и ульчей.

Вопрос об аборигенном пласте, однако, оставался малоразработанным. Одни исследователи считали, что аборигенами на Нижнем Амуре были исключительно нивхи. Другие этнографы, а также лингвисты знака равенства между «аборигенами» и «нивхами» не ставили, полагая, что «аборигены» — понятие гораздо более широкое.

Большой вклад в разработку вопросов истории населения Дальнего Востока, в частности народов Нижнего Амура, внесли советские археологи. Их исследования позволяют представить себе формирование древнего населения в неолите — то есть с пятого по второе тысячелетия до нашей эры. Об этом говорят раскопки в селениях Малышевское, Вознесенское, у Хабаровска, в Кондоне на территории расселения современных нанайцев, и на острове Сучу — в районе обитания ульчей. Многочисленные находки этого периода позволяют судить о занятиях жителей тех времен — рыболовстве и охотничьем таёжном промысле, — а главное, утверждать, что население в этих местах в данный период было весьма неоднородно этнически.

На основании исследования форм и типов орудий, керамики и орнамента археологи говорят о проникновении в этот период на север малайско-полинезийских и других групп населения. О южных аналогиях в неолитической культуре Нижнего Амура на основании исследования петроглифов и других материалов писал и академик Алексей Павлович Окладников. По его мнению, племена Нижнего Амура осуществляли в неолите связи далеко на юг — к Вьетнаму, Индонезии и Полинезии.

Сибирские таёжные группы проникали в бассейн Нижнего Амура и на север Приморья в конце неолита — в конце второго тысячелетия до нашей эры — и в раннем железном веке, охватывающем конец второго и первое тысячелетие до нашей эры. Об этом свидетельствуют находки в Сорголе, в устьях Уссури и Амура специфической круглодонной керамики прибайкальского типа, а также своеобразных моделей лодок и колыбели.

Все эти многочисленные археологические находки дали возможность исследователям утверждать, что предки тунгусоязычных народов Нижнего Амура пришли сюда в конце неолита, а затем появлялись тут многократно.

Раскопки на реке Амгунь, в ее верхнем и среднем течении, показали, что в конце периода неолита и позднее — в первых веках нашей эры — здесь существовала оседлая культура, очень близкая к нижнеамурской. Эти находки очень важны: раньше таёжная культура, особенно в эпоху неолита, как бы противопоставлялась нижнеамурской оседлой с ее спецификой и явными южными чертами. Здесь же, на Амгуни, находилась своеобразная контактная зона, где амурские и таёжные черты сосуществовали в единстве. Ученые находят аналогии амгуньским предметам не только на Нижнем Амуре, но и в Якутии, и на японском острове Хоккайдо. Эти археологические работы могут дать многое для понимания этногенетических проблем в данном регионе.

Многочисленные данные различного характера свидетельствуют и о тесных связях населения Нижнего Амура с западом. Можно предположить, что формирование древнего аборигенного пласта в этом районе происходило путем консолидации всех многочисленных элементов, приходивших из самых различных мест на Амур. Весьма знаменательно, что до сих пор южные, северо-западные и восточные элементы прослеживаются в культуре и в языках всех живущих здесь народов. В этом плане особенно широко исследовался нивхский язык, в котором надежно установлена связь как с югом — океанийскими элементами, так и с западом — сибирско-среднеазиатскими компонентами.

Разумеется, для решения вопроса о происхождении аборигенного пласта на Нижнем Амуре требуется провести еще очень много изысканий, ибо до сих пор оставалось неясным слишком многое. Необходимы дальнейшие антропологические, лингвистические и этнографические работы для выяснения множества возникающих проблем.

По-видимому, много материалов потребуется еще и археологам, чтобы надежно связать древнее население с последующим. Так, о более поздних этапах развития на Нижнем Амуре археологам известно меньше, чем о неолитическом периоде. Согласно некоторым работам, население на Нижнем и Среднем Амуре и в Приморье в эпоху раннего железа было в этническом отношении однородным. Однако думается, что материалов, относящихся собственно к Нижнему Амуру, для этого периода пока еще слишком мало, чтобы можно было делать подобные выводы, вполне естественные для Среднего Амура и Приморья, изученных гораздо более обстоятельно.

Исторические письменные источники мало помогают в выяснении состояния и судеб населения, жившего на Нижнем Амуре в эти отдаленные периоды. Согласно старой востоковедческой традиции, на территории Маньчжурии и к северо-востоку от нее за два тысячелетия до нашей эры жили племена сушень. Об их расселении, культуре и точной этнической принадлежности нет данных. До нас дошло только одно слово этого народа: «ку» — так они называли дерево, из которого выделывали свои стрелы. Теперь известно, что похожими терминами нивхи называли стрелы, а айны — стрелы и луки.

Считается, что на месте расселения сушень позднее жили илоу — разные исследователи относили их то к тунгусоязычным, то к палеоазиатским племенам, — затем уцзи или уги, и, наконец, мохэ. Однако не только этническая и языковая принадлежность мохэ, но даже и их расселение до сих пор окончательно не выяснены. О бегстве родственного им народа туматов с Баргузина на Вилюй под ударами монголов в тринадцатом веке имеются как исторические, так и фольклорные свидетельства. Поэтому даже если и называть население Нижнего Амура первых веков нашей эры мохэсцами, это не проясняет вопроса о том, какое конкретно население здесь жило в этот период.

Столь же мало исследовано население более поздних эпох на Нижнем Амуре. Археологи немногочисленные памятники этого периода считают чжурчжэньскими скорее по хронологическим, а не по этническим показателям, ибо их точная племенная принадлежность остается неясной.

Таким образом, можно сказать, что археология пока дает определенные свидетельства о неолитическом населении этих мест и о разнородности различных его элементов. Лишь условно мы можем считать, что в период неолита здесь складывался аборигенный пласт культуры с его южными, северо-западными и восточными чертами. В результате исследований языков и культуры современных народов Нижнего Амура можно полагать, что прослеживаемые здесь элементы относятся именно к неолитическому периоду. Неолитическая культура на Нижнем Амуре была характерна для предков нанайцев, ульчей и нивхов.

Археологические исследования, проводившиеся на Сахалине, обнаружили также стоянки мезолитического периода. Найденные здесь неолитические материалы сходны как с нижнеамурскими, так и с приморскими с одной стороны, и с находками на острове Хоккайдо — с другой. Истоки этой культуры прослеживаются на материке: техника изготовления орудий близка к применявшейся в Прибайкалье, на Ангаре и в Якутии. Но только более позднюю — охотскую культуру морских охотников, относящуюся к первому тысячелетию до нашей эры и первому тысячелетию нашей эры и связанную не только с материком, но и с культурой эскимосов и населением Камчатки, — археологи относят к определенным этническим группам. В частности, охотская культура на Сахалине и сходная с ней материковая культура на Нижнем Амуре определяются исследователями как древненивхские.

Без учета антропологических данных в настоящее время невозможно говорить об этногенетических проблемах. Однако антропологи чаще всего относят складывание антропологических типов на Дальнем Востоке ко временам чрезвычайно отдаленным. Так, формирование тихоокеанских вариантов расового монголоидного типа относят к гипотетическому периоду древних контактов северных и южных монголоидов.

Выдающийся антрополог Максим Григорьевич Левин выделил наиболее древний тип на Нижнем Амуре — амуро-сахалинский, к которому отнесены нивхи, отчасти ульчи и орочи. Более поздним он считал байкальский тип — его наиболее яркие представители это ороки и негидальцы, и частично он прослеживается у ульчей, орочей и нанайцев. Наконец, восточномонголоидный тип наиболее характерен для нанайцев. Хотя в работах Левина большое внимание уделено археологическим и лингвистическим исследованиям, возникновение выделенных антропологических типов на Нижнем Амуре с этими данными не соотнесено, и о точном времени их возникновения судить также трудно.

Между данными различных антропологов имеются противоречия. Так, знаменитый исследователь Леопольд Иванович Шренк, работавший среди нивхов в девятнадцатом веке, не считал, что им присущ чистый антропологический тип. Он писал: «Если у гиляков может быть и был прежде своеобразный, общий им всем тип, то в настоящее время вследствие частых и продолжительных смешений их с соседними племенами давно изгладился». Об интенсивной метисации нивхов с соседями писали и другие ученые на основании изучения истории нивхских родов. О неоднородности антропологического типа нивхов свидетельствуют и современные исследования.

Думается, что антропологические изыскания, проводимые за последние годы по расширенным программам — включая серологические и дерматоглифические исследования, — позволят продвинуться вперед.

Вот продолжение текста, адаптированное для записи аудиокниги. Все списки источников, библиографические ссылки в скобках, условные сокращения и громоздкие сноски удалены, а числительные, века и аббревиатуры развернуты в полноценные слова для плавного чтения вслух.

По нашему мнению, само понятие «аборигенное, дотунгусское» население Нижнего Амура является весьма условным. Оно возникло в тот период, когда тунгусы считались очень поздними пришельцами на Амур. Эта точка зрения, высказанная впервые еще Леопольдом Ивановичем Шренком, однако не обоснованная им, предполагала монолитный, единый палеоазиатский нивхский субстрат на Нижнем Амуре, существовавший вплоть до прихода сюда тунгусов в пятнадцатом–семнадцатом веках.

Такая гипотеза совершенно не учитывала сложного происхождения аборигенов Нижнего Амура, их многосторонних связей, имевших место в самые различные периоды, а также очень раннего появления тунгусов в этом регионе. Все это стало известно лишь за последние десятилетия благодаря бурному развитию археологии, лингвистики, антропологии и других смежных наук.

Теперь, поскольку надежно установлено, что движение северного населения на Нижний Амур шло непрерывно с конца неолита вплоть до девятнадцатого века, трудно вообще говорить о каком-то изолированном дотунгусском состоянии субстрата. Процесс тунгусизации проходил, по-видимому, в течение очень длительного времени. Из многообразных элементов аборигенного пласта сохранялись лишь наиболее рациональные, но и они постепенно совершенствовались в процессе контактов с различными по характеру пришлыми культурами. Все же часть древних элементов местной аборигенной культуры, прекрасно приспособленных к суровым условиям, переходила как эстафета от одних поколений и племен к другим, приходившим им на смену.

Обратимся к этнографическим данным об аборигенном пласте. Исследователи относили к исконному палеоазиатскому пласту ульчей рыболовство — использование удочек, заездков и верш, — а также собаководство, землянки, сфероидальные шалаши, мужские юбки из тюленьей шкуры, рыбью кожу как материал для одежды, витьё веревок из крапивы и тальника, гончарство и жировые лампы.

Следуя научной традиции, перечислим элементы древней материальной культуры, которые можно рассматривать у нанайцев, ульчей и других народов собственно Нижнего Амура как исконно аборигенные.

Во-первых, это сфера промыслов — рыболовства, таёжной и морской охоты. Сюда относятся мешкообразные подледные и плавные сети, сети с крупными ячейками на осетровых рыб, зимние и летние заездки, а также рыболовные снасти, состоявшие из деревянного бруска и вбитого в него клыка кабарги. К этому же пласту принадлежат остроги и крюки на рыбу и морского зверя, орудия для изготовления веревок и ниток, многообразные способы заготовки сушеной рыбы — юколы, топления рыбьего жира и приготовления кормов для собак. Сюда же примыкает ездовое собаководство со специфической нартой и упряжкой, а также долбленые и дощатые лодки.

Во-вторых, это материальная культура и хозяйственные постройки: вешала, постоянные промысловые жилища и летники различных форм — сфероидальные, полуцилиндрические, двускатные. Это деревянная и берестяная утварь, одежда и обувь из рыбьей кожи, нерпичьих и собачьих шкур, специфические охотничьи шапочки, а также некоторые уникальные элементы духовной культуры, характерные для данных мест.

Впрочем, подобное выделение элементов культуры весьма условно. Выявление происхождения того или иного предмета сильно осложняется тем, что у всех нижнеамурских народов, независимо от их языковой принадлежности, характер культуры сравнительно единообразен. Но необходимо отметить один важный факт: почти все перечисленные элементы культуры у нанайцев и ульчей имеют терминологию, отличную от нивхской, а также в большинстве случаев — и от собственно тунгусской, равно как от корейской, китайской, маньчжурской, японской или корякской.

Со времен Шренка принято считать характерной чертой нивхской культуры использование рыбьей и нерпичьей кожи для шитья одежды и обуви, а также употребление мужской юбки. Эти явления культуры у тунгусских народов Нижнего Амура долгое время считались заимствованными от нивхов.

Между тем, сравнивая искусство обработки рыбьей кожи у нивхов, ульчей, нанайцев и орочей, мы должны признать, что наибольшего совершенства оно достигло именно у нанайцев и их тунгусоязычных соседей. Действительно, они имели для обработки рыбьей кожи специальные орудия, тогда как нивхи Амура использовали с этой целью обычные деревянные ступки, в которых толкли также юколу, корни, покупную крупу и сушеную икру, а нивхи лимана и вовсе мяли рыбью кожу просто руками. У нивхов ступка и пест имели свои названия, в то время как у нанайцев и ульчей специальная колодка, в которой мяли рыбью кожу, называлась «дыли» или «хаирга», а специальный деревянный молоток — «пааты» или «вэксун».

Интересно, что термин «дыли», имеющий аналогии в тюркских языках, был распространен от ульчского ареала до самых верховых групп нанайцев — почти на тысячу километров. Позаимствовали ли его нивхи от древнего субстратного населения или от соседнего тунгусоязычного населения — сейчас сказать трудно. Однако то, что искусство обработки рыбьей кожи было у нанайцев развито гораздо выше, чем у нивхов, подтверждается целым рядом фактов. Во-первых, нивхи часто покупали у нанайцев готовые халаты из рыбьей кожи. Во-вторых, в академических музейных коллекциях начала двадцатого века хранятся собранные у нивхов устья Амура и Сахалина прекрасные орнаменты из рыбьей кожи, о которых сами собиратели отмечали, что образцы имеют гольдское, то есть нанайское происхождение. В-третьих, судя по этнографическим материалам, нивхи Сахалина и лимана сами почти не пользовались одеждой из рыбьей кожи, предпочитая нерпичьи шкуры, и шили из рыбьей кожи только рукавицы и отчасти обувь. Таким образом, искусство обработки рыбьей кожи — бесспорно древнее, местное. Можно предположить, что оно изначально было присуще аборигенам, вошедшим в состав как нанайцев и ульчей, так и нивхов.

Тот же Шренк считал мужскую юбку характерным для нивхов элементом местной специфической культуры, а наличие ее у ороков или ульчей — заимствованием. Другие исследователи относили ее к общепалеоазиатским элементам. Однако полевые материалы показывают, что нанайцы всех групп, жившие вплоть до устья Сунгари, употребляли в прошлом юбку из рыбьей кожи как элемент промысловой мужской одежды. Шаманские юбки из ткани, ровдуги и нерпичьей шкуры были прекрасно известны всем тунгусоязычным народам амурского ареала. Юбка — это элемент южной культуры, широко известный корейцам, китайцам, японцам и народам всей Восточной и Южной Азии. По-видимому, она была принесена на Нижний Амур носителями южной культуры еще в эпоху неолита. Ее термин у нивхов очень близок к амурским тунгусским терминам, а также к маньчжурскому и японскому названиям этого элемента одежды.

Необходимо подчеркнуть, что юбка полностью отсутствовала у народов Севера, однако ее распространение отмечено не только в более южных районах Азии, но и к западу — например, у киргизов, бурят и народов Передней Азии. Таким образом, юбку можно признать элементом древней нижнеамурской одежды, но она не является здесь строго исконной.

К разряду же действительно исконных элементов, несомненно, относилась обувь амурского типа из рыбьей кожи и нерпичьих шкур, а у нанайцев, удэгейцев и орочей — также и из ровдуги — мягкой оленьей замши. Существовало очень много вариантов такой обуви в зависимости от покроя и украшений. Подобная обувь была известна и нивхам. У ульчей и нанайцев зафиксировано несколько оригинальных терминов для разных вариантов аналогичной обуви, например «пондо». Все они совершенно не сходны с нивхскими, но далеки также и от тунгусских или маньчжурских.

Бытовали на Амуре и нагрудники характерной, отличной от эвенкийской формы. Их носили мужчины, а также старые женщины. Нивхское название таких нагрудников — «коовас» — очень своеобразно. Несомненно местными, оригинальными являлись здесь и головные уборы охотников: матерчатые шлемы и маленькие, в виде тюбетеек, шапочки. Названия шлема — «балиа» — и шапочки — «богдо» — у нанайцев не имеют аналогий в других языках.

Сравнивая орудия рыболовства у нивхов и их соседей, исследователи не нашли терминологических заимствований ульчами или нанайцами от нивхов, хотя древних специфических местных орудий лова у них бытует много. Напротив, в самом нивхском языке имеются заимствования в этой области из языков тунгусских. Приведем примеры. Маленькая плавная мешкообразная сеть у нивхов называется «тымр», у ульчей — «тымты». Основной ее признак заключался в том, что её сплавляли вниз по течению. В эвенкийском языке корень этого слова означает плот или паром, а производные глаголы — плыть на плоту по течению. Таким образом, у нивхов, как и у ульчей, термин этого орудия — эвенкийский. Конечно, можно предположить, что у нивхов в прошлом мог существовать иной термин для данного орудия лова, но это требует дополнительных аргументов. В рыболовном промысле тунгусоязычных народов Нижнего Амура вообще было много дотунгусских местных терминов, не являющихся нивхскими: например, «око» — крюк для лова рыбы, «ори» — сачок, «дэси» — один из способов добычи рыбы, или «музуки» — заездок.

В начале двадцатого века у нанайцев и ульчей еще бытовала своеобразная остроносая, плоскодонная дощатая лодка, отличавшаяся от повседневной лодки «огда» большими размерами и соответственно большим количеством весел. У ульчей и нанайцев она называлась «гила». Ее использовали для торжественных поездок в гости, на свадьбу, и вообще, когда нужно было перевезти много людей. Ульчи на таких лодках ежегодно ездили на морской промысел и на Сахалин за соболем. В прошлом такие лодки имели широкое распространение. Кормовое весло такой лодки имело своеобразную дугообразную лопасть, а остальные весла опирались не на обычные уключины, а на специальные вырезы в верхнем крае борта. Термин «гила», по-видимому, является исконным, аборигенным, так как не имеет аналогий ни в эвенкийском, ни в нивхском, ни в маньчжурском языках. Наличие этого термина позволяет предполагать бытование таких плоскодонных дощатых многовесельных лодок у тунгусоязычных народов Нижнего Амура в далеком прошлом совершенно независимо от нивхов, у которых дощатая лодка называлась просто «му».

У тунгусоязычных групп мы находим много и других собственных, не тунгусских и не нивхских терминов для предметов специфической местной культуры. Видимо, аборигены, вошедшие в состав нанайцев, ульчей, орочей и других народностей, существенно отличались от предков нивхов своим языком.

У всех нижнеамурских тунгусоязычных народов были распространены весьма своеобразные местные постройки. В древности, судя по археологическим данным, здесь строили землянки. Их сменили каркасные наземные зимние жилища с отапливаемыми нарами, сравнительно однотипные по конструкции, летники на сваях, а также наземные домики из коры. Шалаши различных типов, хозяйственные постройки-вешала и амбары издревле были весьма разнообразными. Многие термины, характерные для этих построек, уникальны и заставляют предполагать, что они возникли у дотунгусского населения, но не нивхского, ибо их названия в нивхском языке не находят аналогий.

В зимнем жилище с отапливаемыми нарами некоторые названия деталей вообще не имеют аналогий ни в одном из живых языков. Примерами могут служить слова «гило», «гочи», «пангку» или «кэркичэ» для обозначения частей нар; «генгга» или «геангга» — для летников и амбаров на сваях; «кхалангали» — для промыслового шалаша; «хомора» — для рыбацкого летника; «кава» — для четырехугольного корьевого дома; и «дапси» — для вешал, на которых сушилась собачья юкола. Всем этим терминам ученые не нашли аналогий ни в эвенкийском, ни в маньчжурском, ни в нивхском, ни в корейском языках.

Примеры можно приводить и из области духовной культуры. Так, в медвежьем празднике ульчей и нанайцев употреблялось много терминов, не сходных с нивхскими. Приведем лишь два: «арачу» у ульчей означало площадку, на которой совершалось ритуальное убиение медведя, содержавшегося в неволе. Второй термин был известен не только ульчам, но и низовым нанайцам: кости ритуальных медведей они складывали в маленький деревянный сруб, который назывался «вайе» или «вайи». Эти термины нивхам абсолютно неизвестны.

Приведенные данные подтверждают, что аборигенный пласт культуры, лежащий в основе традиций современных народностей Нижнего Амура, изначально был неоднороден. Разные термины аборигенного, но не нивхского характера употреблялись для промысловых построек и для обуви амурского типа у ульчей, орочей и нанайцев разных групп. Но были термины и общие — например, «хомора» или «пондо». Наличие же терминов, общих также и для нивхов — вроде «кьютэл» для крючковой снасти или «китэ» для орудия обработки рыбьей кожи, — может свидетельствовать скорее всего о давних заимствованиях местных терминов одними древними группами у других.

Количество примеров из древних языков, прослеживаемых внутри тунгусских языков на Нижнем Амуре, можно значительно увеличить — в настоящее время их известно не менее ста. Фундаментальные исследования орнамента народов Нижнего Амура также показали существование у них нескольких самостоятельных орнаментальных комплексов и подтвердили тезис об аборигенном происхождении искусства нижнеамурских тунгусоязычных групп.

Все эти элементы культуры — орудия рыболовства, способы обработки рыбьей кожи, долбленые и дощатые лодки, ездовое собаководство, местные формы жилых, промысловых и хозяйственных построек, обувь амурского типа, головные уборы, своеобразная терминология, элементы медвежьего культа и богатейший орнамент — всё это можно рассматривать как реликты древней исконной местной культуры, не являющейся нивхской. Они живы до сих пор в традициях нанайцев, ульчей, орочей и других народов Нижнего Амура.

Выше на археологическом материале было показано, что западные, северные и южные группы населения проникали сюда еще в эпоху неолита. В результате культура субстрата оказалась многослойной, но доминировали в ней черты специфической местной культуры. В традиционной культуре народов Нижнего Амура и Сахалина с ее ярко выраженной рыболовческой спецификой надежно прослеживаются элементы самого разного происхождения.

К южным и отчасти западным элементам этой культуры можно отнести, во-первых, мужские юбки. Во-вторых, употребление в пищу собачьего мяса. Это явление не было известно ни классическим тунгусам, ни северо-восточным палеоазиатам, но составляло характерную черту культуры чжурчжэней, китайцев, народов Южного Китая и Кореи. На Нижнем Амуре это явление отмечалось в культуре ульчей, орочей и нивхов.

В-третьих, это носовые украшения у нанайцев и удэгейцев, которые употреблялись также чжурчжэнями и далеко на юге — народами Индии и Южного Китая.

В-четвертых, это некоторые примечательные детали духовной культуры: повсеместное распространение на Амуре мифа о множественности солнц, глубокое почитание тигра нанайцами, орочами и удэгейцами, а также распространение представлений о мифической птице Коори у ульчей и нанайцев, которая находит аналогии в образе индийской птицы Гаруды. Наконец, нивхский обычай сожжения умерших также сближает их с южными и западными народами, равно как и множество южных элементов в языке этого народа.

Выделяя западные черты культуры народов Нижнего Амура, этнографы отмечают особенности в традициях инкрустации металлов, наличие среди нанайских родовых названий этнонима «саян», а также тюркские, монгольские и среднеазиатские мотивы в орнаменте и орнаментальной технике, и ритуальные срубные постройки.

Исследователи писали также о маньчжурском и айнском пластах в культуре ульчей и нанайцев, но при этом нужно иметь в виду неоднородность культуры самих маньчжуров. Аборигенное дотунгусское и доманьчжурское население жило в далеком прошлом не только на Амуре, но и в Маньчжурии. Мы полагаем, что культуры охотников и рыбаков Нижнего Амура и Северо-Восточной Маньчжурии имели глубокие общие черты, что определялось сходством экологических условий, близостью их занятий, тесным общением и этнической близостью. Сходство в культуре и языке у охотников и рыбаков Северной Маньчжурии и Нижнего Амура было значительно большим, чем у обитателей Северной Маньчжурии и центральных ее районов, где бурно развивались скотоводство и земледелие.

В местах расселения нанайцев, на северном рубеже их ареала, археологами найдены остатки жилищ двенадцатого–тринадцатого веков со сложной кановой системой отопления; там же были обнаружены остатки утвари и датирующие монеты. Хорошо известны исторические события конца шестнадцатого — начала семнадцатого века, когда маньчжурские войска, созданные в центральных районах, завоевывали периферийное население Маньчжурии с целью пополнения армии. Сопротивление населения, восстания завоеванных племен и многочисленные карательные походы против них подробно зафиксированы в источниках. В них отмечены факты массовых переселений из периферийных в центральные районы Маньчжурии. Переселений же в далекие «дикие» районы Нижнего Амура настоящих маньчжуров с их развитой земледельческой и городской культурой практически не было.

Некоторые ученые считали весьма существенным айнский вклад в ульчскую культуру, относя к нему культ ритуальных стружек, оформление медвежьего праздника с содержанием медведя в неволе и простой лук. На это можно возразить, что все эти элементы культуры были присущи абсолютно всем народам Нижнего Амура, за исключением удэгейцев, которые не содержали медведей в неволе. Медвежий праздник у самих айнов был развит даже меньше; например, у них полностью отсутствовал такой оригинальный элемент, как «музыкальное бревно», известное всем народам Амура. Ульчи на медвежьем празднике отбивали на этом бревне особые ритмы, символизирующие путь души медведя к хозяину тайги после убиения зверя. Этот древний инструмент назывался у ульчей и низовых нанайцев тунгусским словом «удядюпу» или «удя», так как по-эвенкийски «удя» означает путь или след, а производный глагол — идти по следу. Нивхское название этого предмета совершенно отлично от ульчского.

Таким образом, мы полагаем, что медвежий праздник и культ ритуальных стружек — это черты местной аборигенной амурской культуры, вошедшие в состав традиций всех народов Нижнего Амура и, возможно, позже позаимствованные у них айнами. Культ стружек имел на Амуре повсеместное распространение вплоть до самых верховых селений нанайцев, то есть за тысячу километров от устья Амура. Айнские же этнические вкрапления в состав указанных народностей были слишком ничтожны по масштабам, чтобы оказать решающее влияние на их культуру. Ритуальные стружки у нивхов имели иные названия, чем у нанайцев и ульчей, а у последних отличались по названиям от айнских.

Простой лук также был распространен на всем Нижнем Амуре, а также у эвенков южной части Охотского побережья. Вряд ли айны, столь малочисленные на Южном Сахалине и тем более на материке, могли повлиять на столь широкое распространение этого простейшего орудия — оно возникло естественным путем у самого древнего населения этого огромного ареала. Весьма показательно, что тщательный анализ айнского орнамента и сравнение его с орнаментом народов Нижнего Амура показал полное отсутствие взаимовлияния в этой области; связи с искусством айнов не чувствуются даже у амурских нивхов. Тем не менее нельзя не учитывать, что айны оставили свой след в родовом составе ульчей, удэгейцев, орочей, нивхов и негидальцев. Исследования культуры ульчей показали, что роды айнского происхождения до сих пор сохраняют некоторые особенности в духовной культуре и обычаях.

Северный, или тунгусский пласт в культуре народов Нижнего Амура по традиции считался вторым по значению, следующим по времени за местным, аборигенным. Правда, вопрос о времени его появления решался исследователями по-разному. Крайнюю позицию здесь занимал Шренк, полагавший, что приход на Амур тунгусов относился лишь к пятнадцатому–семнадцатому векам. Другие крупные ученые имели в виду гораздо более отдаленные времена. Археологические исследования последних десятилетий убедительно свидетельствуют о том, что исконный амурский, а также северный таёжный комплексы начали тесно переплетаться очень рано — еще в эпоху неолита.

Все же о северном пласте следует говорить отдельно, ибо по существу своему он совсем иной, чем аборигенный; хотя и не всегда легко, но он отчетливо вычленяется из традиционной культуры нижнеамурских народов. Чрезвычайно важно также, что тунгусы принесли на Нижний Амур совершенно другой язык, сменивший аборигенный. Тунгусский язык оказал огромное влияние и на нивхский; по данным лингвистов, амурский диалект нивхского языка сформировался в результате мощного воздействия тунгусского. Это воздействие прослеживается не только в языке, но и во всех сферах нивхской культуры, так же как и в родовом составе.

Северный, или тунгусский пласт на Нижнем Амуре неоднороден: в нем видны черты более древние и более поздние, что ярко отразилось в культуре и в языке. Приходя в разные периоды с севера, северо-запада, а позднее с северо-востока — с Охотского побережья, — различные племена со специфической таёжной культурой расселялись на Нижнем Амуре, а также в среднем и верхнем течении этой реки. На всю эту огромную территорию они принесли многие элементы своей материальной и духовной жизни. Так, на Нижнем Амуре распространились характерные предметы таёжного обихода: берестяная лодка, гнутые лыжи и колыбель своеобразной формы. Древним тунгусским вкладом в культуру народов Нижнего Амура были также нагрудники и обувь тунгусского типа, а также ноговицы со специальным пояском.

Тунгусы принесли сюда и лексику, связанную с тайгой и таёжным рельефом, столь важную для охотников-промысловиков, названия некоторых рыб и животных, термины для лыж, простейшей сети и некоторых элементов одежды — штанов и рукавиц. Вся лексика нанайцев, ульчей, орочей и удэгейцев, связанная с охотничьим промыслом, в основном является тунгусской.

Жители тайги, в том числе тунгусы, приходя на Нижний Амур, активно овладевали местной рыболовной техникой, так как именно этот промысел играл главную роль в местном хозяйстве. В литературе обычно говорится, что тунгусы, оседавшие на Нижнем Амуре, постепенно теряли оленеводство. По нашему мнению, тунгусы приходили сюда вообще без оленей. Об этом свидетельствуют следующие данные.

Во-первых, ни один из русских землепроходцев в семнадцатом веке не видел здесь оленей; не было их здесь и в двенадцатом веке, о чем свидетельствуют древние надписи на Тырских стелах. Во-вторых, по свидетельству охотников-нанайцев и ульчей, на Нижнем Амуре, а также на большей части его притоков полностью отсутствуют подходящие оленьи пастбища. Согласно родовым легендам ульчских родов орокского происхождения, приходя на Амур, они тотчас же оставляли оленей, так как их просто негде было выпасать. В-третьих, оленеводство никак не отражено в фольклоре и в исторических воспоминаниях нанайцев и ульчей.

По-видимому, не вполне справедливо мнение о том, будто тунгусы непременно и всегда были оленеводами, во всяком случае, когда речь идет о народах Дальнего Востока. Известно, что в семнадцатом веке на Охотском побережье жило много изначально безоленных эвенков. Ученые справедливо полагали, что так называемые пешие тунгусы Охотского побережья — это недавно отунгушенные палеоазиаты. В фольклоре эвенков восточных районов Дальнего Востока об оленях упоминается крайне редко. Конечно, не исключено, что на некоторые притоки Нижнего Амура — такие как реки Тунгуска или Амгунь — эвенки изначально приходили с оленями, но в дальнейшем теряли этих животных по разным причинам: из-за болезней, отсутствия пастбищ, а иногда и потому, что в этих местах, изобиловавших рыбными богатствами, прекрасно можно было прожить и без оленей. Совмещать же оседлое прибрежное хозяйство с кочевым оленеводством было крайне затруднительно.

Часть эвенков, живших на юго-востоке Охотского побережья, отличалась своеобразными чертами культуры и языка. Мы полагаем, что в их состав также вошли местные дотунгусские элементы. Археологические данные показывают, что в верховьях и в среднем течении Амгуни с древнейших времен жило оседлое население. Многими чертами культуры оно было связано с жителями Нижнего Амура с одной стороны, и с населением современной Якутии — с другой. Эвенки, жившие по большей части течения Амгуни в семнадцатом веке, были безоленными: условия для содержания оленей тут были неблагоприятны. В фольклоре негидальцев также чрезвычайно мало данных об оленеводстве — они были главным образом оседлыми, пешими охотниками и рыболовами.

Оседлое население реки Амгунь, известное по археологическим данным, постоянно пополнялось за счет выходивших туда жителей тайги. Когда же с Амгуни отдельные группы переселялись на Нижний Амур, они уже обладали прочными традициями оседлого хозяйствования и навыками рыболовческой культуры, что значительно ускоряло процессы их ассимиляции в среде нижнеамурских жителей.

Историческая наука доказала, что в семнадцатом веке на Нижнем Амуре уже жили этнические группы с определенными чертами культуры, которые были прекрасно известны здесь и в девятнадцатом веке: нивхи, ульчи и нанайцы. Их этнические границы в семнадцатом веке были примерно такими же, как и позже. Хотя пограничным рубежом между нивхами и ульчами традиционно считалось устье протоки озера Удыль, тунгусоязычные народы спорадически жили и за пределами своих ареалов, ближе к устью Амура, на нивхской территории. Имеются бесспорные показатели: в семнадцатом веке среди нивхских селений находилось селение Тахта, основанное, по-видимому, ульчами, так как само название происходит от ульчского слова «такту», означающего амбар на сваях. О проживании среди нивхов тунгусоязычных элементов свидетельствуют и личные имена, зафиксированные первыми русскими землепроходцами. Хотя документы называют этих людей гиляками, ясно, что имена приведены не нивхские, а свойственные тунгусским народам.

В семнадцатом веке на Нижнем Амуре, лимане, побережье Татарского пролива и Сахалина прочно обосновались нивхи, нанайцы, ульчи, орочи, ороки, айны и негидальцы. О том, что тунгусоязычные народы Нижнего Амура и Сахалина сложились в этих местах намного ранее семнадцатого века, свидетельствуют многие фундаментальные данные, вопреки старым утверждениям Шренка. Об этом говорят исследования лингвистов, доказывающих, что нанайский, ульчский и орокский языки — это своеобразные древнейшие реликты алтайской семьи языков на Нижнем Амуре. Это подтверждают археологи и этнографы, показавшие невероятную сложность и своеобразие родового состава каждого из этих народов, а также полное отсутствие воспоминаний о гипотетической оленеводческой стадии культуры. Тщательные исследования привели ученых к выводу о глубоком влиянии нижнеамурских тунгусских языков даже на древнеяпонский язык.

После семнадцатого века на Нижний Амур по-прежнему продолжали спускаться различные этнические группы, в основном с севера, северо-запада и северо-востока. По-видимому, это были поздние тунгусские элементы, которые еще долго мало общались с местными жителями. Постоянно продолжался и внутренний этнический обмен: по разным причинам отдельные семьи ульчей и нанайцев выезжали и селились среди нивхов, орочские и нанайские — среди ульчей, а нивхские — среди ульчей и нанайцев. Но в целом, начиная с семнадцатого века, этнический состав Нижнего Амура и Сахалина оставался сравнительно стабильным.

Есть обоснованное предположение, что формирование этого антропологического типа можно отнести ко времени контактов северных и южных монголоидов. Это произошло, видимо, задолго до проникновения байкальского антропологического типа на территорию Нижнего Амура и Сахалина. Антропологическая наука подтверждает наличие южных черт у нивхов и в то же время отмечает в антропологическом типе корейцев и маньчжуров наличие некоторых черт северного тяготения, несколько сближающих их с северными монголоидами, и в первую очередь с населением Амура. Но, возможно, это результат того, что древние связи Амура с соседними южными территориями были взаимными.

Антропологический тип нивхов настолько своеобразен, что должен занять самостоятельное место в расовой систематике Северной Азии. В составе нивхов была замечена и некоторая айнская примесь. Но влияние нивхского амуро-сахалинского типа распространялось и на все непосредственно соседствующие с ними народы тунгусо-маньчжурской языковой семьи. Наличие столь своеобразного антропологического типа в составе соседних народов позволяет сделать вывод о том, что нынешние нивхи являются остатком более многочисленного древнего племени, подвергшегося частичной ассимиляции. Последнее обстоятельство требует глубокого исследования сложной культуры аборигенного населения Нижнего Амура и Сахалина с целью реконструкции древнего этнического субстрата этого региона.

Согласно результатам исследований археологов, в эпоху неолита, около пяти-шести тысяч лет назад, на Нижнем Амуре развивалась довольно высокая по тому времени культура оседлых рыболовов и охотников. В их жизни первостепенное место занимала добыча проходной морской рыбы — кеты и горбуши. Жители как Нижнего Амура, так и Сахалина активно занимались также морским зверобойным промыслом, охотой на различную дичь, сбором в лесах ягод и орехов, а на морском побережье — съедобных моллюсков и водорослей.

В составе этого древнего населения, несомненно, были и далекие предки современных нивхов. Археологические и этнографические материалы позволяют сделать вывод о том, что культура нивхов сохранила прочные этногенетические связи с культурой эпохи бронзы, обнаруженной на Нижнем Амуре. В этом плане очень важны выводы исследователей, которые отмечают, что нигде более не просматриваются с такой полнотой и так рельефно этногенетические связи современных народов с древним населением эпохи неолита и бронзы, как на Амуре у нивхов, ульчей и нанайцев. У них до недавнего времени полностью сохранялись оседлый образ жизни и рыболовецкое хозяйство, возникшие еще в неолите, а также орнаментальное искусство, уходящее своими корнями в глубокий каменный век.

В литературе существуют разногласия в вопросе о том, являются ли нивхи самыми древними жителями Сахалина, или они встретились здесь с еще более древним населением. Этот вопрос был поставлен еще первыми исследователями Сахалина. Они опирались главным образом на предания, услышанные от нивхов, айнов и ороков. Согласно нивхским преданиям, нивхи явились на Сахалин позднее айнов и застали их здесь одних. Встречающиеся на острове каменные орудия и старинную глиняную посуду нивхи часто приписывали айнам. В этой связи следует сделать уточнение, что далеко не все нивхи разделяли это мнение — большинство из них считали археологические находки упавшими с неба, и такое объяснение можно услышать в их среде еще и в наши дни.

Айны же, категорически отрицая принадлежность древних полуземлянок своим предкам, приписывали их какому-то загадочному народу тончи. По их описаниям, у этого народа была точно такая же культура, как у нивхов. Тончи поднимались вверх по Амуру и вели оживленную торговлю с маньчжурами. Айнские предания подробно повествуют о войнах айнов с тончами, в результате которых последние окончательно покинули остров и уехали куда-то с мыса Терпения. Имеются и другие гипотезы о судьбе этого легендарного народа.

Нет единства в данном вопросе и у археологов. Ученые, проводившие раскопки на Сахалине, различают три хронологических этапа развития культуры древнего населения острова. Некоторые из них придерживаются мнения, что существовала самобытная культура тончей, родственная древнеэскимосской. Вытесненные айнами, тончи якобы переселились на Алеутские острова, а сами нивхи являются более поздними пришельцами на Сахалин, переселение которых с материка датируется концом неолита или примерно первым тысячелетием нашей эры, в то время как аборигенами острова считались айны.

В последние годы древняя культура Сахалина снова привлекла внимание археологов. Привлекая новые материалы, исследователи склонны считать древнейшими жителями Сахалина именно предков современных нивхов, которые также являлись носителями развитой культуры рыболовов и морских зверобоев. Здесь, как и на Нижнем Амуре, рельефно просматриваются прямые этногенетические связи культуры древних и современных народов. В сущности, культура, приписываемая легендарным тончам, полностью аналогична нивхской.

Вполне вероятно, что айнские легенды о тончах рисуют предков нивхов или близко родственные им племена, которые айны застали на Сахалине при своем переселении на этот остров. Можно лишь добавить, что, возможно, тончи являлись общими предками как нивхов, так и других коренных народов Сахалина.

Эта точка зрения подтверждается прежде всего самим этнонимом «тончи». Во время пребывания на Сахалине исследователям удалось выяснить, что словом «тончи» айны, японцы и ороки исстари обозначали именно нивхов. Это слово мы находим и в исторических источниках, в частности в ранних японских словарях, в которых под тончами подразумевали местных жителей, аборигенное население или исконную расу. В айнском фольклоре говорится, и это необходимо отметить, что айны вытеснили сахалинских нивхов с острова сравнительно недавно. Так, судя по айнскому героическому эпосу «Юкар», после пятивековой борьбы айны вытеснили почти всех нивхов с острова Сахалин, за исключением небольшой группы, проживающей до сих пор в долине реки Поронай на востоке острова.

Эти материалы свидетельствуют о многовековых контактах нивхов Сахалина с айнами. Появление айнов на Сахалине археологи относят к довольно позднему времени, не ранее одиннадцатого века нашей эры. Позднее, уже в пятнадцатом столетии, японцы окончательно вытесняют айнов с севера острова Хонсю, вследствие чего резко возрастает плотность айнского населения на Хоккайдо, и большие массы айнов устремляются далее на север. Конечно, не исключено, что какая-то часть носителей древней культуры Прото-Дзёмон, которых можно назвать палеоайнами, попала через Хоккайдо на остров Сахалин. Здесь они смешались с местными аборигенами, скорее всего с древними нивхами.

Культура нивхов, сохранившая этногенетические связи с культурой эпохи неолита и бронзы Нижнего Амура, свидетельствует о том, что ряд элементов их материальной культуры и ритуальные обряды аналогичны встречающимся у других коренных народов, расселенных в прибрежной полосе. Вполне возможно, что это историко-этнографическое единство распространялось и на более обширную область, вплоть до Тихоокеанского побережья Северо-Западной Америки, Северной Японии и других отдаленных районов. Это обстоятельство говорит о том, что культура древних нивхов развивалась далеко не изолированно.

Следует полагать, что нивхи находились в тесных контактах с племенами других этносов еще в далекие от нас исторические времена. Так, есть указания на то, что в древности существовали контакты между носителями культуры Дзёмон, предками айнов и другими племенами островов Тихого океана. Этот вывод может быть распространен и далее — на Австралию и Вьетнам. В то же время на материковой территории расселения нивхов происходил, видимо, сложный этнический процесс, вызванный также общим заселением Северо-Восточной Азии и районов Тихоокеанского побережья.

Нивхи занимали территорию географически весьма выгодную, обладающую так называемым ключевым положением и расположенную на важнейшей водной магистрали. Амур и связанная с ним система рек, озер и морских путей играли огромную роль в культурном общении между материком и островными землями, между северными и восточными районами Азии. Предки нивхов активно взаимодействовали с народами Тихоокеанского побережья.

Исследования археологов, этнографов и лингвистов говорят о том, что в далекие от нас времена между коряками и нивхами существовали тесные контакты. На северном побережье Охотского моря были обнаружены неолитические, но еще докерамические стоянки на островах Ольском и Недоразумения. Ученые, исследовавшие инвентарь стоянок, отмечают, что эта культура северной части Охотского побережья формировалась под влиянием двух мощных культурных течений: одно из них шло через Якутию из Прибайкалья, другое — с юго-востока, из Приморья и Приамурья. Все это привело к перекрещиванию влияний континентального запада и приморского юго-востока, что, естественно, наложило глубокий отпечаток на этнографическую культуру народов Охотского побережья.

Первое проникновение коряков на побережье Охотского моря археологи относят к рубежу второго тысячелетия до нашей еры. Это время следует считать началом нивхско-корякских контактов. Они происходили задолго до выхода на Охотское побережье тунгусов, происшедшего сравнительно недавно — в пятнадцатом–шестнадцатом веках. В результате непосредственных контактов нивхов и коряков у них получили широкое распространение общие элементы в хозяйстве, в материальной и духовной культуре. Отрывочные сведения об этом мы встречаем в ряде исследований.

В них напрямую указывается на идентичность орудий и способов ловли рыбы, техники приготовления юколы, на поразительное сходство в одежде и в средствах передвижения, в искусстве, духовной культуре, а также в лексике этих народов. Очень важным является научное предположение о том, что вся культура, связанная с развитием приморского рыболовства у коряков Охотского побережья, а возможно, и морского зверобойного промысла, имеет чистые нивхские истоки. Их влияние в этом отношении несомненно.

Во время этнографических поездок к приморским корякам в устье реки Пенжино исследователи обращали внимание на их способ ловли рыбы, на технику приготовления юколы из лососевой рыбы и на особенности обработки нерпы. Особенно поражала техника обработки кеты, пластование ее на юколу и способ хранения впрок. Корякские женщины делали юколу точно так же, как рыбачки далекого Нижнего Амура и Сахалина. Удивляет абсолютная идентичность организации промысла рыбы. У обоих народов не менее примечательна аналогия способов употребления в пищу свежей лососевой рыбы и ее головы в сыром виде. Зная хорошо быт нивхов, можно с уверенностью сказать, что традиционная пища приморских коряков удивительно похожа на пищу амурских и сахалинских рыболовов.

Можно указать и другие параллели, наблюдаемые в культуре нивхов и коряков Охотского побережья. В девятнадцатом и начале двадцатого века нивхи и коряки добывали нерп и лахтаков прочными сетями из ремней, вырезанных из тюленьих шкур. Их ставили в бухтах и небольших заливах во время отлива, а также вблизи лежбищ животных, убивая зверей специальными дубинками. Нивхи и коряки пользовались для сбора моллюсков одинаковыми орудиями. Некоторые из них, обнаруженные на Охотском побережье, совершенно аналогичны орудиям, найденным на стоянке у города Невельска на Сахалине. Некоторые орудия рыболовства одинаково были распространены и у коряков, и у нивхов — так, рыбу ловили ставными сетями, устанавливаемыми на кольях, а также неводами и крючковыми острогами.

При раскопках на Охотском побережье в ряде мест были обнаружены кости собак. Исследователи предполагают, что эти животные попали сюда вместе с группами населения, эмигрировавшими из районов Нижнего Амура, употреблявшими в пищу собачье мясо. Ученые допускают, что от этих амурских аборигенов коряки заимствовали упряжное собаководство где-то лишь в шестнадцатом–семнадцатом веках.

По мнению некоторых авторитетных специалистов, нивхи и эскимосы являются наиболее древними жителями азиатского побережья Тихого океана, предшествовавшими широко распространенным здесь тунгусским и другим племенам. В культуре этих народов ученые также находят ряд параллелей, представляющих огромный интерес для решения проблемы формирования культуры Тихоокеанского побережья. Прежде всего, в предметах эскимосов зафиксированы украшения в виде криволинейно-глазчатого орнамента, повсеместно распространенного в северной части Тихоокеанского побережья с древнеберингоморского времени. Подобными орнаментированными украшениями были оформлены и нивхские блюда для приношения жертвы хозяину воды. Нередко вместо обычного реалистического исполнения ручек блюда в виде головы и ног животного мы встречаем сильно стилизованное изображение, в котором тем не менее можно безошибочно опознать орнамент, широко распространенный у наших северных народов Дальнего Востока.

Многие аналогичные представления, связанные с морским зверобойным промыслом, прочно сохранились в этнографической культуре нивхов. Так, нивхи и эскимосы одинаково почитали касатку и приносили ей ритуальные жертвы. Празднества принесения жертвы воде и хозяину воды неразрывно связаны с использованием особых сосудов-корытец. Эскимосы изготовляли их, как правило, из моржового клыка, и они хорошо известны у них в археологической и этнографической культуре. Нивхи же делали точно такие же корытца из дерева.

В середине девятнадцатого века у нивхов Поморья были обнаружены костяные наконечники поворотного гарпуна для добычи белух. Подобные наконечники были обнаружены археологами и на Сахалине. Как известно, поворотный гарпун был широко распространен у морских зверобоев северо-востока Азии, в частности у эскимосов, коряков и алеутов. Конструктивные особенности наконечников гарпунов нивхов поразительно близки к наконечникам древнеберингоморского периода. Обнаружилось полное сходство и в эскимосских способах охоты с гарпунами на нерпу. Об этом можно судить как по рисункам исследователей древней эскимосской культуры, так и по непосредственным наблюдениям у нивхов Сахалина.

По мнению археологов, памятники охотской культуры, особенно сахалинские, обнаруживают определенное глубинное единство с нижнеамурскими культурами. Этнически это единство определяется как древненивхское. Кроме того, предполагается, что в ходе распространения охотской культуры и ее взаимодействия с другими культурами активно шли и ассимилятивные процессы. Особенно близко связана она с культурами, входившими в ареал северной части Тихого океана — с древнекорякской и алеутской, имеющими особую исходную историческую основу.

Таким образом, нивхская культура тесно связана с алеутской. На это обстоятельство обращали внимание многие крупные ученые — Леопольд Шренк, Лев Штернберг, Георгий Дебец и другие. Не случайно Шренк выделил нивхов вместе с камчадалами, алеутами, коряками и чукчами в единую палеоазиатскую группу народов Сибири. Видимо, древние этнические связи нивхов и алеутов наложили отпечаток на их позднейшую этнографическую культуру. Так, алеуты ежегодно собирались в устьях рек и оставались здесь до тех пор, пока полностью не заготовят рыбу себе и собакам. Таким образом, они, как и сахалинские и амурские рыболовы, имели два постоянных сезонных поселения — зимнее и летнее.

Вышеприведенные параллели говорят не только об общих экологических условиях развития этих народов, но и являются, видимо, прямым результатом древних контактов.

Древняя культура народов Нижнего Амура развивалась в постоянном контакте с культурами сибирских народов, в частности тунгусоязычных. Согласно исследованиям археологов, на Амуре издавна имело место взаимодействие разных культур, происходивших из двух соседних районов: дальневосточного, с одной стороны, и таежного, восточносибирского — с другой. Происходило не просто механическое переселение и тем более не вытеснение одних культурных традиций другими, а протекал сложнейший культурный синтез, складывалось нечто качественно новое.

Можно сказать, что в районах расселения нивхов скрестились культура древних рыболовов и морских зверобоев с культурой оленеводов и охотников. В этом процессе часть нивхов была ассимилирована пришедшими племенами тунгусоязычных народов. При этом культура первых вошла в состав традиций нынешних тунгусоязычных народов как важнейший составной элемент. Ученые справедливо утверждают, что некоторые палеоазиатские группы были полностью поглощены нанайцами. В результате этого процесса появились смешанные по этническому составу семейно-родовые группы в составе ульчей, негидальцев, нанайцев, ороков и других. Подобные группы имеются и в среде самих нивхов. Многовековая связь нивхов с тунгусоязычными народами не могла не наложить заметного отпечатка на культуру нивхов, и прежде всего амурских.

На основании археологических данных и письменных источников ученые определяют время контактов амурских племен с тюрками и монголами мохэским временем и в еще большей степени — эпохой чжурчжэней. Возможно, именно в это время на Амур проникли какие-то отдельные тюркские элементы.

Для освещения проблемы этногенеза огромное значение имеет языковой материал. Согласно классификации языков, нивхский язык со своим грамматическим строем и лексическим составом традиционно включен в группу языков-одиночек, то есть изолированных языков. Скорее всего, нынешние нивхи, являясь остатком некогда более многочисленного племени, сохранили на небольшой территории древний и своего рода уникальный язык, представляющий собой последний живой осколок древнейших языков Нижнего Амура и Сахалина.

В нивхском языке мы находим довольно многочисленные материалы, свидетельствующие о формировании специфического хозяйственного уклада. Так, в нивхском языке существует целых двадцать шесть категорий числительных, но абсолютное большинство из них выработано исключительно для конкретного счета орудий рыболовства, морского зверобойного промысла, связанных с ними предметов, а также количества рыб и связок рыбы. Это обстоятельство довольно убедительно свидетельствует о глубокой древности названных промыслов, напрямую влиявших на формирование всей культуры нивхов. Есть все основания для предположения, что нынешняя культура нивхов-рыболовов сформировалась именно в районе Нижнего Амура и Сахалина, когда здесь еще не возникла сложная этническая ситуация более поздних эпох.

Возможно, тогда это население состояло из ряда локальных групп, отличавшихся друг от друга некоторыми диалектными различиями в языке и в элементах хозяйственной деятельности, но все представители этого населения были типичными оседлыми рыболовами. В комплексном хозяйстве этих отдельных групп большую роль играли морской зверобойный промысел или охота, но все они были носителями сложной и высокоразвитой по тому времени культуры, в жизни которой первостепенное место занимала добыча проходной морской рыбы — кеты и горбуши.

Представляют огромный интерес последние лингвистические исследования в плане этногенеза нивхов. Нивхский язык обнаруживает некоторые черты типологического и материального сходства с алтайскими языками, куда включается и корейский язык. Исследователи пишут, что количество лексических параллелей между нивхским языком с одной стороны, и монгольскими, тюркскими, тунгусо-маньчжурскими и в меньшей степени корейскими языками — с другой, весьма значительно. По их мнению, нивхско-алтайские грамматические и лексические параллели таковы, что дают все основания говорить если не о прямом генетическом родстве нивхского и алтайского языков, то по меньшей мере об их глубоком родстве, приобретенном в результате давних и крайне длительных контактов.

В научной литературе высказана также гипотеза о южном происхождении нивхов, основывающаяся на некоторых типологических, морфологических и лексических чертах сходства между нивхским и корейским языками. Последнее обстоятельство позволило выдвинуть предположение, что нивхи некогда жили значительно южнее их теперешней территории, в тесном соприкосновении с предками корейского народа с одной стороны, и с древними маньчжурами — с другой. Продвинувшись же впоследствии на север и полностью освоив низовья Амура и Северный Сахалин, они испытали здесь сильное влияние тунгусо-маньчжурских народов.

Этнокультурные связи нивхов с тунгусоязычными группами создали условия для взаимного обогащения и обоюдного влияния этих культур, что привело к образованию новых групп сложного этнического состава. В основу некоторых из них легла древняя культура оседлых рыболовов. Может быть, именно локальные группы аборигенов составляли основу образования новых этнических групп на Нижнем Амуре и на Сахалине из среды пришлых тунгусов. Возможно, существенную роль в этом процессе сыграли диалектные особенности языка нивхов. Это предположение полностью согласуется с особенностью классификации тунгусо-маньчжурских языков.

Прежде всего, согласно исследованиям лингвистов, фонетические особенности, в разной степени характерные для тунгусо-маньчжурских языков Нижнего Амура и Приамурья и не свойственные другим языкам этой группы, могут быть отнесены за счет субстрата — то есть языков аборигенов, населявших бассейн Нижнего Амура до выхода туда тунгусоязычных народов. Аборигенное рыболовецкое население, войдя в состав пришельцев, сумело прочно сохранить в историческом процессе их слияния многие элементы традиционной культуры рыболовов. Возможно, они составили основу хозяйства и оседлого быта новых этнических групп, таких, как ульчи, нижнеамгуньские негидальцы, орочи, ороки и другие. Конечно, в этой ситуации в результате сложного взаимодействия различных культур складывалось нечто качественно новое.

Благодаря постепенному вытеснению старой нивхской лексики словами тунгусоязычных народов, видимо, и образовался современный амурский диалект. Например, древние названия рыб, орудий промысла, частей жилища, предметов материальной и духовной культуры нивхи Сахалина бережно сохранили, а амурские нивхи во многих случаях заимствовали от своих тунгусских соседей. Встречаются даже термины, полностью общие с таковыми у тунгусоязычных народов.

Не меньшее влияние оказало и нивхское население Нижнего Амура и Сахалина на пришлые тунгусоязычные народы. Прежде всего, фонетические особенности и лексика тунгусоязычных народов Приамурья наглядно свидетельствуют о том, что они складывались и развивались под влиянием и во взаимодействии различных, но родственных между собою языков аборигенного населения. Заимствования из нивхского языка в тунгусо-маньчжурских языках отмечаются, в частности, в слоях лексики, относящихся к областям материальной культуры, освоенным этими народами под прямым влиянием нивхов — в том числе к рыболовству, морскому промыслу, собачьей упряжке и некоторым видам традиционной одежды, например из рыбьей и нерпичьей кожи. Это подтверждается обширным лексическим материалом тунгусо-маньчжурских языков.

В историческом процессе развития нивхов, вероятно, имели место широкие этнокультурные контакты рыболовов с населением, имеющим самые разные хозяйственные уклады. Эта важная проблема привлекала и привлекает внимание многих исследователей. Так, например, в последние десятилетия вышли в свет крупные работы, в которых даются лексические параллели между нивхским языком и языками чукотско-камчатской группы, а также финно-угорскими и самодийскими. Эти лингвистические материалы представляют огромный интерес и нуждаются в дальнейшей разработке.

Нивхи издавна населяют районы Нижнего Амура и Сахалина. Но все же в каких именно границах занимали они эту территорию в прошлом? Согласно историческим сведениям, в первом веке нашей эры, в начале второго тысячелетия и в семнадцатом веке нивхи стабильно населяли районы Нижнего Амура и Сахалина. Сравнение же границ занимаемой ими территории, указанной первыми русскими землепроходцами и исследователями середины девятнадцатого века, показало, что за последние два с лишним века границы расселения основной массы нивхов практически остались без изменений.

Топонимические материалы и некоторые исторические сведения говорят о том, что в прошлом площадь их расселения была значительно более обширной. Нивхи активно населяли северные районы, примыкающие к левобережью Нижнего Амура в системе озер Удыль, Орель, Чля и реки Амгунь, а на Охотском побережье — вплоть до устья реки Тугур. Известно, что в семнадцатом веке около сорока человек нивхов жили вместе с негидальцами в селении Кульчи, расположенном на берегу озера Орель. На берегу этого озера ранее находились нивхские селения, названия которых легко разъясняются при переводе с нивхского языка: Пыркиво — селение при устье, Чомокф — место, подобное отрезанной рыбе, или Кеэф — место установки сетей. Севернее Удской губы протекает река Лангр, что в переводе с нивхского означает «нерпа». Реки с подобным названием часто встречаются в нынешних местах расселения нивхов.

Вышеприведенные материалы дают нам полное основание поддержать предположение исследователей, считающих, что северная граница расселения нивхов когда-то напрямую смыкалась с территорией расселения коряков на Охотском побережье, граница которой в прошлом проходила значительно южнее.

Представляют огромный интерес и материалы о расселении нивхов на Сахалине. В середине девятнадцатого столетия было точно установлено, что основная часть нивхского населения жила на севере острова, а остальная часть — на юге, на побережье залива Терпения. Нивхи также эпизодически встречались и на побережье Анивского залива. Как современные нивхи, так и их далекие предки оставили глубокие следы своего пребывания на острове в местной топонимике. На северном Сахалине основная топонимика полностью расшифровывается из нивхского языка. Немного сложнее обстояло дело на юге острове — здесь сказалось длительное пребывание айнского населения, поэтому топонимика Южного Сахалина ярко отражает многоязычие его этнического состава.

Тем не менее следует упомянуть, что и в южных районах повсеместно встречаются нивхские названия рек, заливов и гор: Поронай — полная река, Хои — тайменья река, Хаги — черемшанная река, Хурити — Серединная река, Чири — речка, где растет ягода чир, Потаво — селение, где обрабатывают рыбу на юколу, Лангр — нерпа и так далее. Здесь важно отметить, что многие гидронимы Южного Сахалина являются сложными словами, в составе которых присутствует нивхское слово «И», обозначающее просто речку или реку. Подобные гидронимы мы встречаем и в местах расселения тунгусо-маньчжурских народов — ульчей, негидальцев, орочей и других. Возможно, подобное явление наглядно свидетельствует о наслоении культуры одного этноса на культуру другого. Все вышеперечисленные сведения могут служить надежным материалом, подтверждающим гипотезу доайнского заселения нивхами острова Сахалин.

Обобщая топонимические материалы, зафиксированные на нивхском языке, мы можем в целом предположить, что нивхи, являясь потомками древнего субстратного населения Нижнего Амура и Сахалина, в прошлом занимали территорию, гораздо более обширную, чем современная. Нынешние нивхи, бесспорно, являются прямым остатком более многочисленных палеоазиатов, живших на берегах Амура и Сахалина.

Вместе с многовековым процессом формирования современного нивхского антропологического типа происходил и процесс складывания у них особого культурно-хозяйственного типа, продиктованного соответствующими экологическими условиями Нижнего Амура и Сахалина. Это была высокоспециализированная культура речных и прибрежных морских рыболовов и охотников на морского зверя. Вся их жизнь была неразрывно связана с просторами великих рек и суровых морей, поэтому неудивительно, что соседние айны уважительно называли нивхов «людьми морских просторов».

Вплоть до тридцатых годов нашего столетия соседние народы Приамурья называли нивхов этнонимом «гилыми», «гили» или «гилэкэ». В старой русской транскрипции это звучало как «гиляки». Тунгусоязычные народы Нижнего Амура объясняли, что это слово буквально означает «люди, гребущие своеобразно, парными веслами, на больших лодках». Заметим, что наименование «гиляки» в другой фонетической транскрипции фигурировало в тунгусо-маньчжурских памятниках еще в пятнадцатом веке. Так, на знаменитых стелах Тырского храма они были зафиксированы китайскими иероглифами как «цзи-мэ-ли». Тунгусо-маньчжурские народы указанным этнонимом подчеркивали характерную, уникальную особенность летних средств передвижения нивхов, обосабливая их как исконно аборигенное население Нижнего Амура и Сахалина. Этот термин полностью подтверждается и особенностями их традиционного хозяйства.

Согласно китайским историческим хроникам первого века нашей еры о народах далекого севера, в районах Нижнего Амура и Сахалина обитали загадочные жители «собачьего царства», «одевающиеся в рыбью кожу». В этих лаконичных выражениях древних летописцев были очень точно подмечены основные черты культуры аборигенного населения, в составе которого, несомненно, были и предки нивхов, сохранявшие в течение многих веков, а быть может, и тысячелетий свою уникальную культуру рыболовов. Это полностью подтверждается и сообщениями первых русских землепроходцев семнадцатого века.

Основные виды хозяйственной деятельности, отмеченные первыми казаками и землепроходцами, в неизменном виде сохранялись и через двести лет, в середине девятнадцатого века. Так, исследователи, посетившие в этот период нивхов и характеризуя комплексное хозяйство этого народа, давали следующую оценку роли рыболовства в их существовании. Промысел рыбы приносил нивхам основную долю продукции, являлся главным звеном в их экономике и превращался в непременное, абсолютное условие их физического существования. Это нашло глубокое отражение в словарном составе нивхского языка, в частности в названиях месяцев традиционного календаря и в уникальной системе счета. Согласно историческим сведениям, нивхи, как и прочее население Нижнего Амура и Сахалина, безупречно владевшее рыболовецкой культурой, издавна включались соседями в общее понятие «рыбьекожий народ» или «рыбьекожие варвары».

Важнейшее место в хозяйстве нивхов занимал и морской зверобойный промысел. Практически эта отрасль хозяйства имела для нивхов значение ничуть не меньшее, чем речное рыболовство. В девятнадцатом и начале двадцатого века у нивхов бытовали многочисленные орудия морского зверобойного промысла, в том числе гарпуны со сложными костяными наконечниками. Подобные по своей конструкции костяные наконечники, собранные этнографами и археологами в районах расселения нивхов и на местах их древних поселений, надежно датируются вторым–первым тысячелетиями до нашей еры.

Исторический интерес представляет у нивхов и собирательство, которое можно назвать полноценной специализированной отраслью их хозяйства. Сбор нивхами разнообразных даров моря имеет много общего с древней культурой «раковинных куч», обнаруженной археологами на Сахалине, в Приморском крае и Приамурье. По данным ученых, эта культура была широко распространена на значительной части Приморского края — от реки Гладкой до самого устья Амура — и датируется второй половиной второго тысячелетия до нашей еры и первым тысячелетием нашей еры. Хозяйство людей раковинных куч отражает своеобразную культуру — сложную, узкоспециализированную и в ряде случаев даже более высокую, чем культура многих континентальных племен, стоявших на обычном неолитическом уровне развития.

Надписи на Тырских утесах, относящиеся к началу пятнадцатого века, прямо указывают, что жители Нижнего Амура массово разводили собак. На эту яркую особенность хозяйственной деятельности аборигенов данного района указывают и более ранние источники — так, мы уже говорили, что в китайских хрониках первого века нашей еры районы Нижнего Амура и Сахалина прямо именовались «собачьим царством». Важно отметить, что ездовое собаководство как базовая форма хозяйства было исключительно развито у нивхов и во все последующие исторические периоды.

В прошлом у нивхов встречались огромные лодки, в которые свободно садилось около двадцати гребцов. Прямое подтверждение этому мы находим в архивных донесениях первых русских землепроходцев семнадцатого века. Около селения Калиновка на Нижнем Амуре до сих пор стоит большой камень, на котором наряду с древними личинами высечено изображение таких лодок. Прямыми короткими полосками, поставленными вертикально, древний художник обозначил людей, находящихся в лодке. Гребцов довольно много — в каждой лодке от пяти до тридцати пяти человек. Концы лодок спереди длинные, далеко и круто выступающие вверх. Эта черта, по мнению археологов, напрямую напоминает характерную особенность формы современных лодок амурских народностей с их специфическими выступами-волнорезами.

Надо сказать, что вышеописанная многовесельная лодка производила на соседей внушительное впечатление. Поэтому, видимо, еще в период самых первых контактов предков нивхов с тунгусо-маньчжурскими народами и родился этноним «гиляки». В своей первоначальной транскрипции это слово емко подчеркивало одну из самых существенных сторон быта предков современных нивхов — людей, передвигающихся при помощи парных весел на больших лодках.

Все эти традиционные промыслы нашли широчайшее отражение в духовной культуре нивхского народа, в частности в их религиозном мировоззрении, мифологии и самобытном искусстве. Вот завершающая часть текста, полностью подготовленная для озвучивания. В ней сохранен оригинальный научный смысл, но убраны все сноски, ссылки и сокращения, а числительные и термины переведены в текстовую форму для плавного чтения.

Например, характеризуя промысловое мировоззрение нивхов, исследователи отмечают, что вся их духовная жизнь была пронизана идеей одушевления окружающей природы. Река Амур и суровое Охотское море представлялись им не просто водными пространствами, а владениями могущественных существ, от воли которых напрямую зависела жизнь человека. Главным среди них считался «хозяин воды», которому перед началом каждого крупного промысла приносили ритуальные жертвы. Эти обряды совершались у самой кромки воды с использованием тех самых деревянных ритуальных корытец, о которых говорилось ранее. Нивхи просили у хозяина тайги и моря изобилия рыбы, удачной охоты на нерпу и благополучного возвращения домой.

Огромную роль в духовной культуре играл и знаменитый медвежий праздник, который являлся центральным событием в общественной и религиозной жизни нивхских селений. Этот сложный ритуал, включавший в себя долгое содержание медведя в специальном срубе или клетке, его последующее ритуальное убиение и коллективный пир, был призван восстановить баланс между миром людей и миром таёжных духов. Все детали праздника — от особых напевов до использования ритуальной посуды, украшенной криволинейным орнаментом — передавались из поколения в поколение на протяжении многих веков. В этом празднике, как в фокусе, отразились древнейшие верования аборигенов Приамурья.

Орнаментальное искусство нивхов также неразрывно связано с их промысловой жизнью. Сложные завитки, спирали и зооморфные мотивы, украшавшие халаты из рыбьей кожи, деревянную утварь и ритуальные предметы, имели глубокое символическое значение. Ученые доказали, что этот уникальный амурский орнаментальный стиль берет свое начало в искусстве местных племен эпохи неолита. Он выполнял не только эстетическую, но и обереговую функцию, защищая рыбака на речных просторах и охотника в глухой тайге.

Подводя итог многовековой истории этого региона, можно с уверенностью сказать, что современная культура нивхов — это уникальный исторический феномен. Возникнув тысячи лет назад в богатых рыбой низовьях Амура и на побережье Сахалина, она сумела пережить многочисленные волны переселений, выстоять в периоды сложных этнических контактов с южными монголоидами, тунгусо-маньчжурскими племенами и айнами.

Несмотря на то, что в процессе ассимиляции часть древнего субстрата была поглощена другими народами, именно нивхи сохранили ядро этой древней приморской и речной культуры. Их язык, не имеющий прямых родственников в современном мире, их развитое ездовое собаководство, традиционные способы переработки лососевых и уникальное искусство обработки рыбьей кожи остаются живым свидетельством некогда могущественного и обширного культурного пласта. Нивхи по-прежнему остаются истинными людьми морских просторов, чей уклад жизни и по сей день хранит в себе живую память о каменном веке Дальнего Востока.

В этот период северо-восток Азии, судя по археологическим данным, входил в большую культурную провинцию, включавшую Прибайкалье, Приамурье, север Монголии, значительную часть Северо-Восточной Сибири. Особенности археологического инвентаря Камчатки, пятый и шестой слои Ушковской стоянки, обнаруживают известное сходство с инвентарем древнейшей стоянки Анангулой на Алеутских островах, датирующейся восемью — десятью тысячами лет, с Приангарьем, Забайкальем, Приморьем, Японией и Восточной Монголией, поселение Хере Уул.

На стоянке Хере Уул сконцентрированы все характерные элементы, встречающиеся в различных сочетаниях на древнейших стоянках Прибайкалья, Камчатки и Алеутских островов. Все это позволило Васильевскому сделать вывод, что именно из района Восточной Монголии шли культурные импульсы на север и восток. Археологические материалы, указывающие на Восточную Монголию как на область первичного формирования мезолитической культуры бродячих охотников-рыболовов, сочетаются с антропологическими данными.

Исследования соматологических и краниологических материалов Чукотки и Камчатки и сопоставление их с данными континентальных районов Северной Азии привели Дебеца к заключению, что одним из путей заселения Америки является Тихоокеанское направление. По мнению Дебеца, такие признаки арктической расы, как сравнительно темная пигментация кожи, темная окраска волос и глаз, максимальная жесткость волос головы, относительно слабая выраженность монголоидных особенностей строения верхнего века, свидетельствуют в пользу древних связей носителей этих признаков с обитателями Восточной Азии.

Исследования как берингоморского, так и камчатского типов арктической расы выявляют признаки, позволяющие говорить о генетических связях их носителей с древними представителями монголоидной расы. Однако свои особенности берингоморский тип приобрел в результате изоляции и воздействия особых условий среды. Это положение относится и к камчатскому типу. Как показал Левин, различия берингоморского и камчатского типов объясняются тем, что формирование их происходило в группах, в большей или меньшей степени территориально отдаленных друг от друга, хотя оба типа близки друг к другу.

Возможно, с этой волной бродячих охотников-рыболовов, проникших из глубин Азии на северо-восток Сибири и на север Америки, связан древний языковый субстрат, прослеживающийся в палеоазиатских языках. На этот субстрат в свое время указал Богораз, отметивший, что в чукотско-камчатских языках имеются особые словарные элементы, отличные и от эскимосских, и от американо-индейских. На древность его, так же как и на долговременность обособления чукотско-камчатских языков, указывает то обстоятельство, что эти языки не обнаруживают прямых связей с языковыми системами азиатского и американского материков. Однако специфические черты культуры северо-восточных палеоазиатов проявляются не в этот изначальный период их формирования, а в эпоху развитого неолита. Своеобразные прибрежные региональные культуры вдоль Тихоокеанской дуги начали складываться в раннем неолите. Так, на севере Охотского побережья возникла комплексная прибрежная культура. Основной существования населения здесь служили сухопутная охота, рыболовство, дополняемое сбором съедобных моллюсков и растений, случайной охотой на ластоногих. В центральной части и на юге Камчатки доминировало рыболовство. В континентальных районах Чукотского полуострова и прилегающих областей господствовала культура бродячих охотников-рыболовов. Около четырех тысяч лет назад на Алеутских островах развилась культура с характерным приморским хозяйственным укладом.

В конце второго тысячелетия до нашей эры в северной части Тихого океана, как на побережье, так и на островах, в результате эволюции местных прибрежных культур возникли специализированные приморские культуры. Так, к началу первого тысячелетия до нашей эры, судя по материалам американских исследователей, значительного развития на побережье Юго-Западной Аляски достигли культуры морских зверобоев в районе Бристольского залива. В ряде областей Азиатского побережья Тихого океана стали формироваться культуры морских зверобоев. В последние века до нашей эры — в первые века нашей эры неолитические культуры на острове Сахалине, в северной части Охотского побережья, в приморских районах Чукотки трансформировались в специализированные культуры морских зверобоев, характеризовавшиеся наличием поворотных гарпунов, каркасных лодок, обтянутых моржовыми или лахтачьими шкурами. Основой существования прибрежного населения, носителей этих во многом своеобразных и специфических культур, стала охота на нерп, лахтаков, моржей и китов, что способствовало возникновению прочной оседлости и сравнительно крупных поселений.

Для нашей темы особый интерес представляет культура морских зверобоев северной части Охотского побережья, так называемая древнекорякская культура, описанная Васильевским. Экономика этой культуры всецело была ориентирована на добычу морского зверя, подсобную роль играли рыболовство, собирательство и сухопутная охота. Анализ инвентаря древнекорякских стоянок показывает, что в ней явственно прослеживаются континентальные черты. Древнекорякская керамика, остродонные и круглодонные сосуды с ложнотекстильными оттисками, находит прямые аналогии в неолитической культуре Якутии и Прибайкалья. Характерно, что ложнотекстильной керамике, обнаруженной на Охотском побережье, не предшествовала керамика каких-либо других форм. Появление здесь керамики справедливо связывается с выходом на побережье континентальных охотников. Они принесли не только ложнотекстильную керамику, но и тесла с широким овальным лезвием, характерные для ангарских ранненеолитических стоянок, ряд специфических форм каменных наконечников стрел и ножей.

Значительное влияние на древнекорякскую культуру оказали неолитические культуры Приморья и Приамурья. Обнаруженные при раскопках древнекорякских поселений земляные юрты с выходом через дымовое отверстие в крыше и со снегозащитными устройствами не только близки к землянкам коряков позднего времени, известным по этнографическим описаниям, но и к неолитическим землянкам низовий Амура, бытовавшим четыре — пять тысяч лет назад. В период становления неолитических морских зверобойных культур, а возможно, и в более раннее время сложилась и оседлая рыболовецкая Камчатская культура. О древности ее возникновения свидетельствует то, что уже в ранненеолитический период, судя по материалам Ушковской стоянки, рыболовство если не доминировало, то играло весьма важную роль в хозяйственной деятельности обитателей центральной и южной части Камчатского полуострова.

К сожалению, камчатская культура, несмотря на неоднократные археологические разведки, производившиеся на полуострове, исследована крайне недостаточно. Все же накопленный инвентарь, характерный для этой культуры, а именно костяные и обсидиановые наконечники копий и стрел, роговые кирки-мотыги для копки кореньев, костяные остроги, наконечники дротиков, гарпуны простых форм, каменные ножи, в том числе и женские широколезвийные, шлифованные скобели, тесла, топоры, говорит о том, что здесь господствовала развитая неолитическая культура.

Можно полагать, что обитатели центральной и южной части Камчатки контактировали не только с охотниками на морского зверя северной части Охотского побережья и Курил, но и Алеутских островов. В инвентаре неолитических стоянок Камчатки обнаружены алеутского типа фигурные скребки, ножи, острообушные тесла, клинья из ребер кита, вилообразные инструменты, остроги и губные украшения — лабретки. Однако общий археологический облик Камчатской культуры, как отметил Руденко, оказался близким неолитическим культурам Верхней Лены и Прибайкалья. В целом археологические данные позволяют заключить, что древнекорякская культура, так же как и близкая к ней камчадальская, формировались под влиянием не только континентальных культур Якутии и Прибайкалья, но и культур Приамурья и Приморья.

Значительное воздействие на северные культуры морских зверобоев оказал сложившийся в Приамурье очаг производства железа. Видимо, отсюда железо путем многократного перехода из рук в руки стало проникать на Камчатку, в Северные области Охотского побережья, на Чукотку, Алеутские острова и Аляску.

Гравировальные инструменты, снабженные железными резцами, впервые были обнаружены в тысяча девятьсот тридцатых годах Коллинзом при раскопках эскимосских памятников пунукского времени на острове святого Лаврентия. В дальнейшем гравировальные инструменты были найдены на Ипиутакском могильнике. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году Чукотским отрядом Северной экспедиции во время раскопок Уэленского могильника был найден аналогичный инструмент.

Открытие гравировального инструмента с железным резцом вместе с инвентарем, характерным для древнеберингоморской культуры, позволило Левину и Сергееву утверждать, что железо проникло в Берингоморье не позднее середины первого тысячелетия нашей эры.

Железо могло поступать к жителям Берингоморского побережья с Нижней Лены или Амура. Анализ материалов Уэленского и Эквенского могильников убеждает в том, что население Берингоморья, а следовательно и Камчатки, имело связи с Приамурьем, Приморьем, Японскими островами. Об этом говорят формы каменных ножей, имитирующих широколезвийные бронзовые мечи, распространенные в Японии на рубеже нашей эры, цепочки из звеньев, выполненные из единого куска моржового клыка, изготовленные, видимо, в подражание металлическим цепочкам. Имевшие распространение среди чукчей, коряков и азиатских эскимосов костяные пластинчатые панцири, шлемы, наручники, щиты обнаруживают сходство с японскими пластинчатыми панцирями и другими формами снаряжения японских воинов.

В целом археологический материал, касающийся Охотского побережья, Камчатки и частично Чукотки, позволяет заключить, что этническую основу северо-восточных палеоазиатов составили группы неолитических охотников, проникшие в эти районы из Якутии, Приамурья и Приморья и, возможно, смешавшиеся с остатками более древнего мезолитического населения и частично унаследовавшие его культуру.

В процессе постепенного экономического развития предки северо-восточных палеоазиатов перешли к морскому зверобойному промыслу, а в ряде районов — к полуоседлому рыболовству. Это способствовало известной дифференциации арктической расы, выделению камчатского и берингоморского типов. На базе полуоседлых береговых племен охотников на морского зверя сформировался берингоморский антропологический тип. Камчатский, или оленный, антропологический тип, по данным Дебеца, сложился во внутренних районах Чукотки и Охотского побережья на основе кочевых охотничьих племен еще до выделения оленных подразделений, так как особенности этого типа не могут быть объяснены только смешением с представителями байкальского типа, хотя их позднейшее влияние несомненно.

Переход к морскому зверобойному промыслу и оседлости способствовал не только известному обособлению локальных культур, но и расхождению языков. Период расцвета приморских зверобойных культур языковеды связывают с диалектным дроблением эскимосских и алеутских языков. Видимо, к этому времени относится дробление на диалекты и корякского языка, выделение ительменского языка. Значительная обособленность ительменского языка внутри чукотско-камчатской группы языков, на что указал Вдовин, возможно, объясняется более древним формированием камчатской культуры по сравнению с северо-охотской, то есть древнекорякской. По мнению Вдовина, особенности языка и культуры ительменов свидетельствуют об их отличном происхождении от коряков и чукчей. Наблюдавшиеся элементы общности, он полагает, возникли вследствие контактов исторического порядка. Однако близость материальной части и грамматической структуры корякского и ительменского языков настолько значительна, что позволяет говорить не только о контактах, но и о генетических связях.

Становление специализированных культур морских зверобоев, культур оседлых рыболовов и соседствовавших с ними континентальных культур бродячих охотников на диких оленей постепенно привело к возникновению в северном секторе Тихого океана и в прилегающих районах большой историко-культурной области. Этнографические исследования культурных связей и миграций внутри этого обширного региона проливают некоторый свет на историю формирования северо-восточных палеоазиатов. Этнографические материалы позволяют выделить целый ряд общих культурных элементов для северо-восточных палеоазиатов и населения южной части Охотского моря, Курильских островов, острова Сахалина, острова Хоккайдо, а также Приамурья и Приморья.

Археологические данные, как отмечалось выше, свидетельствуют о близости, а в некоторых случаях и единстве конструкции землянок в этом регионе. Этнографические свидетельства говорят о близости не только зимних жилищ-землянок, но и летних. Летом коряки и ительмены жили в двускатных, крытых травой шалашах на сваях. Свайные жилища имели широкое распространение на Амуре и в Приморье. С использованием землянок с выходом через дымовое отверстие в крыше и свайных жилищ у северо-восточных палеоазиатов, так же как у эскимосов и значительной части населения Америки, возникли особые способы переноски тяжестей. Женщины носили детей и груз в мешках за спиной, используя налобную лямку, а мужчины — лямку, охватывавшую грудь и плечи.

Значительное сходство обнаруживается в типах долбленых лодок ительменов и народов Амура. Много общих деталей выявляется в способах запорного рыболовства, характерного для этих районов. Конечно, эти соответствия в значительной мере объясняются спецификой промыслов. Однако часто совпадают и детали, не имеющие функционального значения.

Несомненный интерес для понимания культурных связей в северной части тихоокеанского региона представляет распространение ступательных лыж-ракеток. Они широко использовались северо-восточными палеоазиатами, населением Курильских островов, Сахалина, Северной Америки. Во всех этих районах ступательные лыжи очень близки по конструкции. Но эти важные приспособления для ходьбы по снегу не применялись в континентальных районах Северной Азии; во всяком случае, в известный нам период истории лыжами-ракетками в этой части света пользовались только северо-восточные палеоазиаты, тундровые юкагиры, айны и эскимосы. Возможно, это связано с тем, что снегоступы особенно удобны при передвижении по мокрому вязкому снегу, по неровностям ледяного припая. Однако нельзя не заметить, что скользящие лыжи в ряде районов Тихоокеанского побережья в девятнадцатом веке вытеснили ступательные, например, на юге Камчатки и на Командорских островах. По-видимому, снегоступы были широко распространены в силу древней традиции, а также отсутствия прочных контактов с населением Восточной Сибири, владевшим более удобными скользящими лыжами.

Северо-восточных палеоазиатов, в особенности ительменов и коряков, роднит с народами, осваивавшими Курильские острова, Приамурье и Приморье, а также с эскимосами, алеутами, атапасками и тлинкитами — плетение, употребление крапивы для изготовления сетей и циновок. Еще в восемнадцатом веке ительмены и коряки шили одежду из птичьих шкур. Этот элемент островной культуры, видимо, проник к ним с юга. Парки из птичьих перьев шили и алеуты.

Заслуживает внимания и то, что java северный сектор Тихого океана является областью распространения особого, весьма сложного полосового орнамента. Техника его крайне специфична. Она заключается в том, что на кожаную основу накладываются кожаные полоски или заменяющие их материалы, которые затем обматываются оленьим волосом, сухожильными нитками или узкой полоской более тонкой кожи. Полосовой орнамент встречается в Северной Азии только у чукчей, коряков, юкагиров, нивхов, ульчей и негидальцев, а в Америке — у алеутов, западных эскимосов, северных атапасков. У всех этих народов совпадали и сами узоры.

Штернберг этот орнамент считал характерным для народов тихоокеанского круга. Картографируя обвивки кожаных изделий, Иванов выделил особый северотихоокеанский ареал. Наличие его — свидетельство определенных культурных связей между народами Тихоокеанского побережья. Наряду с элементами культуры, общими для большого круга тихоокеанских народов, в культуре северо-восточных палеоазиатов выделяется и ряд элементов, свидетельствующих об особенно тесных связях палеоазиатов с эскимосами, алеутами, тлинкитами и алгонкинами.

Так, северо-восточные палеоазиаты использовали некоторые орудия охоты, широко распространенные среди коренных народов Северной Америки и почти неизвестные в Северной Азии. Для ловли птиц применяли метательный снаряд, состоявший из трех-четырех моржовых зубов или камней, привязанных к нерпичьим ремешкам или шнуркам, сплетенным из оленьих жил. Свободные концы ремешков или шнурков соединяли и укрепляли в ручке из птичьих перьев. Снаряд бросали в птичью стаю. Он опутывал птицу, и она становилась добычей охотника. В качестве орудия охоты на птиц и нерп, а иногда и боевого оружия использовалась праща. Она состояла из продолговатой овальной полоски кожи с пришитыми к ее концам ремешками. Из пращи метали камни.

Чукчам, части береговых коряков были известны метательные дротики и копьеметалки. Они применялись для охоты на птиц. Это охотничье оружие имело широкое распространение среди алеутов. Следует отметить, что в среде северо-восточных палеоазиатов широко применялись для ловли рыбы всевозможные сачки, сплетенные из оленьих жил, травы или китового уса. Сачки такого же назначения имели распространение и среди племен Северной Америки.

В северной части тихоокеанского побережья сложились и своеобразные традиции в области одежды. С азиатскими, аляскинскими и гренландскими эскимосами, алеутами, тлинкитами и алгонкинами северо-восточных палеоазиатов сближает глухой покрой одежды, близкие по покрою формы меховой обуви. Не вдаваясь в детальное сопоставление покроев одежды всех этих народов, отметим лишь некоторые совпадения, свидетельствующие о близких связях этих групп населения. Как известно, корякские и чукотские кухлянки снабжаются небольшим меховым нагрудником, чтобы предохранить мех кухлянок около горла от дыхания и влаги. Такой же формы нагрудники встречаются в одежде некоторых групп эскимосов, тлинкитов и равнинных индейцев. Летние корякские замшевые жилеты без рукавов типа пончо с бахромой, не зашитые под руками, находят аналоги у различных североиндейских племен Америки.

Украшения в виде кругов-розеток, орнаментированные подшейным оленьим волосом или бисером, характерные для женских корякских кухлянок специального типа, в той или иной степени свойственны также чукчам, эскимосам, различным племенам индейцев. То же следует сказать об украшениях в виде тонких жгутов из окрашенного в красный цвет нерпичьего меха. Характерно, что отмеченные формы и детали одежды, так же как и формы украшений, локализуются только на крайнем северо-востоке Азии и в Северной Америки и не свойственны населению континентальной части Северной Сибири.

Несомненный интерес представляет сравнительный анализ некоторых черт традиционной духовной культуры северо-восточных палеоазиатов и их западных соседей.

Колдовские промысловые праздники ительменов, коряков, азиатских эскимосов обнаруживают близость к промысловым сезонным церемониям тлинкитов, алгонкинов и других североамериканских племен. Обращает внимание и то обстоятельство, что в обрядовых церемониях коряков и береговых чукчей использовались деревянные и кожаные антропоморфные маски, а также маски из травы. Деревянные маски раскрашивали. Антропоморфные и зооморфные маски применяли на праздниках при проведении плясок и во время обрядов лечения больных американские эскимосы и североамериканские индейцы. Напротив, народы Сибири, соседствовавшие с северо-восточными палеоазиатами, в известный нам период масок не знали.

О контактных, а возможно, и генетических связях северо-восточных палеоазиатов и населения западного берега Аляски свидетельствуют мифологические предания. Древнеительменские представления о вороне-мироустроителе, рисующемся в виде хитреца, обманщика, совпадают с представлениями тлинкитов. Здесь трудно видеть только стадиальные совпадения. Вопрос о том, почему ареал легенд о вороне расчленен областью легенд о Седне — владычице морей, как известно, был разрешен Иохельсоном в том плане, что эскимосы вторглись в Берингоморье и отделили индейцев от родственных им палеоазиатов.

Он предложил и другое объяснение этому факту. Согласно второй гипотезе, коряки и в известной мере чукчи являются выходцами из Северной Америки. В этом случае понятно, что они принесли и фольклорный запас, характерный для индейцев. По-видимому, более близок к истине был Золотарев, объяснявший расчлененность ареала легенд о великом вороне становлением в Берингоморье специализированного зверобойного хозяйства и возникновением представления об особом духе-хозяине морских зверей.

С американцами северо-восточных палеоазиатов связывают и другие формы искусства, в частности народная хореография. Таким образом, этнографические материалы свидетельствуют о наличии особой северотихоокеанской культурной области, включавшей Приморье, Приамурье, Охотское побережье, Камчатку, Чукотку, Аляску, Алеутские острова. В этногенетическом плане это позволяет говорить не только о древних культурных связях и взаимовлияниях этнических этноязыковых общностей, сложившихся в северной части Тихого океана, но также о диффузном проникновении. Не этим ли объясняется наличие в погребениях на Камчатке алеутских черт: лабреток, скорченных костяков и так далее. Однако применительно ко времени расцвета китобойных протоэскимосских культур типа Дорсет, Туле, Пунук имеются данные, указывающие на миграции носителей этих культур и на прямые контакты предков эскимосов с предками северо-восточных палеоазиатов. Становление развитых китобойных культур вызвало значительные перемещения населения внутри северного сектора Тихого океана. Эскимосские поселения стали распространяться с Чукотки на восток и на юг вплоть до Камчатки. По-видимому, в этом кроется причина того, что эскимосские топонимы встречаются в прибрежных районах Северной Камчатки в области расселения коряков и алюторцев.

Возможно, здесь эскимосские колонии перемежались с поселениями древних коряков и впоследствии были поглощены последними. Этнографические материалы позволяют видеть, что эскимосы оказали сильнейшее влияние не только на соседящих с ними чукчей, но и на культуру береговых коряков и ительменов. Это сказалось как в распространении эскимосского типа орудий и средств транспорта, так и в ряде элементов, которые можно в известной мере рассматривать как эскимосские этнические индикаторы.

Как известно, до недавнего времени обязательной принадлежностью корякской погребальной кухлянки служил «хвост» — широкое удлинение задней полы. Его богато расшивали оленьим подшейным волосом. Удлинение-хвост не находит аналогий в одежде ни у кого из ближайших соседей коряков, кроме чукчей. Но такие удлинения округлой, а в ряде случаев и трапециевидной формы характерны для одежды арктических эскимосов. Удлинение-хвост затягивали между ног, закрепляли впереди у пояса. Оно предохраняло охотника во время долгого сидения на льду в ожидании зверя. Видимо, этот эскимосский элемент одежды, потерявший в условиях Камчатки функциональное промысловое значение, сохранился в силу традиции в погребальной одежде.

Значительные изменения в этническом и этнографическом облике северо-восточных палеоазиатов вызвало восприятие оленеводства. Для понимания этногенеза чукчей и коряков, как отмечал Богораз, необходимо ответить на вопрос о двойственности чукотско-корякских племен, которая в конечном счете сводится к двум этнографическим стихиям, сплетенным вместе много веков назад в одну неразрывную ткань. Действительно, приморские зверобои и оленеводы вплоть до недавнего времени представляли собой два различных хозяйственно-культурных подразделения в корякском и чукотском этносах. При всей близости каждое из них отличалось известной замкнутостью.

Характерно, что оленные и береговые оседлые коряки говорили на разных диалектах и редко заключали между собой браки. Можно полагать, что выделение оленеводческих подразделений из среды племен, осваивавших прибрежные районы Берингова и Охотского морей, было фактором, способствовавшим складыванию традиционного облика корякаского и чукотского этносов.

Напомним, что Золотарев, исследовавший этногенетические проблемы северо-востока Сибири, относил формирование чукчей и коряков ко времени возникновения у них оленеводства. К этому положению присоединился и Левин.

Впервые мнение о том, что чукчи и коряки заимствовали оленеводство от тунгусских народов, высказал Шренк. Василевич и Левин убедительно показали, что техника чукотско-корякского оленеводства обнаруживает ряд признаков, сходных с тунгусским, ламутским оленеводством. Чукчи и коряки, так же как и эвены, ламуты, выпасали оленей без пастушеской собаки, не доили оленей, применяли закрытый, бескровный способ их кастрации. В чукотско-корякском и тунгусском оленеводстве совпадают такие детали, не имеющие функциональной нагрузки, как прохождение поводка справа от упряжного оленя, отсутствие в упряжке поясного ремня.

Посадка как чукчей и коряков, так и тунгусов, ламутов, производится справа. Одинаковы и некоторые термины, относящиеся к оленеводству. Заслуживают внимания и доводы, приведенные Василевич и Левиным о том, что чукчи и коряки, скорее их предки, заимствовали оленеводство тунгусского типа от своих непосредственных соседей — чуванцев, это одно из юкагирских племен. К этому следует добавить, что оленеводство было, очевидно, воспринято не только какой-то частью береговых оседлых зверобоев, в первую очередь предками северных оседлых коряков, параньцев, олюторцев и паданцев, диалекты которых обнаруживают наибольшую близость к чавчувенскому оленному диалекту, но и группами бродячих племен, занимавшихся охотой и рыболовством.

Археологические материалы пока не позволяют датировать время возникновения домашнего оленеводства на Охотском побережье. О том, что оленеводство возникло здесь сравнительно недавно говорит и то, что олени чукотско-камчатской породы крайне слабо одомашнены и очень близки к местным диким оленям. Укажем на то обстоятельство, что оленеводы — чукчи и коряки — затрачивают огромные физические усилия для того, чтобы предотвратить отход отдельных косяков оленей от стада. Поимка ездовых оленей производится ими главным образом при помощи аркана. В пути, на остановках чукчи и коряки не отпускают ездовых оленей на вольную кормежку, как это делают оленеводы эвенки, северные якуты, долганы, а привязывают их на длинных ремнях к кольям, камням или кочкам.

Чукотско-корякские олени трудно поддаются обучению ходьбе в упряжке. В связи с этим для упряжных оленей применяются особые недоуздки с шипами. Наличие у чукчей и коряков оленей особой местной тундровой породы на первый взгляд лишает доказательности гипотезу о заимствовании их предками оленеводства от тунгусов, издавна использовавших оленей лесной породы. Однако это противоречие может быть объяснено тем, что предки северо-восточных палеоазиатов, восприняв оленеводство, приручили стада диких оленей.

Возможно также, что небольшое число оленей таежной породы, первоначально оказавшихся в руках предков чукчей и коряков, при частом заходе в стада домашних оленей диких самцов и спаривании домашних оленей с дикими, постепенно выродилось, вернее, уподобилось местной породе оленей. Напомним, что чукчи и коряки-оленеводы благожелательно относились к заходу в их оленьи стада диких самцов и высоко ценили полученное от них потомство.

Чукчи и коряки-оленеводы позаимствовали многие элементы культуры из арсенала своих оседлых приморских собратьев-зверобоев. Так, чукчи-оленеводы использовали для поимки оленей аркан из лахтачьей шкуры, не плетеный, а лишь прошитый, укрепленный добавочным ремнем. Грузовые оленьи нарты (нельзя не указать на близость оленьей нарты и собачей) имели решетчатый кузов, подобно решетчатому каркасу байдары или каяка. В качестве погоныча чукчи и коряки-оленеводы применяли не шест-хорей, а прут с костяным клювом или кнут, подобный кнуту для понукания собак.

Специфическое приспособление кочевого жилища чукчей и коряков-оленеводов — меховой полог, видимо, широко использовался в землянках. Характерно, что у чукчей для него существовало описательное наименование «шкура полярного медведя». Вероятно, в землянках материалом для полога служили шкуры белых медведей. Полог — жилое спальное помещение в яранге — освещался и отапливался лампой-жирником. По форме лампы-жирники, использовавшиеся оленными и береговыми зверобоями — чукчами и коряками, не различались. Полог с лампой-жирником — на первый взгляд несложное добавление к яранге — явился важным культурным элементом, позволявшим круглый год существовать в лишенных древесного топлива открытых районах северной тундры.

Вместе с тем, как справедливо подчеркнул Богораз, «уклад материальной жизни оленных чукчей остается тяжелым и громоздким, явно свидетельствующим о неполном приспособлении к потребностям кочевой жизни». Развивая оленеводство, предки современных чукчей и коряков освоили обширные тундровые районы Камчатки, Охотского и Беринговоморского побережий. В результате продвижения на Северо-Восток, в глубь Чукотки, отдельных групп оленеводов-охотников и длительного отрыва их от основной массы коряков, можно полагать, и сложились чукчи как особая народность.

По мнению Вдовина, обособление чукчей произошло в связи с тем, что юкагиры, потесненные тунгусами и якутами в четырнадцатом — девятнадцатом веках, заняли бассейн Анадыря и отрезали чукчей от коряков. Однако то, что это событие не нашло отражения ни в фольклоре чукчей и коряков, ни в исторических преданиях юкагиров, заставляет усомниться в реальности столь позднего возникновения юкагирского клина. Судя по археологическим данным и позднейшим историческим материалам семнадцатого века, долину реки Анадырь и прилегающие районы, за исключением устья, издавна осваивали племена, занимавшиеся охотой на дикого оленя и рыболовством. Оленеводы, предки чукчей, видимо, просочились сквозь редкие юкагирские кочевья по реке Анадырь на север Чукотки. В этих сравнительно бедных оленем и рыбой районах переселенцы, естественно, старались держаться около побережья, где сталкивались и смешивались с эскимосами.

Видимо, этот период отражают древние чукотские легенды о войнах с эскимосами. Как отметил Богораз, древние рассказы о столкновениях с эскимосами весьма обезличены и стерты. «В них нет собственных имен, нет типичных фигур; постоянно встречается ряд однообразных поединков двух бойцов — эскимосского и чукотского — из-за морской добычи». Богораз высказал предположение, что эти легенды относятся к двенадцатому — тринадцатому векам нашей эры, то есть ко времени, когда, по его представлениям, эскимосы отступали из Азии в Гренландию. В этих древнейших рассказах чукчи уже называются оленными. Однако они изображаются не столько оленеводами, сколько бродячими охотниками, промышляющими в глубине страны. Этот штрих весьма важен. Видимо, первые группы оленеводов-палеоазиатов, проникавшие на Чукотский полуостров, существовали не столько за счет домашнего оленеводства, сколько за счет охоты и рыболовства. Этим, очевидно, объясняется то, что в чукотском календаре, в астрономических представлениях и фольклорных материалах наличествуют данные, свидетельствующие о значительной роли охоты на дикого оленя в хозяйстве древних чукчей.

Оленеводы-охотники чукчи, владевшие небольшим количеством оленей, в условиях сравнительно бедной континентальной фауны Чукотки, естественно, стремились выйти на побережье, изобилующее морским зверем. Если бы оленеводческое хозяйство удовлетворяло потребности чукчей в пище и одежде, у них не было бы стимула для выхода на побережье. Напомним, что в близкое к нам время в среду берегового населения вливались главным образом семьи, лишившиеся своих оленей. Очевидно, до прихода русских на Крайний северо-восток Сибири чукотское оленеводство не имело значительных размеров. В условиях частых столкновений с юкагирами и эскимосами содержание больших стад в этом районе было невозможным. Более значительный очаг оленеводства существовал в районе Охотского побережья, где сформировалась сравнительно однородная этническая среда.

Таким образом, можно выделить несколько этапов культурогенеза, оказавшего несомненное влияние на формирование северо-восточных палеоазиатов. Видимо, древнейший субстратный пласт, легший в основу этого этнического образования, был связан с мезолитической культурой бродячих охотников и рыболовов, датирующейся шестым — восьмым тысячелетиями до нашей эры. Период возникновения оседлых зверобойных и рыболовецких культур, период распространения железных орудий явились временем становления специфических этнических черт северо-восточных палеоазиатов. Наконец, переход части северо-восточных палеоазиатов к оленеводству знаменовал собой сложение современного этнического облика чукчей, коряков и ительменов.

Формирование северо-восточных палеоазиатов, как показывают археологические и антропологические материалы, происходило не только на основе местных аборигенных элементов. Значительную роль в этом процессе сыграли выходцы из Прибайкалья, Якутии, Приморья и Приамурья.

Длительное обособление отдельных региональных подразделений предков северо-восточных палеоазиатов в период господства неолитических зверобойных и рыболовецких культур способствовало формированию специфических черт языка, физического облика. Этот период, особенно период распространения железных орудий, характеризовался медленным диффузным взаимопроникновением носителей региональных культур северного сектора Тихого океана. Этнические и культурные связи, миграции, видимо, резко усилились во время становления китобойных эскимосских культур. Переход части населения этого региона к оленеводству способствовал обособлению северных групп, осваивавших Чукотку.

В результате всех этих процессов на крайнем северо-востоке Азии сложилась своеобразная этнолингвистическая общность, именуемая в литературе северо-восточными палеоазиатами. Историография вопроса освещена в ряде работ. Однако положение о генетической языковой близости чукчей, коряков и ительменов разделяется не всеми языковедами. В тысяча девятьсот пятидесятом году исследователь чукотско-корякских языков Скорик пришел к выводу, что два диалекта корякского языка — керякский и алюторский — являются особыми языками и вся группа насчитывает пять языков. Однако пересмотр языковой классификации чукотско-корякских языков в этом плане встречает серьезные возражения.

Глава третья ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЭСКИМОСОВ И АЛЕУТОВ

Происхождение эскимосов и алеутов — одна из сложнейших и пока не решенных проблем этногенеза народов Севера. Эскимосы и алеуты — единственные народы Севера, которые живут как в Азии, в пределах нашей страны, так и на Американском континенте и прилегающих к нему островах, а именно: на Алеутских островах, на Аляске, на севере Канады и в Гренландии. Общая численность эскимосов составляет около девяноста тысяч человек, а алеутов — семь тысяч. Подавляющее большинство этих людей живет за рубежом. В СССР, на побережье Чукотки, живет немногим более тысячи эскимосов, а на Командорских островах — несколько сот алеутов, поселившихся на этих островах в первой половине девятнадцатого века, в период существования Российско-Американской компании.

Хотя в настоящее время и эскимосы, и алеуты живут на двух континентах и на территории нескольких государств, исторически они были едиными народами — первые в отдаленном, а вторые — в недавнем прошлом. Поэтому невозможно отдельно рассматривать этногенез азиатской и американской ветвей этих двух народов. Более того: представляется наиболее целесообразным трактовать вопросы происхождения эскимосов, с одной стороны, и алеутов — с другой, не порознь, а во взаимосвязи, так как археологические, этнографические и лингвистические данные свидетельствуют в пользу преобладающего в настоящее время взгляда, что когда-то эскимосы и алеуты составляли единый народ, условно называемый исследователями «эскоалеутами».

Прежде чем рассматривать этапы развития эскимосской культуры, необходимо определить, в чем ее специфика. Без этого невозможно выделить эскимосов из числа соседних этнических групп. Согласно наиболее распространенному определению, сформулированному Мельдгардом, характерной особенностью эскимосской культуры является ее приспособленность к морю (например, такие черты, как каяк, поворотный гарпун, жировая лампа для приготовления пищи, отопления и освещения жилища и так далее).

В последнее время в результате более глубокого изучения отдельных этапов развития эскимосской культуры и ее локальных вариантов в новое и новейшее время значительное распространение приобрело другое определение, делающее основной акцент не на морском характере этой культуры, а на ее, как выражается Тейлор, «всеядности», то есть на способности быстро приспосабливаться к меняющимся условиям, переходя от преимущественно морской к преимущественно сухопутной охоте и наоборот.

Нам кажется, что при выделении эскимосской культуры из ряда других культур Севера необходимо учитывать обе эти дефиниции. Несомненно, что приспособление к морю является характерной чертой как алеутской, так и подавляющего большинства эскимосских культур. Но в то же время гибкость, адаптабельность эскимосов сыграли большую роль в освоении обширных пространств Американской Арктики, когда от морской охоты только на открытой воде приходилось переходить к охоте с кромки льда, через продушины во льду, в полыньях и так далее. Пока формировался комплекс морской охоты со льда, охота на суше становилась основным источником средств существования. То же происходило и при резком ухудшении условий для морской охоты. В этом плане показательна, например, культура Индепенденс Северо-Восточной Гренландии, создатели которой занимались преимущественно охотой на мускусных быков, а также более поздние культуры, такие, как Предорсет и Дорсет Канады и Саркак Западной Гренландии, для которых было типично более или менее равномерное сочетание морского зверобойного промысла и охоты на оленя-карибу.

И в позднейший период, когда у эскимосов существовала развитая морская охота, включавшая китобойный промысел, гибкость, присущая эскимосской культуре, обеспечивала выживание ее носителей даже при резко неблагоприятном изменении природной среды. Так, в семнадцатом — восемнадцатом веках в результате подъема суши и соответственно обмеления морей центрального сектора Американской Арктики в этом районе исчезли киты. Охота на тюленей и моржей не могла обеспечить пищей все жившее здесь эскимосское население, для которого важным источником пищи в предшествующие столетия служил китобойный промысел. И тогда часть этих так называемых центральных эскимосов ушла с побережья во внутренние районы, перейдя от морской охоты к охоте на оленя-карибу и к рыболовству во внутренних водоемах.

По основному объекту промысла эти люди получили в научной литературе название эскимосов-карибу. Их приспособление к окружающей природной среде было столь совершенным, что до последних лет все специалисты, вслед за исследователем этих эскимосов Биркет-Смитом, были убеждены, что эскимосы-карибу не недавние пришельцы во внутренние районы, а остаток древнейшего палеоэскимосского населения, которое еще не перешло к морской охоте. И только новые исследования показали, что всего лишь несколько веков назад прямые предки эскимосов-карибу жили на морском побережье, занимаясь охотой на тюленей, моржей, китов.

На Аляске эскимосы, живущие во внутренних районах (нунамиут, кобукмиут), также являются потомками недавно покинувших побережье береговых жителей. Эти выводы, основанные на материалах археологии и антропологии, подтверждаются и данными лингвистики. Характерно, что нет существенных языковых различий ни между нунамиут и таремиут (береговыми жителями) Северной Аляски, ни между иглулик североканадского побережья и эскимосами-карибу. After этого краткого вступления обратимся непосредственно к вопросу о происхождении эскимосов и их культуры. На этот счет существует много теорий. Мы не будем останавливаться на их обзоре, так как он имеется в монографиях Руденко, Левина, Арутюнова и Сергеева, Файнберга, Банди. Отметим лишь, что в настоящее время все или почти все исследователи согласны с тем, что корни эскимосской культуры находятся в Азии. Расхождение в точках зрения связано прежде всего с вопросом о времени и месте формирования эскимосской культуры, о том, какие из древних культур Северо-Восточной Азии и Американской Арктики считать эскимосскими, а какие — нет, и о генетических связях между ними.

Существуют две основные точки зрения относительно района, где произошло окончательное оформление эскимосской культуры. Согласно одной из них, это произошло в районе Берингова пролива, прежде всего на его азиатском берегу, то есть на востоке Чукотки. И древнейшей из ныне известных эскимосских культур является Древнеберингоморская, самые ранние этапы которой датируются последними веками первого тысячелетия до нашей эры. Наиболее последовательно эта точка зрения выражена в докторской диссертации Сергеева.

В то же время широко распространена и иная точка зрения. Согласно ей, окончательное оформление эскимосской культуры произошло не на востоке Чукотки, а на юго-западе Аляски, отсюда она распространилась сначала на север — до Берингова пролива, а затем на восток — до Гренландии — и на запад — на Чукотку. В последнее время в принципе сходные взгляды по вопросу о месте окончательного сложения эскимосской культуры и путях ее последующего распространения высказаны и некоторыми советскими специалистами, такими как Васильевский, Диков, Файнберг. Ниже, исходя из исследований как советских, так и зарубежных североведов, мы высказываем некоторые предположения о месте, времени и путях складывания и развития эскимосской культуры или, может быть, лучше сказать, эскимосских культур.

В недавних работах Дикова и Васильевского было показано, что микролитическая индустрия того облика, который, по широко распространенному убеждению, может рассматриваться как преэскимосский или ведущий к формам эскимосской культуры, существовала на Камчатке около десяти — одиннадцати тысяч лет назад (пятый — шестой слои стоянок Ушки один, Ушки два, Ушки четыре).

Как отмечает Диков, для комплекса каменных изделий из пятого — шестого слоев этих стоянок характерно наличие многочисленных клиновидных нуклеусов, сколотых с них ножевидных пластинок и лыжеподобных сколов, наконечников стрел как листовидной формы, так и более широких, преобладание концевых скребков и скребел, ножей разной формы, в том числе ножей на тонких и широких пластинчатых отщепах, лабретоподобных изделий из стеатита и так далее. Сходные формы этой индустрии, все варианты которой объединяются Банди под именем эпиграветтиен, были выявлены Лафлиным при раскопках на Алеутских островах на стоянке Анангула. Ее древность — около восьми с половиной тысяч лет. Обращает на себя внимание сходство ушковских и анангульских конических и цилиндрических нуклеусов, микропластинок, концевых и боковых скребков, остроконечных ножей на пластинах. Очевидно, прав Васильевский, считающий, что это сходство объясняется общими азиатскими корнями двух названных индустрий.

Этот вывод получил дальнейшее обоснование и развитие в результате работ совместной советско-американской экспедиции на Алеутских островах. Совместное рассмотрение и обсуждение сделанных на стоянке Анангула находок показало, что культура ее жителей имела семь элементов, связывавших ее с древними культурами Азии, тогда как раньше был известен только один такой элемент — так называемый гобийский, или клиновидный, нуклеус. Теперь известны такие общие элементы, как пластины леваллуазского облика, традиция галечных орудий, использование метода продольного и диагонального резцового скола, скалывание у пластин ударного бугорка, остроконечники, близкие мустьерским, и скребок сибирского типа. Все это не только указывает на азиатский облик каменной индустрии Анангулы, но и свидетельствует о ее тяготении к тихоокеанской культурной области.

Другим достижением экспедиции является находка промежуточного звена между культурами Анангулы и Чалуки. Таким промежуточным звеном стал комплекс Вилледж Сайт на восточном берегу острова Анангула, предварительно датируемый временем шесть тысяч — пять тысяч лет назад, заполняющий промежуток между Анангулой (восемь тысяч пятьсот — семь тысяч восемьсот лет назад) и Чалукой (четыре тысячи лет назад — семнадцатый век). Таким образом, теперь уже не предположительно, а вполне определенно можно говорить о развитии в течение восьми — десяти тысяч лет сначала на Умнакско-Анангульском выступе древней Берингии, а потом на Алеутских островах непрерывной и не претерпевшей резких изменений приморской культурной традиции, легшей в основу традиционной Алеутской культуры. Самым древним представителем последней является уже собственно Алеутская культура, обнаруженная на стоянке Чалука и датируемая по наиболее ранним образцам рубежом третьего — второго тысячелетия до нашей эры. С течением времени эта палеоалеутская культура постепенно переходит в ту алеутскую культуру, которую застали на Алеутских островах и описали первые русские путешественники и исследователи.

На Аляске сходные с Анангулой по происхождению и типу микролитические индустрии существовали восемь — десять тысяч лет назад. Это культурные комплексы Кампус, Акмак, Хилли-Лейк, Доннели-Ридж, Теклапика. Они образовали на Аляске, по выражению Дикова, субстрат протоэскимосской культуры. Их более по́здними наследниками являются комплексы Трейл-Крик и Денби. Более ранние из этих комплексов датируются примерно тем же временем, что и Анангула. Нам представляется обоснованным мнение Дикова, что все названные комплексы восходят к позднепалеолитической культуре, отраженной в пятом — шестом слоях Ушковских стоянок, с такими ее элементами, как техника скалывания ножевидных пластин с клиновидных нуклеусов и двусторонняя отжимная обработка каменных лезвий и метательных наконечников, ставшими впоследствии в развитых формах Денби основными компонентами материальной культуры с самых ранних этапов эскимосской истории. Эта эскимосская культура оформилась ко второму тысячелетию до нашей эры на территории Южной и Юго-Западной Аляски и Западной Канады.

Восточнее также обнаружены культуры, сходные с Анангулой и Денби. Это преддорсетские культуры Канады и Индепенденс Гренландии, древность которых достигает пяти тысяч лет, а также Саркак Западной Гренландии древностью около двух с половиной — трех тысяч лет. Для этих культур Восточной Арктики характерно сохранение значительных элементов континентальной культуры или даже их преобладание, например в культуре Индепенденс, над зарождающейся культурой морских зверобоев.

Не только археология, но и лингвистика помогают воссоздать облик древнейших эскимосских культур и особенно хозяйственно-культурный тип их носителей вплоть до эпохи, предшествовавшей разделению эскимоссов и алеутов. Как показали исследования Меновщикова, названия предметов морской охоты и морских зверей являются общими для всего эскимосского ареала (от Берингова пролива до Гренландии), но ни одно из этих названий не совпадает с алеутскими. В то же время терминология, связанная с сухопутной охотой и рыболовством, у эскимосов и алеутов совпадает. Поэтому, как справедливо замечает Меновщиков, можно предполагать, что в гипотетическое время языковой общности протоэскоалеуты вели континентальный образ жизни, занимаясь охотой на мелкого зверя, рыболовством и собирательством.

Этнографические данные также свидетельствуют в пользу подобного вывода. Сравнительное изучение материальной культуры алеутов и эскимосов показывает, что если луки и стрелы алеутов, то есть оружие, непригодное для морской охоты, были во всем подобны эскимосским, то, напротив, орудия и вообще техника морской охоты алеутов значительно отличаются от эскимосской. Нам представляется, что это различие невозможно объяснить только разнообразием условий обитания эскимосов и алеутов. Весьма показательно, что разнится и техника морской охоты алеутов и тихоокеанских групп эскимосов, живущих в более или менее сходных географических условиях. На наш взгляд, основная причина этого в том, что морская охота развилась у эскимосов и алеутов уже после их разделения и исторические традиции ее были различны, что и выразилось в несходстве морской терминологии этих двух народов.

Пока невозможно сказать с полной определенностью, когда эскоалеуты разделились на две этнические общности. Этот вопрос может быть решен лишь на основе сочетания и сравнительного анализа археологических и лингвистических данных. Дюмонд, проведший такой анализ, пришел к обоснованному выводу, что с учетом данных археологии представляются заниженными сделанные методом глоттохронологии известные выводы Свадеша, Гирша и других языковедов о разделении эскимосского и алеутского языков и соответствующих им этнических общностей в период с две тысячи шестисотого по тысячный годы нашей эры.

Дюмонд полагает, что разделение эскимосов и алеутов и их языков произошло не менее чем за четыре тысячи лет до нашей эры, скорее всего в период между шестью тысячами и четырьмя тысячами лет до нашей эры. Такая оценка учитывает, на наш взгляд, как уточнения, внесенные в методику лексикостатистической датировки Бергсландом, так и признанную и советскими, и зарубежными исследователями датировку Анангулы, древнейшей ныне известной эскоалеутской культуры, возраст которой определяется примерно в шесть тысяч пятьсот лет до нашей эры.

Что касается вопроса о месте первоначального разделения эскимосской и алеутской этнических общностей, то он пока остается открытым. Мы согласны с Васильевским по многим моментам древнейшей этнической истории района, где зарождались эскимосская и алеутская культуры. Но в то же время мы уже отмечали, что этот исследователь несколько переоценивает различие древних путей развития предков эскимосов и алеутов и по этой причине склонен считать, что разделение этих двух этнических общностей произошло в отдаленном прошлом, еще в Азии. Обосновывая свою точку зрения, Васильевский подчеркивает отличие индустрии Анангула от других американских индустрий, в частности от индустрии Денби, и приходит к выводу об их разном происхождении. Но он не обращает внимания на элементы сходства названных индустрий, например на наличие в Анангуле микролезвий и микронуклеусов, позволяющих связать Анангулу с американскими индустриями малых форм. В результате Васильевский приходит к выводу, что обитатели Анангулы были предками алеутов, но не эскимосов. Нам же представляется более аргументированной точка зрения, согласно которой Анангула входит в ряд, составляющий американскую арктическую традицию малых орудий, и является генетической предшественницей праэскимосской индустрии Денби. Таким образом, обитатели стоянки Анангула могут рассматриваться как предки не только алеутов, но и эскимосов. Поэтому, на наш взгляд, наследницей Анангулы является не только алеутская культура на последующих этапах своего развития (Чалука и далее), но и древнекитобойная культура мыса Крузенштерна на Аляске, Преддорсет и Дорсет Канады, Индепенденс и Саркак Гренландии.

Не вполне ясно, какие из названных культур считать праэскимосскими, или формирующимися, а какие — вполне сложившимися эскимосскими. Ранее мы уже высказывались в поддержку разделяемого многими исследователями взгляда, что Саркак Гренландии и Дорсет Канады — сложившиеся эскимосские культуры, носители которых к тому же имеют эскимосский антропологический тип. Освальт, исходя из существования сложившегося морского промысла у носителей древнекитобойной культуры (тысяча восемьсот — тысяча семьсот лет до нашей эры), считает ее наиболее ранней эскимосской культурой Аляски.

При этом надо отметить, что ранние культуры Канады и Гренландии (Индепенденс, Саркак, Дорсет) обнаруживают больше черт сходства не с более или менее синхронной им раннеалеутской культурой стоянки Чалука, а со значительно более древней Анангулой, в период существования которой предшественники всех вышеназванных культур Канады и Гренландии, по-видимому, жили еще на юго-западе Аляски и контактировали между собой.

Для ранних эскимосов Канадской Арктики характерно более медленное формирование морской культуры по сравнению с ранними алеутами или эскимосами, оставшимися на западе Аляски. Под последними мы имеем в виду древних китобоев мыса Крузенштерн, а также те группы эскимосов, которые сначала жили на Аляске, а затем переселились на Чукотку. По мнению Васильевского, это переселение могло произойти на стадии Оквик, то есть во второй половине первого тысячелетия до нашей эры.

На наш взгляд, отставание канадских и гренландских эскимосов от их западных собратьев скорее всего было связано с тем, что в прибрежной зоне Западной и Юго-Западной Аляски существовали более благоприятные условия для складывания и развития культуры морских зверобоев, чем в восточном секторе Американской Арктики, где создание морской культуры требовало изобретения приемов и разработки техники подледной охоты через продушины. Кроме того, расселявшимся на восток праэскимосам приходилось затрачивать много сил на приспособление к природным условиям новых районов и на создание форм арктической культуры (новые типы жилища, одежды и так далее). Таким образом, нам кажется, что первоначальное формирование морской культуры эскимосов в ее разных формах происходило с различной скоростью на широкой прибрежной и островной территории от Алеутских островов и до Гренландии и ее создателями была группа племен со сходной этнокультурной традицией, микролитическая индустрия которых восходит к азиатским прототипам, представленным, в частности, в пятом — шестом слоях Ушковских стоянок.

Праэскимосские культуры существовали много столетий, и такие их поздние формы, как Дорсет и, вероятно, Саркак можно считать уже не праэскимосскими, а сформировавшимися древнеэскимосскими культурами. Но все же они ближе к таким ранним формам арктической культуры, как Индепенденс, чем к развитым эскимосским культурам, таким, как Оквик, Бирнирк, Туле. Поэтому мы, понимая всю условность классификации эскимосских культур, склонны теперь подразделять их на две группы: протоэскимосские (Индепенденс, Саркак, Предорсет, Дорсет, древнекитобойная) и собственно эскимосские, или развитые эскимосские (Качемак, Оквик, Бирнирк, Туле и другие). Характерной чертой этих последних является то, что они непосредственно перешли в культуры, известные уже не по археологическим, а по историческим данным, по результатам этнографических наблюдений. Так, чугачи стали культурными наследниками качемакцев, медные эскимосы и эскимосы нетсилик являются непосредственными наследниками людей с культурой Туле и так далее.

Значительно позднее, чем протоэскимосские культуры, где-то на рубеже первого — второго тысячелетия нашей эры, на востоке Аляски и северо-западе Канады появляется культура Туле, ориентированная преимущественно на морской, в частности китобойный промысел. Создатели этой культуры быстро распространяются на восток и примерно к двенадцатому веку нашей эры заселяют Гренландию. По-видимому, в ходе экспансии на восток и последовавшего вскоре возвратного движения на запад происходит ассимиляция предшествующих протоэскимосских культур.

В результате этих процессов на всем побережье Американского Севера от залива Нортон на западе Аляски и мыса Барроу на ее северо-западе и до восточного побережья Гренландии появилась единая в основных чертах эскимосская культура, просуществовавшая с небольшими изменениями до семнадцатого века и постепенно перешедшая в во многом сходную с ней так называемую историческую культуру, известную по непосредственным наблюдениям европейских путешественников и ученых и сохранявшуюся на Американском Севере до первых десятилетий двадцатого века.

К югу от залива Нортон культура Туле почти не проникла, а на Чукотку попала в небольшой степени. Поэтому в этих районах, несмотря на значительные передвижки населения и взаимовлияния, по-видимому, сохранились в отдельных местах прямые потомки древних эскимосов. На юго-западе Аляски — это потомки качемакцев чугачи, в основном сохранившие культурный облик своих предков, и, возможно, сиреникцы на Чукотку.

Правда, на Чукотке не найдено протоэскимосских культур, сравнимых по своей древности с вышеупоминавшимися находками на Американском Севере. Наиболее древние слои древнеберингоморской и оквикской культур на Азиатском побережье датируются, как известно, временем не ранее середины первого тысячелетия до нашей эры. Поэтому нам кажется, что правы Васильевский, Освальт и другие исследователи, считавшие, что эскимосские культуры, обнаруженные на Чукотке, и в частности Оквик, первоначально сформировались на юго-западе Аляски, а уже затем их носители продвинулись на север и перешли через Берингов пролив на Чукотку.

Что же касается древнеберингоморской культуры, то мы не будем останавливаться на ее характеристике, так как она широко известна. Заметим лишь, что Диков недавно привел серьезные аргументы в пользу того, что эта культура является не чисто эскимосской, а продуктом синтеза собственно эскимосской культуры, проникшей на Чукотку с Аляски в первом тысячелетии до нашей эры и генетически связанной с такими культурами Аляски, как Денби, Чорис, Нортон, Ипиутак, Оквик, и неэскимосских континентальных культур Чукотки, прежде всего усть-бельской. Такой вывод, по мнению названного исследователя, явствует из того, что в каменном инвентаре древнеберингоморской культуры преобладают усть-бельские элементы: костяные двусторонневильчатые держатели наконечников стрел, различные листовидные и треугольные наконечники стрел, резцы, ножи, скребки усть-бельского типа и так далее.

Большинство исследователей, правда, пока не отказалось от мнения о Древнеберингоморской культуре как о чисто эскимосской. Такая точка зрения нашла отражение в работах Арутюнова и Сергеева, полагающих также, что древнеберингоморская культура является древнейшей из известных ныне эскимосских культур. Тем самым они исключают из эскимосского ряда значительное число древних культур Американской Арктики.

На наш взгляд, для того чтобы окончательно решить вопрос о чисто эскимосском или смешанном характере древнеберингоморской культуры, требуются дополнительные исследования. Но даже если вывод Дикова о смешанном характере древнеберингоморской культуры и не оправдался бы, бесспорно, что древнеберингоморье — это поздняя локальная культура, хотя и очень яркая, и изучение ее, будучи весьма интересным и важным для познания поздних этапов этнической истории Чукотки, не может решить вопроса о происхождении эскимосской этнической общности с присущими ей основными культурными особенностями.

Выделение из первоначальной эскимосской этнической общности различных групп эскимосов сопровождалось процессом дифференциации эскимосского языка, расщеплением его на множество диалектов и даже отдельных языков. Первое деление эскимосского языка на ветви юпик и инупик произошло, по различным оценкам, в первом — одиннадцатом веках нашей эры, то есть в любом случае значительно позднее, чем разделение алеутского и эскимосского языков.

Вероятно, разделение юпик и инупик не произошло в одном месте и в одно время, а было процессом, который шел в разных районах расселения древних эскимосов на протяжении нескольких веков, скорее всего во второй половине первого тысячелетия нашей эры. В последующие столетия племена, говорившие на юпик, жили сравнительно изолированно друг от друга, и это повело к возникновению нескольких диалектов юпик. Напротив, занимавшие Арктическую Америку племена, говорившие на инупик, сохраняли более или менее тесные связи между собой, благодаря чему у них в большей степени, чем у племен юпик, сохранялась как языковая, так и культурная близость. Ей могло способствовать упоминавшееся выше возвратное движение носителей культуры Туле. На языковую близость указывал Расмуссен, проехавший в двадцатых годах сказочного двадцатого века вдоль всего Арктического побережья Америки от Гренландии до Барроу и имевший практическую возможность сравнить все диалекты и говоры инупик. Надо сказать, что в подавляющем большинстве они ближе друг к другу, чем диалекты юпик, например чаплинский и науканский. Конкретные оценки времени диалектического дробления внутри языковых групп инупик и юпик, к сожалению, только Аляски, содержатся в работах Свадеша, Гирша, Хаммериха, Бергсланда и Вогта. Критический анализ этих глоттохронологических оценок с учетом данных археологии проведен Дюмондом.

Ниже приводятся некоторые из этих оценок. При всей их условности в смысле абсолютной датировки они позволяют представить относительную хронологию дробления эскимосского языка на диалекты, показателем которой является степень их близости между собой. Тем самым эти датировки помогают выявлению последовательности в дифференциации первоначальной эскимосской этнической общности на те этнические подразделения, которые застали у эскимосов этнографы, то есть на эскимосов карибу, иглулик, западногренландских и тому подобное. В пределах языковой группы инупик, по оценке Гирша, наиболее далеки между собой диалект эскимосов внутренних районов Аляски, с одной стороны, и диалекты эскимосов иглулик, карибу и Западной Гренландии — с другой. Напротив, эскимосы Уэльса, Барроу и Макензи существенно не отличаются по языку. С диалектом Западной Гренландии диалект жителей мыса Барроу разделился по оценке Гирша, двести семнадцать плюс восемьдесят восемь лет назад. Дюмонду эта цифра представляется заниженной вдвое: он полагает, что языковое разделение западногренландских и североаляскинских эскимосов надо датировать тысяча триста — тысяча пятьсот годами нашей эры. Датировка Дюмонда кажется нам более вероятной, так как хорошо согласуется со временем окончания возвратного движения на запад культуры Туле — последнего крупного движения, охватившего всю территорию Американской Арктики и приведшего на какой-то период к культурной и, по-видимому, также и языковой унификации на этой территории.

Диалекты азиатских эскимосов, чаплинский и науканский, по мнению Хаммериха, отделились от языковой группы юпик лишь немногим позднее разделения юпик и инупик. Более того, этот автор предполагает, что еще в эпоху разделения юпик и инупик на Аляске существовали отдельные общности, соответствующие диалектам азиатских эскимосов и эскимосов Аляски. Свадеш также отмечает, что если связь между нунивакским, унааликским и кускоквимским диалектами Аляски существовала недавно, то, напротив, их связь с диалектами азиатских эскимосов прервалась давно. Свидетельством этого являются существенные различия, особенно фонетические между диалектами юпик Аляски и Чукотки.

В ходе многочисленных миграций, которыми сопровождалось этническое развитие эскимосов, разошедшиеся диалекты и языки снова перекрещивались и снова расходились, что и явилось причиной изменений в их фонетике, грамматическом строе и лексике, как отмечал Меновщиков. В ходе этнических процессов, происходивших в основном на прибрежных территориях протяженностью в несколько тысяч километров, образовалось более двадцати эскимосских диалектов, подразделяющихся на несколько эскимосских языков. В результате повторных переселений, многие из которых пока еще нельзя установить по археологическим данным, нередко диалекты эскимосских групп, живших в девятнадцатом веке по соседству друг с другом, значительно различаются между собой и часто ближе к диалектам групп, живших в этот период далеко друг от друга. Например, как отмечает Меновщиков, по грамматическим, лексическим и фонетическим признакам диалекты чаплинцев и науканцев Чукотки не близкие, а далеко разошедшиеся между собой. Совсем далеко в лингвистическом плане отстоит от чаплинского и науканского диалектов сиреникский язык, на котором говорило в восемнадцатом веке несколько тысяч эскимосов Чукотки. Позднее, в результате смешения сиреникцев с чаплинцами, этот язык начал отмирать. К настоящему времени он почти полностью исчез. В прошлом же азиатские эскимосы, несмотря на то что они жили близко друг от друга, говорили на двух языках — на одном, подразделявшемся на чаплинский и науканский диалекты, и на другом — сиреникском.

Меновщиков в результате детального исследования языка сиреникских эскимосов пришел к выводу, что в этом языке сочетаются лексические и структурные элементы алеутского языка, структурные элементы нунивакского диалекта эскимосского языка, лексические заимствования из чукотского и большое число лексических, фонетических и грамматических элементов, которых нет ни в одном эскимосском диалекте и которые не находят себе соответствий и в других языках севера. В языке сиреникских эскимосов нет такой общей для всех эскимосских диалектов категории, как двойственное число, изменены система склонения, состав личных показателей в именах и глаголах и так далее.

На основании лингвистического анализа Меновщиков делает вывод, что язык сиреникских эскимосов — одно из древнейших, после алеутского, ответвлений древнего общеэскимосского языка. При этом высказывается предположение, что предки сиреникцев, рано отколовшись от общеэскимосского ствола, оказались где-то на территории Америки или Азии в соседстве с иноязычными племенами или с эскимоидными типами алеутов. Думается, что необходимо специальное археолого-этнографическое исследование сиреникской группы эскимосов и ее исторических связей в тех направлениях, на которые указывают лингвистические данные. И в целом, на наш взгляд, необходим больший учет языковых данных при определении направлений археологического поиска. Лишь дальнейшие комплексные исследования на территории расселения отдельных диалектальных групп эскимосов позволят выявить конкретную историю тех локальных подразделений этого народа, знания о которых пока недостаточны.

Исходя из вышеизложенного, мы можем сделать следующие выводы.

Во-первых, разделение протоэскоалеутов на протоэскимосов и протоалеутов произошло на северо-востоке Азии, но не на Чукотке, а южнее или же, что кажется более вероятным, на берингоморском мосту в период его существования, то есть не менее восьми — десяти тысяч лет назад. Ко времени разделения у протоэскоалеутов еще не было развитой морской охоты, и они занимались охотой на сухопутных животных и птиц и рыболовством.

Во-вторых, потомки протоалеутов не совершили больших миграций и, поселившись на Алеутских островах, создали совершенный комплекс для охоты на морского зверя на открытой воде.

В-третьих, напротив, эскимосы, перейдя по берингоморскому мосту на Юго-Западную Аляску и приобретя там некоторые черты культуры морских охотников с сохранением значительных элементов континентальной культуры, двинулись на север, а затем на восток вдоль Арктического побережья Америки. Во время движения они поглощали родственные им по культуре группы носителей микролитической традиции и постепенно вырабатывали элементы культуры, необходимые для выживания в Арктике. Не позднее чем пять тысяч лет назад они достигли северо-востока Гренландии. В результате не позже чем с третьего тысячелетия до нашей эры от Алеутских островов и до Гренландии существовала цепочка родственных генетически и сохранявших значительные черты сходства культур. При этом протоэскимосские культуры Американской Арктики, естественно, обнаруживают больше сходства не с более или менее синхронной им Чалукой, а с более древней Анангулой, в период существования которой предшественники всех вышеназванных культур жили по соседству друг с другом на западе Аляски и контактировали между собой.

Для протоэскимосских культур Американской Арктики характерно, в отличие от синхронной им в основном Чалуки, сохранение значительных элементов континентальной культуры или даже их преобладание над зарождавшейся культурой морских зверобоев. Примером сказанного является культура Индепенденс. Более медленное формирование морской культуры у протоэскимосов Арктики по сравнению с протоалеутами, а также с протоэскимосами, оставшимися на западном побережье Аляски, например, древними китобоями мыса Крузенштерна, или несколько позднее, возможно на стадии Оквик, переселившимися на Чукотку, связано, на наш взгляд, с тем, что на западе и особенно юго-западе Аляски были более благоприятные условия для складывания культуры морских зверобоев, чем в Арктике. Кроме того, тем, кто двигался на восток, приходилось затрачивать много сил на приспособление к природным условиям новых районов и на создание арктической культуры. Развитая культура арктических морских зверобоев, а именно культура Туле, возникла на северо-востоке Аляски и северо-западе Канады где-то на рубеже первого — второго тысячелетий нашей эры. В результате быстрого распространения на восток до Гренландии, а затем возвратного движения на запад на Аляску Туле поглотило или сменило предшествующие культуры Арктического побережья.

По-видимому, именно в то время, когда началось движение с Западной или Юго-Западной Аляски на север и восток, оттуда ушли все группы, говорившие на диалектах инупик, а также, возможно, и часть говоривших на юпик. На западе Аляски остались только племена, говорившие на юпик. Их потомки переселились впоследствии на Чукотку и, взаимодействуя с носителями местных неэскимосских культур, особенно усть-бельской, создали здесь древнеберингоморскую культуру. Культура Туле была создана какой-то группой племен, говорившей на инупик. Ее экспансия привела к переходу на инупик всего коренного населения Американской Арктики. Только на Чукотке и Аляске к югу от залива Нортон сохранились диалекты юпик.

Заключение

Суммированные в работе данные различных дисциплин позволяют наметить общую, в известной мере гипотетичную картину сложения этнолингвистических групп Северной Евразии. В высокие широты человек проник в эпоху палеолита. Однако пока нет каких-либо данных, позволяющих судить об этногенетических процессах применительно к этому отдаленному времени. Этнические черты в археологических культурах начинают проступать лишь в позднем мезолите и неолите. Ранний этап зарождения этнических общностей в Западной Сибири, видимо, связан с распространением в широкой области от Зауралья до Енисея единообразных микролитических культур со специфическими формами вкладышевых наконечников. Это обстоятельство рассматривается как свидетельство существования здесь близких по культуре групп охотников и рыболовов.

Палеолингвистические исследования позволяют полагать, что носители этих культур принадлежали к уральской семье языков. Имеющиеся данные о некоторых соответствиях уральских языков и юкагирского дают основания считать, что группы охотников и рыболовов, принадлежавшие к уральской этнолингвистической общности, распространялись далеко на восток от Уральского хребта. Антропологические исследования также свидетельствуют об участии в формировании народов уральской семьи языков и народов, складывавшихся к востоку от Енисея, носителей какого-то древнего единого физического типа, хотя специалисты расходятся в его характеристике.

Древние уральцы, видимо, являлись субстратным слоем, предшествовавшим предкам саамов и самодийцев на Европейском Севере.

Большой интерес представляет вопрос о взаимоотношениях и взаимосвязях древнеуральской этноязыковой общности с другими, например с эскоалеутской. Однако источники пока не позволяют дать удовлетворительный ответ на этот вопрос.

Более близкие к нашему времени этапы этногенеза народов Крайнего Севера распадаются на ряд самостоятельных, но взаимосвязанных проблем. Одной из них, много лет обсуждаемой в историко-археологической литературе, является происхождение саамов. Анализ материалов по этой проблеме позволил прийти к выводу об участии в формировании саамов древних уральцев и более поздних компонентов, связанных с так называемым европейским комплексом особенностей. Возникновение в третьем тысячелетии до нашей эры на всей территории Карелии своеобразной археологической культуры, по-видимому, было одним из этапов сложения культуры саамского этноса, что не означало еще образования здесь единого языкового и этнического массива.

Процесс перемешивания и сближения племенных групп — предков современных саамов, видимо, шел на огромной территории, охватывающей на западе северные районы Скандинавии, а на востоке — бассейны Онеги, Северной Двины и Мезени. Наличие в антропологическом типе саамов особого комплекса признаков подтверждает положение о длительном процессе сложения этой общности и большой территории ее распространения. Этнографические данные в сочетании с археологическими свидетельствуют о самобытности культуры саамов. Древние саамы вели комплексное охотничье-рыболовецкое хозяйство. В процессе приспособления хозяйства к специфике природно-географической среды в связи с поступательным развитием техники внутри саамской территории произошло обособление отдельных групп. Во второй половине первого тысячелетия у части саамов появилось домашнее оленеводство.

Накопленные в последние десятилетия археологические, антропологические и топонимические материалы в значительной мере уточняют выработавшееся в сибиреведении представление об этногенезе самодийских народов. Выявленный в Среднем Прииртышье, в Томско-Нарымском Приобье и на Среднем Урале ряд археологических культур, связываемых с предками самодийцев, позволяет очертить значительную область древнего формирования этой этнической общности. На севере современного расселения самодийцев обнаружены неолитические памятники, восходящие к досамодийскому аборигенному населению. О широком расселении самодийцев на юге Сибири свидетельствуют топонимические данные.

Детальный сравнительный анализ самодийских этнонимов, предпринятый в настоящей работе, также подтверждает положение о том, что самодийские группы в прошлом заселяли обширные пространства лесостепной полосы Западной и Средней Сибири, где, видимо, вели скотоводческое хозяйство. Имеющиеся источники позволяют полагать, что южные самодийцы, вытесненные кочевниками, проникли на север в область своего современного расселения in виде ряда волн. Во втором — четвертом веках нашей эры самодийскоязычные предки тундровых ненцев распространились по Северному Уралу и Средней Оби. В девятом и тринадцатом веках вследствие тюркских миграций на Азиатский Север продвинулись другие группы самодийцев, принявшие участие в формировании энцев. Самодийцы принесли на север Западной Сибири навыки добычи железа, вьючное оленеводство, распашную одежду. Значительную роль в этногенезе северо-самодийских народов, как свидетельствуют фольклорные и этнонимические источники, сыграл весьма неоднородный аборигенный этнический пласт.

Проблема происхождения обских угров — хантов и манси, а также близких к ним по культуре селькупов — неоднократно привлекала к себе внимание археологов, антропологов, лингвистов и этнографов, показавших, что эти общности сформировались на основе разных этнических элементов. В состав хантов, манси, селькупов в качестве субстрата вошло местное неолитическое население Западной Сибири. Основным элементом все же были угорские и самодийские группы. Обзор современных археологических и этнографических данных об этногенезе обских угров и селькупов, приведенный в настоящей работе, подтверждает положение о том, что в конце первого тысячелетия до нашей эры происходила инфильтрация в Приобье из южных степей Западной Сибири и Северного Казахстана угров — возможно, носителей андроновской культуры. Угорская общность в процессе формирования испытала и влияние самодийцев.

Селькупы в свете имеющихся материалов выступают как сравнительно позднее этническое образование, сложившееся к первому тысячелетию до нашей эры. Их предки испытали, видимо, вначале угорское, а впоследствии самодийское влияние.

Детальный анализ материальной и духовной культуры обских угров и селькупов показал в ней наличие элементов, свойственных арктическим народам, и элементов, выработанных населением Южной Сибири, что говорит о двухкомпонентности этих этнических общностей. Длительный процесс формирования специфической обско-угорской культуры, протекавший на обширной территории в особых таежных условиях, привел к возникновению ряда обособленных групп, населения. Вероятно, в результате культурной и языковой дифференциации появились существенные различия между хантыйским и мансийским языками.

Значительной сложностью отличается проблема этногенеза кетов, так как вопрос о времени и территории первоначального формирования енисейской языковой общности далек от разрешения. Несомненно, что эту область следует искать в сопредельных с Сибирью районах Центральной Азии. Неясной остается и нижняя дата проникновения енисейскоязычных племен в Сибирь. Требуют дальнейшего подтверждения гипотезы о принадлежности карасукской и тагарской культур к енисейскоязычным племенам. Более доказательным представляется предположение о присутствии предков кетов в гуннском конгломерате племен и участии их в формировании ряда южносибирских тюркских и самодийских народностей.

Топонимические данные и исторические свидетельства позволяют обосновать положение о длительном обитании предков кетов в горно-таежных областях юго-западной Сибири и проникновении их в одиннадцатом — тринадцатом веках на Енисейский Север.

Анализ кетских этнонимов, хотя эти материалы и относятся к сравнительно позднему времени, говорит о многокомпонентности кетского этноса. Этот вывод подтверждают данные антропологии и в особенности результаты исследования традиционной культуры кетов. В ней явственно проступает пласт таежной пешей охотничьей культуры, пласт, связанный с таежным рыболовством, и черты, характерные для культуры южных степных скотоводов.

Для понимания этногенетических процессов в Северной Азии большое значение имеет история сложения в районе Саян аборигенных этнических образований — оленеводов-охотников — тувинцев-тоджинцев и тофаларов. Этногенез этих групп отразил сложные этнические процессы, происходившие в Саянах. В неолитическое время сюда проникли самодийские племена, позже — тунгусоязычные, в эпоху гуннской экспансии — кетоязычные группы, а впоследствии — тюрки и монголы. Специфический антропологический тип саянских оленеводов указывает на смешение древних самодийцев и тунгусоязычных племен. Значительное влияние на коренное население Саян оказала кетская этническая волна. В языке саамских оленеводов прослеживаются кетские лексические и фонетические элементы, а в родо-племенной структуре — кетские компоненты. С продвижением в Саяны тюркских племен со второй половины первого тысячелетия нашей эры началась тюркизация саянцев. Сложное происхождение тувинцев-тоджинцев и тофаларов отразилось в их культуре. В ней отчетливо выделяются древний лесной комплекс и более поздний степной, сформировавшийся под влиянием тюрков.

На просторах лесостепной части Восточной Сибири формировались тунгусские племена. Ранние этапы становления тунгусской этнической общности, очевидно, связаны с формированием байкальской и других родственных неолитических культур, охвативших огромную область таежных и лесостепных районов Восточной Сибири. В этой области во взаимодействии с центрами образования тюркских и монгольских языков возникли тунгусские языки.

В эпоху бронзы и железа тунгусоязычные племена в степных районах перешли к скотоводству, а в южных — к земледелию. В пятом — шестом веках нашей эры на Дальнем Востоке появились крупные тунгусские военные союзы и государственные объединения. На границе лесостепных, горных и таежных районов, возможно в Забайкалье, тунгусы скотоводы-охотники приручили оленей. Оленеводство и специфический тунгусский комплекс таежной охотничье-оленеводческой культуры позволили тунгусским группам расширить область своего расселения, освоить тайгу Средне-Сибирского плоскогорья и территории, прилегающей к Охотскому побережью. В процессе продвижения на Север они смешивались и ассимилировали аборигенные племена. На облике тунгусской культуры сказались и контакты с тюрками и монголами.

Рассмотрение разнообразных, но в общем скудных материалов так или иначе свидетельствующих о происхождении юкагиров, позволяет присоединиться к неоднократно высказывавшейся гипотезе о том, что юкагиры — прямые потомки древних неолитических охотников, осваивавших территорию Восточной Сибири. Возможно, они развивались на той же недифференцированной языковой основе, что и древние уральцы. Об этом в известной мере говорят генетические параллели в уральской семье языков и в юкагирском языке.

О древности юкагирского этноса свидетельствуют и этнографические материалы, и наличие крайне архаических черт в материальной и духовной культуре юкагиров. Характерно, что общие элементы, выявляющиеся в культуре юкагиров и северо-восточных самодийцев, также восходят к глубокой древности.

Материалы о сходстве и различии в культурах этих двух этносов могут быть истолкованы как результат обособления и длительного развития в особых природно-климатических условиях и как следствие взаимовлияний. В настоящее время трудно решить этот вопрос.

При современном состоянии наших знаний в общем не удается выявить в культуре юкагиров какие-либо субстратные слои. Из этого, однако, не следует, что юкагиры развивались обособленно. Предки современных юкагиров контактировали с племенами северо-восточных палеоазиатов, самодийцев, а также с тунгусами и ламутами. Можно полагать, что эти этнические группы в какой-то мере участвовали в формировании юкагирского этноса.

Рассмотрение проблемы происхождения нивхов с привлечением новых археологических и этнографических материалов в общем подтверждает автохтонную гипотезу. Своеобразие физического типа нивхов, отличного от антропологического типа их соседей, обособленность нивхского языка, близость традиционной культуры нивхов к амурским неолитическим культурам оцениваются как свидетельства того, что предками нивхов были местные неолитические племена рыболовов и морских зверобоев, испытавшие влияние как своих южных, так и северных соседей. Наличие общих элементов в материальной культуре нивхов, коряков, эскимосов, а также тунгусоязычных народов Нижнего Амура позволяет говорить о древних контактах предков нивхов с народами, населявшими северную часть Тихоокеанского бассейна и восточносибирскую тайгу. Топонимические данные, языковые связи с коряками дают основания для предположения о том, что ареал расселения древних нивхских племен был более широким, чем современный. За последние десятилетия много нового внесено в исследование этногенеза тунгусоязычных народов Нижнего Амура и Сахалина. Археологические материалы, добытые здесь в советский период, позволяют предполагать, что уже в неолите в этом регионе прослеживаются черты культуры тунгусоязычных племен. Это обстоятельство не позволяет рассматривать нанайцев и ульчей как недавний субстрат, наслоившийся на какой-то древний аборигенный этнический пласт. Анализ традиционной культуры тунгусоязычных племен с привлечением языковых данных также свидетельствует о том, что в их культуре имеются очень древние автохтонные элементы. В свете этих данных предки тунгусских народов Нижнего Амура должны рассматриваться как аборигены, принявшие активное участие в выработке нижнеамурской культуры.

Теперь можно видеть, что она не была однородной и единой на протяжении всего этого огромного региона. В древней местной культуре прослеживаются южные, западные и северные черты, возникавшие в результате проникновения в область Нижнего Амура в различные периоды элементов разного этнического происхождения, вливавшихся в состав местных племен. Известное влияние на нижнеамурскую культуру оказали и соседние маньчжурские и айнские племена. Одним из древних автохтонных компонентов, создателем нижнеамурской культуры и были тунгусские племена, связанные с сибирской тайгой.

Значительной сложностью отличается и проблема происхождения северо-восточных палеоазиатов — чукчей, коряков и ительменов. Эта этнолингвистическая общность, по-видимому, сформировалась на основе очень древнего пласта охотничьего населения, заселявшего внутренние области северо-восточной Сибири еще в эпохи мезолита и неолита. На протяжении тысячелетий предки чукчей, коряков и ительменов развивали своеобразные формы адаптации к суровым условиям тундры и морских побережий, причем их языковая близость указывает на длительные и тесные контакты внутри этого ареала.

Археологические материалы свидетельствуют, что в процессе формирования этой общности происходило постепенное разделение единого субстрата на две хозяйственные и культурные группы. Одна из них была ориентирована на внутренние районы и охоту на диких оленей, что впоследствии, с проникновением самодийских или тунгусских влияний, привело к становлению крупнотабунного оленеводства. Другая группа осваивала побережье Берингова и Охотского морей, формируя высокоспециализированную культуру морских зверобоев, которая по ряду признаков перекликалась с эскимосской, но сохраняла свою автохтонную основу.

Антропологические исследования подтверждают глубокую древность северо-восточных палеоазиатов и их относительную изоляцию от более поздних волн переселенцев из южной Сибири. Физический тип чукчей и коряков обнаруживает черты, связывающие их с древнейшим населением всей арктической зоны. Вместе с тем, этнографические особенности материальной культуры — типы жилищ, покрой одежды, средства передвижения — отражают сложный путь взаимовлияний с соседними эскимосскими группами на востоке и тунгусскими племенами на западе. Взаимодействие этих элементов и определило тот уникальный облик палеоазиатских этносов, который зафиксировали исследователи в новое время.