ФИННО-УГОРСКИЕ НАРОДЫ И СЕВЕРНАЯ РОССИЯ. Кирпичников, Рябинин
Древнерусское государство, сформировавшееся в девятом веке, включало ряд финно-угорских племенных союзов, состав которых был конкретизирован недавними полевыми исследованиями в Северо-Восточной России. В десятом-одиннадцатом веках две финно-угорские культуры, демонстрирующие определенные славянские влияния, стали заметными в северо-восточном регионе озера Пейпус и в юго-восточном регионе Ладожского озера. Первая несла балтийско-финские черты и могла быть связана с загадочным племенем "Норова", упоминаемым в хрониках. Вторая была ладожско-чудской культурой, сочетающей местные финно-угорские и соседние русские черты. На западе Ленинградской области есть курганные захоронения одиннадцатого-четырнадцатого веков, оставленные водским населением, которое испытало значительное славянское влияние. Присутствие финно-угорского населения подтверждается остатками укрепленных поселений и археологическими материалами из Копорья. Ижорское племя мало изучено, гораздо больше известно о его филиале, племени корела. Как водская, так и корельская культура находились под сильным влиянием новгородских ремесел.
Значительное увеличение научного интереса к сложной и многогранной проблеме, связанной с историческими судьбами финно-угорских и славянских племен, подтверждается такими важными фактами, как создание сектора славяно-финской археологии в составе Ленинградского отделения Института археологии АН СССР в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, организация симпозиумов и конференций в Таллине, Ленинграде, Петрозаводске и Сыктывкаре в последние годы, проведение обширных и систематических исследовательских работ, которые в последнее время особенно развернулись на Северо-Западе РСФСР в средневековых славяно-финских поселениях. Важную роль в стимулировании таких исследований играют международные конгрессы ученых по финно-угорской истории. Особо здесь следует упомянуть конгресс, проведенный в тысяча девятьсот восьмидесятом году в Турку. К этому конгрессу был подготовлен обзор работ советских ученых, включая археологов. Впервые археология финно-угров и их соседей, в первую очередь славян, была представлена столь представительной аудиторией.
В тысяча девятьсот семьдесят шестом году Ленинград был выбран местом проведения первого советско-финского симпозиума по археологии на тему: "Финно-угорские и славянские племена Восточной Европы и Финляндии в эпоху средневековья". В этом симпозиуме приняли участие ведущие советские и финские археологи научных исследовательских учреждений АН СССР из Москвы, Ленинграда, Таллина, Риги, Петрозаводска, университетов Турку и Хельсинки, Финского музейного ведомства и Финской академии. Обмен опытом во время этой научной встречи показал, что советские и финские ученые работают параллельно над решением ряда исторических проблем, в том числе таких вопросов, как происхождение и расселение северных славянских и финских племен, контакты Новгорода с племенами чуди, исследование древней истории карел и города Корелы, определение скандинавского влияния на материальную культуру финнов и славян, семантика и орнаментация археологических находок, градообразование и развитие торговли в славяно-финской контактной зоне. Первый советско-финский симпозиум также подтвердил полезность научных контактов археологов обеих стран, обоюдное стремление ученых различного мировоззрения к конструктивному научному диалогу, и заложил основу для дальнейших подобных контактов на долгосрочной договорной основе.
В Хельсинки в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году прошел второй симпозиум советских и финских археологов на тему: "Культурные связи между народами и странами Балтийского региона в железном веке и раннем средневековье". На этой встрече обсуждались такие обширные темы, как искусство древних племен Кольского полуострова, состояние финского общества в девятом-тринадцатом веках, формирование эстонской народности, история архитектуры замка Хяме, славяно-балтийско-финские контакты в районе Изборска, функционирование международных торговых путей в средневековье и многое другое. На симпозиуме были подведены итоги некоторых новейших исследований в области славяно-финской археологии и одновременно определены перспективные направления дальнейшей совместной культурно-исторической работы.
Регулярное обсуждение вопросов финно-угорской и славянской археологии, в том числе и на международном уровне, показывает, какое внимание в настоящее время уделяется специальному исследованию этой проблематики. Периодические встречи советских и финских ученых стали хорошей традицией. В мае тысяча девятьсот восемьдесят первого года в Ленинграде успешно прошел третий Советско-финский симпозиум на тему: "Археология северо-западных районов СССР и Финляндии". Доклады этого симпозиума были опубликованы в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году в виде сборника под названием "Новое в археологии СССР и Финляндии". В ходе симпозиума ученые обеих стран договорились подготовить два совместных труда, а именно по темам "Финны в Европе (шестой-четырнадцатый века)" и "Волосовская культура и ее роль в формировании финских народов".
В мае тысяча девятьсот восемьдесят третьего года состоялся четвертый Советско-финский симпозиум на тему: "Торговля, обмен и культурные связи между народами Фенно-Скандинавии и Восточной Европы". Доклады этого симпозиума были изданы в Хельсинки. Встречи ученых обеих стран, таким образом, стали плодотворной и достойной подражания традицией. Назрел также вопрос о еще более тесном и всестороннем научном сотрудничестве стран Балтии в области археологии. Такое сотрудничество полностью соответствует требованиям современной науки и в значительной степени способствовало бы ее прогрессу.
Исследования П.Н. Третьякова и В.В. Седова побудили археологов глубже и точнее определить культурные взаимоотношения славян и финнов в лесной зоне Восточной Европы. Прежде всего необходимо подчеркнуть, что заселение лесной зоны славянскими племенами, вероятно, происходило преимущественно мирно. Ландшафт поселений, представший перед новыми поселенцами, представлял собой "стоянки, острова и лесные участки". По мнению А.Н. Насонова, в данном случае речь шла о местах рыбной ловли, сухих возвышенностях и, наконец, об отдельных дворах. Уточним понятие стоянки, места отдыха. Первоначально этим термином, вероятно, обозначали временное или постоянное местопребывание населения, не занимавшегося земледелием. Позже стоянкой называли место, относящееся к какому-либо пункту, где платили дань или оброк.
Взаимоотношения между стоянками и "островами" можно проиллюстрировать на примере одного из мерянских лагерей на Костроме. Его территория затапливалась при высокой воде Волгой и Костромой, а поселения, находившиеся на песчаных возвышенностях, напоминали тогда изолированные острова. Еще не так давно население этой области занималось преимущественно животноводством и рыболовством. Стоянки в смысле территориальных округов можно сравнить с аналогичными единицами у других народностей – кихелкондами эстонцев и кихлакунтами карел. Как правило, эти стоянки были отделены друг от друга незаселенными территориями, а иногда просто терялись в незаселенных и редко посещаемых лесных районах.
Хозяйственная форма славян и финнов, заключавшаяся в различной деятельности в земледелии, охоте и животноводстве первых и вторых, определяла ландшафтно не схожие жизненные пространства (упрощенно говоря, например, полностью обработанные речные долины и леса, озера со вкраплениями небольших участков земли) и обусловливала в том или ином регионе особую, нередко мозаичную этнографическую структуру заселения. Зоны и острова славянского и финского заселения не обязательно совпадали: при различном расположении или наложении они иногда располагались в чередующихся друг с другом местностях. Это наблюдение иллюстрирует карта памятников северных областей России, содержащих финно-угорские культурные элементы и погребальные ритуалы. Такая картография, которая позволяет увидеть островной характер финской культуры двенадцатого-тринадцатого веков, может быть ретроспективно использована для реконструкции этнографии более раннего периода.
Исторический процесс славяно-финского симбиоза можно представить следующим образом. Первый этап славяно-финно-угорских этнических контактов относится еще к догосударственному периоду русской истории. Во второй половине первого тысячелетия нашей эры начинается освоение и заселение лесной зоны Восточной Европы славянскими племенами. Относительно рано – в шестом-восьмом веках – славяне занимают южные территории будущей Новгородско-Псковской земли. На наличие финского коренного населения в этой области указывает мощный слой древней финно-угорской гидронимики, доисторические поселения и стоянки с текстильной керамикой и предварительно отдельные известные погребальные памятники финно-угорского типа из третьего-четвертого-шестого-седьмого веков.
Процесс первоначальной ассимиляции чудских племен в области ранней славянской колонизации можно проиллюстрировать на материалах погребальных памятников из шестого-десятого веков, состоящих из сопок и продолговатых курганов. Вероятно, этот процесс был завершен до образования Древнерусского государства; историография не упоминает никаких "других языков" в первоначальном ареале расселения новгородских славян, и на этой же территории в памятниках одиннадцатого-тринадцатого веков почти не содержится субстратных элементов чуди.
Новый этап в истории славяно-финских взаимоотношений относится к эпохе возникновения Киевского государства. Для него характерно многостороннее вовлечение финских племен в дела молодого государства, в том числе таких племен, которые находились в окраинных областях славянского ареала расселения. Еще до начала формирования государства восточных славян в лесной зоне Восточной Европы в историографии упоминается большая "догосударственная" федерация северославянских (кривичей, словен) и финно-угорских (чуди, веси, мери) племен. Племена этой федерации активно участвовали во всех начальных событиях русской истории.
Согласно летописным преданиям, в середине девятого века они вместе изгоняют за море вторгшихся варягов, а затем объединяются под властью первых местных князей. Воинские отряды племен чуди, мери и веси становятся составной частью войск князей второй половины девятого-десятого веков. Чтобы укрепить южные границы молодого Киевского государства, Владимир Святославич в конце десятого века поселяет в городах "на Десне и Трубеже, на Суле и Стугне" "лучших мужей" с севера, в том числе и из "чуди". Переходящая к феодализму верхушка финских племен нередко превращается в бояр и слуг великого князя и селится в Новгороде и Киеве.
Бурные события первых веков русской истории ускорили изменения в социальной и общественной структуре северных чудских племен, нарушили их прежнюю этнокультурную обособленность. В районах непосредственного соседства с русскими начали развиваться внутрирегиональные контакты. Возникали смешанные русско-финские поселения (и соответствующие им кладбища для обеих общин).
Финские племена, находившиеся в сфере влияния Киевского государства, подвергались сильному и прогрессивному культурному и техническому влиянию со стороны восточных славян и русских. В обмен на меха чудь получала оружие и украшения, вовлекалась в сферу товарно-рыночных отношений, получала доступ к международной торговле и знакомилась с земледелием и письменностью.
При этом следует учитывать, что процесс длительных славяно-финно-угорских контактов носил двойственный характер, что выражалось, в частности, в финском влиянии на язык и культуру северных групп русского населения. По наблюдениям лингвистов, некоторые особенности в лексике и синтаксисе севернорусских диалектов развились именно под влиянием финно-угорского языкового субстрата. Взаимоотношения славянских и финно-угорских группировок определили проникновение отдельных элементов чудского происхождения в восточнославянскую духовную и материальную культуру. По археологическим находкам можно судить, что русское население средневековья на севере Восточной Европы уже в первых веках второго тысячелетия нашей эры переняло финно-угорские украшения, которые были популярны у славян, и местами перешло к их самостоятельному производству. Оно переняло от финнов также некоторые элементы языческой мифологии. Это влияние проявилось в орнаментах вышивок, в декоративном литье, в резьбе по дереву и кости и, наконец, также в остатках культурных представлений русского населения севера. Вместе с тем не следует слишком преувеличивать масштаб финского влияния на восточных славян.
Отношения финнов к славянам и русским в период раннего средневековья представляют собой своеобразный исторический феномен. В условиях формирования "империи Рюриковичей" с ее еще не окрепшими пережитками родоплеменного строя чудские объединения лишь номинально входили в состав политико-административной системы государства. Зависимость ряда финских племен выражалась только в выплате дани и отбывании воинской повинности.
Финские племена и группировки, жившие на северо-западе и севере Новгородской земли, долгое время сохраняли полную политическую и территориальную автономию, включавшую сохранение местных обычаев, традиций и верований. Отсутствовали русские крепости, войска и русская администрация в Финляндии, землях води и ижоры, большей части Карелии и Эстляндии. Утверждались свобода торговли, свобода вероисповедания и "расовое равенство", выполнялись союзнические обязательства.
Самостоятельность финских племен сохранялась и позже. Характерно, что в двенадцатом-четырнадцатом веках, когда водь и карелы территориально уже принадлежали к Новгороду, у них еще существовали племенные поселения и укрепленные убежища; их во многом еще первобытная культура достигла в это время своего расцвета, а местная одежда, прежде всего женские наряды, – своей совершенной формы. Без препятствий распространялись местные украшения и языческие амулеты. Еще в четырнадцатом веке стояли на огромной территории от Нарвы до Белого моря идолы, священные камни и рощи, насыпались курганы и устраивались жрецами "колдовские танцы".
Понятно, что отношения, сложившиеся между северными финнами и Русью, нельзя идеализировать. Они не всегда были мирными, особенно не в периоды обострения военных ситуаций на границах. Уже в десятом веке заметны явления, знаменующие переход к более прочным политическим и экономическим связям, чем данничество. Их реализация имела долгую и сложную историю, растянувшуюся на многие века.
Новые археологические исследования позволяют конкретизировать сложные этнокультурные процессы, которые в различных областях Северной России протекали по-разному. Уже в период десятого-одиннадцатого веков в юго-восточном Приладожье и на восточном побережье Чудского озера выделяются зоны яркой финской культуры, уже испытавшей определенное славянское влияние.
В северо-восточной области Чудского озера, заключенной в треугольник между восточным берегом озера в его восточной половине, рекой Нарвой с востока и рекой Плюсой с запада, выявлена богатая культура финского населения одиннадцатого века. Ее специфика определяется целым рядом характерных локальных типов древностей, а также значительным распространением элементов балтийско-финского и общебалтийского происхождения в курганной культуре. По сравнению с более северной территорией, в погребальных памятниках северо-восточной области Чудского озера почти не представлены орудия труда. Практически отсутствуют погребения в скорченном положении. Культура восточного побережья Чудского озера традиционно сопоставлялась с древностями Ижорского плато, на котором, согласно историографии, жило племя води. Сближение обоих регионов, обусловленное в первую очередь усилившимся влиянием со стороны Новгорода, наблюдается лишь в двенадцатом-тринадцатом веках. В более ранний период, напротив, на сопредельных территориях прослеживаются два этнически неоднородных финно-угорских образования. В литературе уже была предпринята попытка объяснить эти различия наличием особой группы "южной" води в районе Чудского озера, однако средневековой историографии она осталась неизвестной. В то же время в историографии упоминается во многом легендарное племя норова, которое можно сопоставить с финским населением, жившим в северо-восточной области Чудского озера и также в Понарове.
Норова упоминаются в одном из вариантов списка во введении к древнерусскому произведению "Повести временных лет", в котором содержится перечисление племен, платящих дань Руси, как отдельное племя. Варианты прочтения этого этнонима – Нерома, Морова, Морева, Морома – породили предположения о его связях с северо-эстонскими эреве, мерей и жмудью. Ссылаясь на положение спорного термина, находящегося в летописи между корсью и ливью, Н.П. Барсов предположил, что речь в данном случае идет об одном из балтийских племен – нероме. Эта интерпретация нашла поддержку у историков. Действительно, у летописцев этноним "Нерома" означал жмудь и был калькой литовского слова.
Однако в дошедшей до нашего времени древнейшей и поэтому наиболее предпочтительной из-за своей достоверности летописи – Лаврентьевской – записан не эстонский, литовский или северофинский этноним, а отличающаяся от них норова. Такое написание не исключает других вариантов и, похоже, имеет право на существование, даже несмотря на то, что исторические источники больше не упоминают такое племя.
Рассматриваемый здесь этноним уже справедливо связывался с названием реки Нарвы. Именно в этой области, вероятно, и следует искать территорию одноименного племени, которое могло простираться по обоим берегам реки до восточного побережья Чудского озера. Характерно, что в тринадцатом веке область Понарове в административном отношении никому не была подчинена и находилась между завоеванными датчанами территориями в Северной Эстляндии и новгородско-псковскими владениями. Попытки завоевать эту область наталкивались на сопротивление. Так, в тысяча двести шестьдесят девятом году немцы просили новгородцев о мире: "От всей Норовы мы отступаем". В дальнейшем Нарова рассматривается как пограничная река между Орденом и Русью. В четырнадцатом-пятнадцатом веках жителей псковской стороны реки называли неровлянами. Вероятно, здесь имеется в виду русское население, но за этим скрывается намек на экстерриториальность этого особого региона. Отсутствие упоминаний о норове в летописях объясняется, с одной стороны, их ранним исчезновением и русификацией этой области, а с другой – пограничным положением области – с тринадцатого века арены частых военных столкновений. Все это, вероятно, вызвало рассеяние и частичную эмиграцию коренного населения по обе стороны первоначально принадлежавшей этому племени реки.
Судя по возможному местоположению нарова, это племя представляло собой родственное эстонцам и води образование. Идентификация нарова пока носит гипотетический характер, для ее обоснования потребуются новые археологические источники. Небезынтересны в этом отношении исследования П. Лиги, открывшего в районе Нарвы погребальные памятники, которые в культурно-этническом отношении занимают как бы срединное положение между древностями эстонцев и води, однако в большей степени тяготеют к последним.
В определенной мере аналогично ситуации в северо-восточной области Чудского озера развивались события и в юго-восточных областях Ладожского озера. В этом регионе к концу первого тысячелетия нашей эры сформировалась особая область с Ладожским округом во главе – своего рода городское государство. Его территория охватывала собственно Ладожский округ на реке Волхов и значительную часть подчиненного ему севера, включая, вероятно, Онежскую область. В этот период в южном Приладожье сформировалась яркая финская курганная культура. Проведенные В.А. Назаренко новые исследования привели к определению динамики развития этнического и социального характера общественной формации, существовавшей в районе Ладожского озера в десятом-одиннадцатом веках. Своеобразие этой культуры было обусловлено как ее внутренним развитием, так и связью с древнерусской Ладогой. Местное население, вероятно, активно участвовало в экономической жизни этого центра, но сохраняло определенную самостоятельность. В состав этого населенческого объединения на Чудском озере вошли отдельные группы скандинавов, поселившихся в южном Приладожье и выступавших в качестве посредников в торговле мехами. Выделение богатых семей, рост имущественных различий, участие в общерусских походах – все это способствовало развитию феодализма в общественной формации Приладожья. На этой основе в десятом-начале одиннадцатого веков ускоряется процесс формирования этнокультурной общности, которая символически обозначена как "Приладожская чудь". По мнению В.А. Назаренко, формирование небольшого финно-угорского племени в этой области не было завершено из-за вхождения Приладожья в состав Новгородской земли в двенадцатом веке. В это время прекращает существование и курганная культура в Приладожье.
Группировка чуди, жившая в юго-западном Приладожье и представленная тысячей ста тринадцатью курганами в ста семидесяти двух группах, граничила на западе непосредственно с народом, который конкретно может быть назван приладожской лопью. В литературе это образование не имело успеха. О нем либо упоминали лишь поверхностно, либо вообще не упоминали. Между тем речь идет о весьма примечательном автохтонном сообществе, которое в раннем средневековье прочно населяло значительные территории южного Приладожья и, возможно, также некоторые прилегающие области большого массива саамских племен Фенно-Скандинавии. В качестве обоснования для этого высказанного предположения приведем некоторые сведения из письменных источников.
Впервые лопь упоминается в папских буллах от тысяча ста семьдесят первого и тысяча двести тридцать девятого годов в ряду с крупнейшими языческими племенами, населявшими окраинные районы Северной Руси. Конечно, нельзя исключать, что сведения в буллах относились в целом ко всем северным племенам. Но исходя из того, что в папских посланиях лопь упоминается наряду с финскими племенами, которые так или иначе зависели от Новгорода, а также из того обстоятельства, что было запрещено продавать языческим народам оружие, железо, медь, свинец и лошадей, речь шла здесь не о северных, полукочевых оленеводах-лопарях, а об их южных соплеменниках в Приладожье, территория которых действительно находилась поблизости от земель карелов, ижоры и води, или граничила с ними.
Свидетельства из отечественных письменных источников позволяют более конкретно судить о племени, которое было упомянуто в далеком Риме. В Уставной грамоте князя Ярослава "О мостех" – документе из тринадцатого века – в ряду важнейших поименно перечисленных округов Новгородской земли названа сотня лопи. Эта сотня, несомненно, занимала особый округ, являвшийся составной частью государственной территории. Для сравнения следует упомянуть, что племя лопь из района Онежского озера и Кольского полуострова – "дикое" и "лесные духи" – платило дань государству Новгород, однако не находилось в пределах его территории.
Второе упоминание о новгородской лопи содержится в проекте договорной грамоты Новгорода с Казимиром четвертым, которая была подготовлена в тысяча четыреста семидесятом-тысяча четыреста семьдесят первом годах. В этом проекте говорится, что лопцы в даннической подчиненности за городом Русой, областью води, городом Ладогой, а также областью ижоры занимали пятое место.
Конкретные, хотя и относительно поздние географические сведения о новгородской лопи позволяют определить ее ареал обитания. В летописи территориально-административного центра води от тысяча пятисотого года упоминается егоровская административно-территориальная единица лопи из Орехового уезда, занимавшая территорию южнее Ладожского озера вдоль течения рек Назии, Шельдихи, Лавы с площадью примерно тридцать на сорок километров. Западная граница административно-территориальной единицы доходила до Орешка, а ее южная граница называлась Лопской стороной. Кроме того, в названной книге на реке Лаве и на восточном берегу юго-западного залива Ладожского озера упоминается волость лопцев, являвшаяся составной частью области Ладоги.
На территории Лопской административно-территориальной единицы и волости в тысяча пятисотом году насчитывалось сто сорок одно поселение, которые по своим названиям можно разделить на три группы. К первой группе относятся примерно пятьдесят семь топонимов с характерным окончанием – "ла" (Кавакала, Вихкала, Тявреля, Гахкола, Лавгула, Кандила, Лахкола, Гамола, Лонгала, Вирдела, Карола, Пирола, Кирисла, Гювила, Тавикала, Нахкула и так далее). Исходя из того, что все приведенные названия обладают общезначимым балтийско-финским признаком, становится понятным, что их конкретная этническая принадлежность в названии уезда как территориальной единицы, так и как центрального населенного пункта, находит свое точное обобщение.
Смешанные русско-балтийско-финские названия населенных пунктов можно объединить в особую группу: Селькова Лауя, Кинилша Климова, Кинилша Яхнова, Конец в Сироле, Сосар Большой двор, Самоше Арбуево, Конец Нахкулы на ручье, Марковское Мустуева на Насе, Турцы на Вихтеризах, Каменка же Пагикала, Лонгула Якушовское, Подол Нахкула в административно-территориальной единице и Ламола Гора. В этом перечислении названий видно, как русская терминология комбинируется с местной. Вероятно, это можно связать с появлением новых поселенцев в этой области, а с другой стороны, также со сменой дворохозяев в поселениях.
Примерно семьдесят населенных пунктов Лопской земли от тысяча пятисотого года были по названиям русского происхождения.
Сочетание трех топонимических групп в Лопском административно-территориальном округе, таким образом, несомненно отражало возрастающее смешение его населения. Распространение русских географических наименований и имен показывает, что в этой области, вероятно, уже во времена Новгорода появляется русское крестьянство, которое селилось в пригодных для земледелия районах по течению рек и в речных низинах по соседству с коренным населением.
Примечательно, что летопись от тысяча пятисотого года не различает старые и новые деревни по уровню развития хозяйства и деятельности их жителей. Документы начала шестнадцатого века, таким образом, фиксируют примечательное явление, а именно преобразование коренного населения этой области в оседлых земледельцев, выращивавших рожь и овес, и косивших сено. Эти люди жили в отдельных усадьбах или в деревнях с несколькими дворами и значительно отличались в своей деятельности от своих дальних северных соплеменников.
Переход к совершенно новой хозяйственной системе – земледелию – означал для племени лопь на Ладоге экономическое обновление и одновременно способствовал их ассимиляции. Русификация Лопь на Ладоге растянулась на многие столетия. Одной из причин длительного сохранения лопи является то, что часть их территории из-за множества болот, непроходимых лесов и моховых массивов была труднодоступна и поэтому мало привлекательна для земледельцев и переселенцев из Новгорода, а позже и из Москвы.
По распространению названных по-чудски населенных пунктов в южном Приладожье можно судить, что область лопи некогда занимала гораздо большую часть территории, чем та, которая описана в летописи тысяча пятисотого года. Земля лопи шестнадцатого века представляет собой осколок далеко зашедшего распада некогда однородной по населению большой области. Мы судим об этом так потому, что Лопская административно-территориальная единица включала населенные пункты с названиями, которые фонетически походили на названия лопи. Внимания заслуживает плотное скопление чудских топонимов в бассейнах рек Сары и Кобоны. Они все находятся восточнее административно-территориальной единицы лопи, однако, несомненно, были связаны с ней общей этнолингвистической основой. Находящиеся в этих местах лопцы также указывают на то, что восточная граница лопи не образовывалась рекой Лавой, а что она ближе подходила к городу Ладога. В окрестностях последней и сегодня еще находится деревня Лопино, а в самом названии Ладога считается возможным распознать его саамское происхождение. С оговорками искомую, расположенную в южном Приладожье и населенную в раннем средневековье саамами область можно локализовать на основе имеющихся топонимических данных между реками Мга и Волхово. На востоке племя лопи соприкасалось с народами чуди, жившими в Приладожье, а позже – с Ладожским округом. На западе, где-то в районе южнее Орешка, она граничила с Ижорским округом. Последнему обычно, как сегодня принято считать ошибочно, приписывают все владения лопи.
Древности новгородской лопи чрезвычайно скудно известны. Некоторые из этих находок должны быть здесь названы. Древнейшие из них связаны с периодами военной напряженности, которая часто возникала на границе между одиннадцатым и двенадцатым веками. Такую находку представляют серебряные предметы, которые были найдены вблизи известной своими каменоломнями деревни Путилово в Ленинградской области. Они были захоронены в то же время, в которое жители на берегах озер на севере от реки Луги до Свири прятали свои сокровища. Подобный клад был найден и в окрестностях Ладоги, оборонительные сооружения которой, вероятно, сгорели в результате нападения в начале двенадцатого века. Известно, что князь Мстислав Владимирович в первых двух десятилетиях того же века предпринимал походы против племен чуди. Первый из этих походов состоялся в тысяча сто пятом году: "Они пошли (новгородцы) к Ладоге на войну". Не связано ли, возможно, захоронение северных сокровищ со столкновениями русских с племенами чуди, которые в этот период развернулись на широком фронте от Ладоги до Отепя?
Вероятно, что в это беспокойное время было основано пока единственное известное на территории лопи поселение местного типа, находящееся вблизи деревни Городище на крутом склоне на реке Лава, девять километров восточнее от Путилово. В.П. Петренко, исследовавший это поселение в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, выяснил, что оно существовало с одиннадцатого до четырнадцатого века и в семнадцатом веке использовалось как пограничный пост на русско-шведской границе. На площади семьдесят на сто метров этого поселения, которое с открытой стороны было окружено полукруглым, мощным, четырехметровым валом, было найдено очень мало предметов. Вероятно, оно использовалось окрестным населением как убежище. Исходя из того, что около тысяча пятисотого года это поселение потеряло свое собственное название, то есть было заброшено и находилось в пределах Теребуржской административно-территориальной единицы Ладожского уезда, речь идет об островке, существовавшем в то время, когда граница лопи доходила до Ладоги. По своему местоположению на важнейшей реке Лаве эта поселение может рассматриваться как центральная и, вероятно, единственная оборонительная система этого региона.
Новый центр области – Лопская административно-территориальная единица, сменившая Лавуйский островок, упоминается в летописи тысяча пятисотого года и точно обозначена на шведских картах тысяча шестьсот восьмидесятого-тысяча шестьсот девяностого годов. В этих местах, по данным П.И. Кеппена, находилась "Лоппи-колка" (охотничий участок лопи), состоявший из пяти деревень.
Единственное подземное кладбище, которое может претендовать на то, чтобы считаться захоронением лопи, было случайно обнаружено при земляных работах возле станции Пупышево в Ленинградском районе. Здесь у тридцати разрушенных земляными работами скелетов примерно из тринадцатого века были найдены археологические предметы карельского, но в основном русского типов: черепахообразные фибулы, решетчатые подвески, ромбовидно-щитовидные височные кольца, крестовидно застегнутые серпы, полые серебряные бусы с припаянными кольцами. Перечисленные металлические предметы представляют, насколько можно судить по записям и фотографиям, в основном привозные предметы, что также согласуется с письменными преданиями о северных лопарях, покупавших разнообразные товары и даже посуду. Местность Попышево находится в предполагаемом ареале обитания лопарей, простиравшемся от реки Лавы в восточном направлении. Если лопь хоронила своих покойников в подземных могилах и перенимала свою металлическую культуру от соседних племен, становится понятно, насколько сложно находить соответствующие древности лопи и почему они, за немногими исключениями, сегодня еще по существу остаются неизвестными.
Островные остатки саамского населения могли сохраниться только в зоне упомянутой выше чуди Приладожья. Подобная постановка вопроса требует специальных исследований. Сначала, однако, следует указать на поразительное сходство некоторых предметов, которые происходят преимущественно из одиннадцатого-тринадцатого веков и были найдены на жертвенных местах лопарей в Северной Швеции и в курганах юго-восточного Приладожья. В обоих регионах были найдены совершенно идентичные уточки, лошадки, двойные лошадки и зубчатые подвески. Совпадение найденных гарнитур украшений объясняется торговой деятельностью. Не скрываются ли здесь, возможно, более глубокие связи религиозного и этнического характера, обусловливающие контакты и дальние путешествия родственных человеческих групп? Если это соответствует действительности, в составе чуди Приладожья действительно могли жить группы лопарей, обладавшие значительной подвижностью. Даже если прояснение вопроса о лопи Приладожья носит еще очень предварительный характер, племя лопи все же следует рассматривать как своеобразное историко-этническое образование, помогающее ликвидировать белое пятно на этнической карте средневековья на севере Восточной Европы.
На примере норовы и лопи устанавливается, что их полное или частичное поглощение древнерусской народностью уже в двенадцатом-тринадцатом веках зашло настолько далеко, что их собственное название исчезло из исторических источников или в них упоминается лишь изредка. Историческая судьба финских племен складывалась, однако, по-разному, что, вероятно, находит свое объяснение в их неравномерном социально-экономическом и культурном развитии, а также в различных темпах крестьянской колонизации территории этих объединений. Наиболее благоприятные условия для сохранения этнической самостоятельности имели племена, которые, подобно лопи Приладожья, находились в стороне от основных направлений широкого славянского заселения.
Формирование и расцвет культуры води, карел и, вероятно, также ижоры приходится на двенадцатый-четырнадцатый века, то есть на время, в которое эти племена становились все более прочной составной частью Новгородской земли. Соседство и многообразные связи "чужих племен" с русскими городами приводили к усилению влияния древнерусского ремесла на них.
Обратимся в связи с этим к древностям Ижорского плато из одиннадцатого-четырнадцатого веков, плодородной житнице Великого Новгорода, которая составляла основную часть Земли води в средневековье. Здесь находилось около семи тысяч курганных захоронений, из материалов которых уже несколько поколений ученых пытаются выяснить культурные традиции племени води. До сегодняшнего дня, однако, древности води, жившей на Ижорском плато, не получили однозначной оценки. Выделенные В.В. Седовым этнографические характерные элементы культуры води (височные кольца со многими бусинами, зооморфные подвески и прочее) появляются только к концу двенадцатого века и не дают возможности идентифицировать памятники води из более ранних этапов их развития. Более того, все эти древности образуют лишь одну из составных частей культуры двенадцатого-четырнадцатого веков, которая в целом имеет древнерусский (новгородский) характер. Новые исследования захоронений Ижорского плато позволяют в определенной степени прояснить специфику формирования последней.
Особенно Ижорской экспедицией Ленинградского отделения Института археологии АН СССР были предприняты раскопки на интересном курганном могильнике вблизи деревни Бегуницы Ленинградской области в районе от центра Земли води – крепости Копорье. В одиннадцатом веке здесь появились первые курганы, в которых покойники были захоронены в необычной для славян восточной ориентации, и в погребальных приношениях отчетливо проявляются культурные элементы балтийско-финского происхождения. Однозначна принадлежность умерших к этническому массиву води. Примерно на рубеже одиннадцатого и двенадцатого веков рядом с финнами селятся славянские колонисты, захоронения которых в пределах одного кладбища образуют компактную группу. В этой группе найдены только могилы с западной ориентацией и погребальными приношениями древнерусского типа. В материалах следующего периода (двенадцатый-тринадцатый века) наблюдается постепенное сближение двух этнически различных коллективов, что проявляется в полном исчезновении финно-угорских элементов материальной культуры и распространении предметов единого древнерусского типа. Но местное чудское население (вероятно, водь) не растворяется в славянско-русской среде. Оно сохраняет свою племенную традицию в характере погребальной церемонии, что проявляется в ориентации умерших в восточном направлении и в специфических деталях погребального ритуала. В дополнение к постепенному нивелированию и "новгородизации" местной материальной культуры проявляются более стойкие и консервативные элементы, которые отражают представления культурного уровня.
По нашему мнению, это убедительный пример развития культуры населения чуди в конкретных условиях совместного проживания этнически различных коллективов и под сильным культурным влиянием со стороны русских, которое из-за территориальной близости крупнейшего торгово-ремесленного центра Северо-Западной Руси – Великого Новгорода – было особенно интенсивным. Полученные результаты делают возможным новый подход к проблеме выделения памятников води в ранний этап их письменно засвидетельствованной истории. До сегодняшнего дня практически неизвестны могильники с этнической основой чуди, которые можно было бы датировать одиннадцатым веком и первой половиной двенадцатого века. С другой стороны, историческая наука располагает огромной источниковедческой базой, охватывающей раскопки более чем шести тысяч курганов на территории води. Древности этой области связаны в первую очередь с интенсивной колонизацией новгородскими крестьянами. В связи с этим были бы полезны новые исследования деревенских кладбищ средневековья. Как теперь выясняется, последние содержат также ценную информацию о памятниках из одиннадцатого-двенадцатого веков. Только к концу двенадцатого века, в эпоху формирования территориальной культуры земли води, ориентированной на Новгород и в целом имеющей древнерусские черты, удается проследить местные особенности, которые по своему происхождению происходят от местного финно-угорского субстрата.
Есть основания полагать, что этнически смешанное население Ижорского плато, включавшее в свой состав значительную долю водского элемента, в письменных исторических источниках выступает под названием "воши" или "вотланцы", то есть под скорее собирательным названием, охватывающим всех жителей Земли води независимо от их этнической принадлежности. Но рядом с ними существовали еще "чудь" или "чудца", которые впервые упоминаются историографией в тысяча двести сороковом-тысяча двести сорок первом годах и, согласно этому сообщению, в области будущего центра Водского округа – городской крепости Копорье – территориально граничили с вошанами.
Район расселения интересующей нас чуди документально упоминается в письменных исторических источниках пятнадцатого-шестнадцатого веков и сопоставляется с территорией Никольской Толдожской и Воздвиженской Опольской административно-территориальных единиц "чуди", которые простираются западнее от Ижорского плато до самых низовий реки Луги. Здесь, однако, следует ограничительно заметить, что границы названных административно-территориальных единиц, которые описываются в письменной летописи Водского округа от тысяча пятисотого года, в более ранние времена имели другой ход, и чудь в целом могла занимать большую территорию. Большую роль в преобразовании этнографической карты играли такие факторы, как иммиграция и поселение новых земледельцев, хозяйственное освоение земель и феодализация земельной собственности, которая завершилась в пятнадцатом веке. Исходя из района расселения чуди, который фиксируется в документах конца пятнадцатого или начала шестнадцатого века, для реконструкции их областей распространения в начале второго тысячелетия нашей эры, следовательно, необходимы определенные гипотезы и уточнения. Как бы то ни было, в названиях административно-территориальных единиц Водского округа с пояснением "чудь" несомненно нашло отражение особое указание на их исконных жителей. Более того, этнографическая номенклатура этих округов как бы противопоставляет местную "чудь" остальному, вероятно, преимущественно русскому населению Водского округа.
Использование исторических данных и этнографических материалов позволяет сделать вывод, что финно-угорское население "чудских" административно-территориальных единиц образовывало часть племени води, сохранившую свою этническую самобытность и в последующее время ставшую основой для формирования нововременного населения води. Почвенные условия этой территории с ее низинным рельефом и бесчисленными болотами составляли, вероятно, главное препятствие для ее сельскохозяйственного освоения славянами. Это весьма убедительно доказывает карта распространения захоронений из одиннадцатого-четырнадцатого веков, которые были оставлены славянским или смешанным славяно-финским населением; судя по ареалу распространения, зона сплошной древнерусской колонизации Ижорского плато на западе действительно заканчивается на границе с приведенными выше административно-территориальными единицами "чуди". Отдельные курганные могильники, которые были исследованы в дореволюционный период в пределах Никольской Толдожской и Воздвиженской Опольской административно-территориальных единиц, отличаются по сравнению с остальными могильниками средневековья Земли води богатством специфических древностей балтийско-финского происхождения и уже традиционно сопоставляются с однозначно происходящими от води памятниками.
В последнее время получены интересные сведения о погребальном ритуале и характере материальной культуры западной группы води. В тысяча девятьсот восемьдесят третьем-тысяча девятьсот восемьдесят четвертом годах Ижорская экспедиция Ленинградского отделения Института археологии АН СССР на территории Никольской Толдожской административно-территориальной единицы установила ряд кладбищ населения чуди из средневековья и провела раскопки на двух могильниках из четырнадцатого-шестнадцатого веков. Найденные скелеты были ориентированы как на запад, так и на восток. Они были погребены в подземных и небольших курганных захоронениях с каменной обкладкой, образующих плотные кладбища.
Женская одежда чуди отличалась большим своеобразием. На груди умерших одежда была сколота бронзовыми, железными или костяными булавками, к которым были прикреплены маленькие цепочки с различными подвесками. Верхнюю часть одежды украшали нашитые бляшки, бронзовые кольца и бронзовые спирали, нижняя часть была обшита бронзовыми спиралями, чередующимися с кольцевыми гарнитурами из олова. Обрамления из плетеных маленьких спиралей использовались для украшения нагрудников и головных венков.
Местная культура, сильно отличающаяся от древнерусской, почти не испытала влияния последней. Браслеты и фибулы полностью отсутствуют в могилах, и почти нет височных украшений. Есть только отдельные находки бусин, которые использовались как подвески для нагрудных цепочек.
Сравнение археологического материала о населении Ижорского плато и административно-территориальных единиц "чудь" указывает на различные исторические судьбы племени води этих двух регионов. В то время как группы води, жившие на плато, уже рано подвергались сильному древнерусскому культурному и хозяйственному влиянию и в конечном итоге были ассимилированы, водь, жившая за пределами колонизационных границ славянских земледельцев, могла сохранить свои языковые и культурные особенности и позднее образовала основу для формирования современной народности води.
Исторические сведения о наличии финно-угорского населения в важнейшем населенном пункте води – в Копорье – находят также подтверждение в археологических материалах. По данным раскопок, проведенных здесь с тысяча девятьсот семидесятого до тысяча девятьсот семьдесят третьего года под руководством О.В. Овсянникова, можно предположить, что население поселения, которое было основано не позднее тринадцатого века, состояло как из финнов, так и из русских. В нижнем культурном слое этого поселения был найден конусообразный подвесок, двуспиральная и двурогая булавка. Как выясняется, такие булавки были широко распространены в качестве украшений женской одежды у води "чудских" административно-территориальных единиц. В этом нижнем слое были найдены также предметы обычного новгородского типа, в том числе ромбовидный височный перстень, бронзовая булавка, бронзовые браслеты, кольца, костяные гребни, каменные пряслица и посуда.
О населении Копорья и окрестностей на основе имеющихся, хотя и неполных письменных источников, которые связаны с их владельцами, можно косвенно получить определенные представления. С начала тысяча триста тридцать третьего года летопись упоминает дарения "половины Копорья" Новгородом нанятым литовским князьям. Судя по данным летописи от тысяча пятисотого года, поселение Копорье, состоявшее из восемнадцати дворов, было слишком незначительным, чтобы делиться на две половины. Вероятно, речь идет здесь не только о разделении Копорья, но и его округа на ленные части. От одной части "кормились" служилые князья. Что касается другой части, владелец которой не назван, то она, по мнению В.Н. Бернадского, могла принадлежать князьям води, а по мнению Л.В. Янина – князьям Белозерска. Наличие знати в Копорье, однако, очевидно, не русского или литовского происхождения, не подлежит никакому сомнению.
Разделение Копорья на две адресованные двум военачальникам и градоначальникам ленные части не случайно; вероятно, оно отражает две разделенные системы налогообложения местного, в том числе водско-чудского населения. Новые археологические исследования, похоже, дают указания о поселениях "водской" половины Копорского округа. Одной из резиденций племенной знати и одновременно убежищем для окрестного населения, а также пунктом сбора для войска, могла быть укрепленная крепость, находящаяся в двадцати километрах юго-западнее Копорья у деревни Кайболово. Поселение размером сто пятьдесят на сто двадцать метров находится на изгибе реки Сумы. С открытой стороны оно окружено валом высотой два-три метра. Поверхность вала покрыта каменными плитами. Исследователи, изучавшие это поселение в тысяча девятьсот пятьдесят шестом, тысяча девятьсот шестидесятом, тысяча девятьсот семьдесят первом и тысяча девятьсот семьдесят четвертом годах, установили, что при вскрытии не были найдены следы культуры. Только в тысяча девятьсот восьмидесятом году Ижорской экспедиции Ленинградского отделения Института археологии АН СССР удалось найти остатки жилых и хозяйственных построек, которые по найденным предметам могут быть датированы периодом конца двенадцатого до середины тринадцатого веков. Если рассматривать поселение Кайболово как местный племенной пограничный пост, возникший во второй половине двенадцатого века, то его позднее запустение, вероятно, могло быть вызвано ликвидацией автономии туземной знати в середине пятнадцатого века и отмиранием обеих ленных систем.
Восточнее Копорья вблизи деревни Воронино в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году удалось обнаружить еще одно поселение мысового характера, типологически похожее на поселение Кайболово. Оно занимало площадь сто пятьдесят на девяносто метров и было окружено с открытой стороны валом высотой два-два с половиной метра. При вскрытии на территории внутри валов не был найден культурный слой. Характерно, что оба здесь рассматриваемые поселения тяготеют к Копорью и как бы обозначают особый район расселения, в котором в шестнадцатом веке существовала Каргальская административно-территориальная единица Водского административно-территориального центра. Не исключено, что в ходе дальнейших исследовательских работ на территории води будут обнаружены и другие укрепленные поселения, которые служили территориальными центрами и убежищами при военных столкновениях.
Возникновение малых городов води можно связать с явлениями военно-политического порядка. Именно во второй половине двенадцатого века участились вражеские набеги на этот регион, вследствие чего стало необходимым его укрепление. Исторические предания о вражеских набегах на Водскую землю и Ингерию – Водские и Ижорские регионы – говорят в этой связи о многолюдной области с зажиточными деревнями и большим количеством скота. В летописях под годами тысяча двести сороковой, тысяча двести пятьдесят шестой и тысяча двести девяносто четвертый описываются первые попытки немцев, датчан, а также племен суоми и хяме создать укрепленные места (Копорье, "город" на Нарове). Местное население, которое примерно до середины двенадцатого века не имело укреплений, могло перейти к соответствующим контрмерам и начать строить собственные оборонительные сооружения. В условиях возрастающей борьбы против агрессии извне новгородцы, вероятно, поощряли это развитие.
На примере Копорья и его округа можно, таким образом, предположить параллельное существование двух различных податных секторов с принадлежащими им различными территориями и соответственно также "городами". С этим явлением можно связать и призыв военных отрядов, которые в течение одиннадцатого-четырнадцатого веков упоминаются как самостоятельные отряды, а также как составная часть войска Новгорода.
И сегодня еще памятники племени ижора, населявшего в эпоху средневековья южную прибрежную зону Финского залива и низинные районы рек Невы и Ижоры, чрезвычайно слабо изучены. По установлениям лингвистов, формирование племени ижора связано с относительно поздним проникновением частей древних карельских групп на эту территорию и их последующей изоляцией. По этой причине и в ранний этап возникновения ижорской группировки местная культура должна была иметь значительное сходство с культурой северо-западного Приладожья. За такое предположение говорят отдельные археологические находки предметов карельского типа на этой территории и инвентарные гарнитуры в подземных могилах, случайно найденные у деревни Мишкино между реками Мга и Тосна и в Инкере-Войскорово в нижнем течении реки Ижоры. Эти памятники датируются тринадцатым-четырнадцатым веками.
В отличие от Земли води район ижоры (так же, как и район лопи) находится в основном за пределами ареала древнерусской курганной культуры. Это указывает на несколько иной характер славяно-ижорских взаимоотношений, которые не сопровождались широкой сельскохозяйственной колонизацией земель ижоры. Культурное влияние славян выражалось в этом случае в форме внешних связей – специально в распространении предметов древнерусского типа среди местного населения. Примечательно в этой связи, что даже в материалах из одного из древнейших ижорских могильников – могильника Ям-Ижорска (тринадцатый век) – уже прослеживается определенное древнерусское влияние. В женском погребении был найден, например, набор украшений, имеющий в целом древнерусский облик, наряду с предметами, типичными для новгородских славян (щитовидное височное кольцо, ожерелье).
Сведения летописи от тысяча двести сорокового года о "Пелгусии" – старейшине ижоры, который "жил среди своего рода язычников" – рисуют картину патриархального образа жизни небольшой изолированной языческой народности. По государственному распоряжению она исполняла функцию наблюдательного поста на Неве. Кроме того, ижора, подобно води и карелам, выставляла собственное воинское подразделение, которое при военных столкновениях действовало самостоятельно или в составе новгородского войска.
Поскольку район распространения ижоры находился в стороне от основных направлений славянской колонизации, у них сохранился обряд (возможно, аналогичный обряду води) безкурганного погребения умерших. Только в пограничной зоне, на восточной окраине Ижорского плато, можно выделить некоторые курганные могильники, которые, вероятно, можно сопоставить с памятниками "русифицированной" ижоры. Вместе с тем есть некоторые указания, позволяющие предположить, что славяно-русское влияние воздействовало и на погребальный ритуал этого населения.
Интересный подземный могильник был исследован в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году А.М. Раевской в бассейне Ковашей на южном побережье Финского залива. Южная ориентация умерших и находка бронзовых спиралей в одном из погребений указывают на то, что здесь идет речь не о славянском, а скорее о памятнике ижоры. Найденная монета, которая была отчеканена во времена Ивана третьего, позволяет сделать вывод, что это кладбище использовалось во второй половине пятнадцатого-шестнадцатом веке. В противоположность немногочисленным подземным захоронениям из тринадцатого-четырнадцатого веков, упомянутый здесь памятник отражает, таким образом, более поздний этап истории ижорской группировки. Захоронения умерших производились на этом могильнике в районе естественных холмов, которые с одной стороны были ограничены глубоким оврагом.
Аналогичное топографическое положение имеет и подземный могильник, который в последнее время был исследован в зоне сойкинского диалекта ижорского языка у деревни Гамолово. В открытых в тысяча девятьсот восьмидесятом году могилах, которые датируются пятнадцатым-семнадцатым веками, умершие имели юго-западную и северо-западную ориентацию. На некоторых из этих могил были найдены обкладки из камня. Особенно интересен украшенный бронзовыми спиралями фрагмент шерстяной ткани, найденный у женского скелета; металлическое орнаментирование женской одежды было, как уже упоминалось ранее, особенно распространено у балтийско-финского населения в эпоху средневековья.
В ходе археологических исследовательских работ в годы тысяча девятьсот шестидесятый-тысяча девятьсот восьмидесятый на южном побережье Финского залива и в нижнем течении реки Луги был обнаружен еще целый ряд подземных могильников в этнографической зоне расселения ижоры. Могильники находились на некоторых небольших песчаных холмах диаметром десять-двадцать метров. Хронология этих памятников не определена; есть, однако, основания сопоставлять их с теми могильниками, которые были исследованы А.М. Раевской и О.И. Коньковой. В этом случае можно констатировать наличие своеобразной традиции, которая была присуща ижоре из эпохи развитого и позднего средневековья и выражалась в обычае проведения подземных захоронений на маленьких земляных холмах. Можно предположить, что такая традиция образовалась и развивалась в условиях длительных этнокультурных контактов между славянами и местным финно-угорским населением, то есть, ижора, сохранившая обычай подземного захоронения, одновременно переняла от своих соседей и элементы курганного захоронения, что проявилось, однако, не в насыпке искусственных курганов, а в использовании естественных земляных холмов.
Перейдем теперь к некоторым вопросам историко-археологического исследования земли корелы. Подобно другим финским племенам, связь карел с Новгородом долгое время выражалась только в данническом отношении. Что касается времени их территориального включения в состав Новгорода, то одними исследователями предполагается двенадцатый век, другими же – тринадцатый век. Мы полагаем, что при решении этого вопроса, который находится в тесном отношении с определением северных границ Новгорода, должны учитываться и такие внешнеполитические факторы, как шведская экспансия, которая после покорения Центральной Финляндии в тысяча двести сорок девятом году была направлена непосредственно на регионы Приладожья и Невы.
С начала тысяча двести семидесятого года Земля корелы упоминается как особая территория Новгородской Руси. Из сообщений, что карелы в тысяча двести двадцать седьмом году были крещены по приказу князя Ярослава Всеволодовича и примерно с тысяча двести пятьдесят первого года вступили в данническую зависимость от Новгорода, можно заключить, что это племя в то время находилось в номинальной зависимости от своего южного соседа. Вероятно, еще раньше, в двенадцатом веке, между Новгородом и карелами существовал военный союз. Участие последних в военных действиях русского войска упоминается в летописи с начала тысяча сто сорок девятого года. Экстерриториальность Карелии по отношению к Руси подчеркивается как в слове о гибели русской земли – сочинении от тысяча двести тридцать восьмого-тысяча двести сорок шестого годов, так и в исландских географических произведениях, которые хотя и были составлены в четырнадцатом веке, но содержат сообщения о событиях вплоть до двенадцатого века.
Опасная военная ситуация, которая сложилась в последней четверти тринадцатого века, нарушила этот порядок и привела к прямому вмешательству русской военной силы и укреплению северо-западной границы. Во время похода против карел, чтобы "защитить их землю", новгородцы и суздальцы в тысяча двести семьдесят восьмом и затем также в тысяча двести восемьдесят четвертом годах в устье Невы разбили шведов, которые "требовали дань от корел". Эти действия, а также тот факт, что корелы в тысяча двести семидесятом году в первый раз упоминаются как составная часть всего округа Новгорода, свидетельствуют о территориальном включении Карелии в этот период в состав земли Новгородской Руси. Последующие события в этом регионе, однако, еще больше обострились. После захвата западных административно-территориальных единиц и основания Выборга в тысяча двести девяносто восьмом году правителям Новгорода стало ясно, что шведский враг преследует стратегическую цель отторжения карельской земли. Шведский отряд проник в тысяча двести девяносто пятом году в устье реки Вуоксы и "шведские немцы основали в Кореле город". Ответная реакция новгородцев была быстрой. В том же году был захвачен шведский укрепленный пункт и "город ликвидирован".
Город с племенным названием Корела был построен новгородцами в тысяча триста десятом году не снова в устье Вуоксы, а выше по течению реки у порогов. Можно предположить, что быстрое сооружение этого укрепления произошло при поддержке и помощи местного населения. Более того, сообщения летописи о жизни корельского города в первые десятилетия его существования показывают, что его население состояло как из русских, так и из карел. Иными словами, мы имеем здесь дело со своеобразным городским населением, состоящим из двух разноязычных федеративных общин – редкий пример из средневековья о сотрудничестве более сильного народа со своим соседом. Взаимоотношения этих двух общин, однако, не всегда были мирными. В тысяча триста четырнадцатом и тысяча триста тридцать седьмом годах "перешло" корельское городское население на сторону шведов. В связи с этими событиями называется влиятельный руководитель стоящих к новгородцам в оппозиции кругов – корельский наместник и военачальник Валит. Время между тысяча триста десятым и тысяча триста тридцатым годами было, вероятно, периодом наибольших карельских сепаратистских устремлений. Не было ли, возможно, передача власти в корельском городе новгородцами представителю местной знати результатом этих племенных раздоров? В его лице корельский совет старейшин пытался, лавируя между Новгородом и Швецией, преследовать собственные интересы. Во второй половине четырнадцатого века карельские представители не упоминаются в связанных с крепостью на Вуоксе событиях; вероятно, они были заменены новгородской администрацией.
Период, в который город являлся центром своеобразного русско-карельского симбиоза и финны, по данным исторического источника из семнадцатого века, "с русскими были так тесно связаны, что было трудно сказать, на какой стороне стояла знать", может быть археологически доказан. Характерно, что самые яркие и богатые карельские могилы, обнаруженные в конце девятнадцатого века Т. Швиндтом в окрестностях Корелы-Кексгольма, происходят из периода тысяча триста-тысяча триста пятьдесят годов и содержали много предметов из Новгорода. При раскопках в периоды тысяча девятьсот семьдесят второго-тысяча девятьсот семьдесят третьего и тысяча девятьсот семьдесят пятого-тысяча девятьсот семьдесят шестого годов в культурном слое древнего города на Вуоксе, который датируется четырнадцатым веком, наряду с типичными общерусскими предметами (посуда, инструменты, каменные пряслица, маленькие кресты из бронзы и янтаря, шпоры со звездочками, наконечники копий, остатки кольчуги) были найдены и предметы карело-финского типа. К ним можно отнести, как можно установить, чашеобразные бронзовые фибулы с ленточным орнаментом и дегенеративными звериными узорами, бронзовую булавку с ушками, похожими на русскую букву "ф", круглый выпуклый медный щиток, подобный упоминаемой в Калевале детали, нашитой на одежде чуди, обломок незаконченной подковообразной пряжки. Украшения из бронзы, подобные найденным в Кореле, были обнаружены и в могильниках окрестностей. Находясь в центре этой области, корельский город может рассматриваться как центральное место, в котором изготавливались столь популярные у карельских женщин предметы. В пользу гипотезы о наличии городского ювелирного ремесла и бронзового литья говорят и тигли, обломки тиглей и отлитые в тиглях бронзовые заготовки, которые были найдены в культурном слое четырнадцатого века.
Такие предметы, как обломок костяной пластины, бронзовые рукояти ножей, чашеобразная фибула – все с ленточными орнаментами – позволяют поставить вопрос о происхождении этого искусства обработки. По археологическим открытиям в Новгороде выяснилось, что приписываемый другим, отдаленно расположенным странам орнаментальный стиль был распространен в северорусском искусстве позднего средневековья, что, конечно же, не исключает всех видов местных, в том числе и карельских подражаний. Предметы с плетеным орнаментом, которые были найдены в кексгольмских могильниках (ножи, корзины из бересты, фибулы) должны быть еще подробно исследованы, и не исключено, что по крайней мере часть из них происходит из Новгорода.
При исследовании поражающих своим исполнением и оригинальных карельских древностей нельзя ограничиваться только упоминаемой в летописях Корелой. В этой связи должна быть также подвергнута новой оценке активность торговли корел с близлежащими странами Балтики, Западной Финляндии, а также с русскими городами. Представители этого племени, имевшие хорошие контакты с Новгородом, использовали, судя по всему, в широком объеме предметы его ювелирной индустрии.
Исходя из примера поселений земель лопи и води, было высказано предположение об их принадлежности к местным финнам. Вопрос о наличии укрепленных племенных поселений можно проследить на примере Тиверской крепости – пригорода Новгорода – и каменной крепости, которая была построена примерно в двадцати пяти километрах юго-западнее от Корелы на острове реки Вуоксы у Тиверских порогов. По названию судя, эта Тиверская крепость может быть связана с группировкой карел-тивульцев (тиврольцев), живших недалеко от Корелы и позже, после завоевания шведами их главного города в тысяча четыреста одиннадцатом году переселившихся на Беломорье.
На основе археологических раскопок, проводимых здесь уже с тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, можно предположить, что основание города на Тиверских порогах произошло в конце тридцатых годов четырнадцатого века, во время, в которое уже упоминавшийся кореле Валит властвовал над Карелией и с именем которого, по легенде, связано сооружение первых каменных крепостей на севере. Не исключено, что основание города во второй половине четырнадцатого века произошло с целью более широкого использования карельской военной силы для защиты страны. Такие находки, как посуда, наконечники стрел, боевые топоры, серебряные шейные обручи, чашеобразные бронзовые фибулы, булавка с ушками в форме русской буквы "ф" с подвесками, бронзовый игольник, серебряная заколка для волос, найденные на территории крепости, указывают на смешанное происхождение русско-карельской материальной культуры. Что касается оборонительных или защитных сооружений, то речь идет здесь несомненно не о новгородских сооружениях, а о финских укреплениях. Эта защитная система сохранилась до высоты боевого хода; она сложена из больших камней без раствора, проходит криволинейно и охватывает плато острова. В целом древности показывают, как плодотворно и многообразно развивалась художественная и техническая культура в единстве с Русью, не теряя при этом своего собственного своеобразия.
Исследовательские работы И.П. Шаскольского обратили наше внимание на сообщение летописи о купцах из Новгорода, которые были шведами в тысяча сто восемьдесят восьмом году "убиты" в городах Хорушке и Новоторжце. Большинство ученых сопоставляют эти поселения со Старым и Новым Турку (Або). Со Старым Турку сравнивается, в частности, мысовое поселение Коройнен (Коройс), которое находится в нескольких километрах от сегодняшнего Турку вверх по течению реки Ауры. Поселение с открытой стороны окружено земляным валом и отличается своим видом от многих финских поселений, расположенных на "возвышенностях". Можно предположить, что в обоих упоминаемых историографией поселениях находились русские торговые дворы, и торговля в устье реки Ауры была ориентирована на Новгород. Присутствие новгородцев в этой области может быть лингвистически, а также археологически доказано. В низовьях реки Ауры есть ряд областей, названия которых, как полагают, произошли от русских слов [Турку от "торг" (торговля), Коройнен от "город", Пааскунта от "погост" (административно-территориальная единица), Купитаа от "купец"]. В этих областях были найдены предметы из двенадцатого-тринадцатого веков, которые, по-видимому, русского происхождения. Возможно, что уже исторически упомянутые два поселения, положившие начало урбанизации Юго-Западной Финляндии, возникли еще до завоевания страны шведами в середине тысяча сто пятидесятого года, и, по крайней мере, одно из них было укреплено при поддержке Новгорода. Будущие исследования будут способствовать прояснению этого вопроса.
По исследованиям К. Вилкуна, в названиях трех областей Финляндии сохранилось понятие "кастари", которое происходит от русского слова "костер" и в своем первоначальном значении обозначало отдельную башенную постройку или объект, в котором доминировала башня. Вероятно, на территории Финляндии существовали русские сторожевые и защитные башни или заставы. Как установил Вилкуна, они находились на реке Кокемяенйоки на границе между старыми областями суоми, Хяме-Сатакунта и Хяме, на реке Пюхяйоки в восточной Ботнии вдоль старого пути от Ладожского озера к Ботническому заливу (здесь проходила граница, которая была установлена в договоре от Орехова тысяча триста двадцать третьего года) и, наконец, на побережье Ботнического залива в устье реки Кемийоки, где заканчивался путь от Белого моря к Ботническому заливу. Уже расположение сторожевых башен на важнейших путях напоминает о временах, когда один из здесь живущих народов – хяме – находился в политической зависимости от Новгорода и платил ему дань. Подобная ситуация существовала с первой половины до середины двенадцатого века; вероятно, возникли в это время и упомянутые сторожевые башни или заставы как форпосты против шведской экспансии и для защиты торгового судоходства. Подобные укрепления сооружались уже во времена Киевской Руси. Примером такой заставы из одиннадцатого века служит, по установлениям Вилкуна, сооружение Вана Кастре (Ольдентори) на реке Эмайоги в Эстонии. По немецкому преданию, эта деревянная башенная постройка была сооружена здесь русскими в период основания Тарту, то есть примерно в тысяча тридцатом году.
Военные потребности были тесно переплетены с торговлей. В таких больших городах, как Таллинн, Тарту, Вильнюс, Сигтуна, Висби, существовали торговые дворы, а иногда и целые кварталы с новгородцами. Вероятно, этот перечень может быть дополнен торговыми пунктами, находившимися как в низовьях реки Ауры, так и на южном побережье Карельского перешейка. Сохранилось сведение от тысяча двести шестьдесят восьмого года, которое относится к торговому пункту Бьёрко (ранее Койвисто, сегодня Приморск в Ленинградской области) и в котором говорится, что этот пункт находился "под властью и защитой (шведского) короля и Новгорода". Сам договор, предусматривавший такое совместное владение балтийским портом – пункт захода во время периода прибрежного судоходства – к сожалению, не сохранился. Этот порт также упоминается в документах от тысяча четыреста девяносто второго и тысяча пятьсот сорок первого годов. В ходе исследования южной оконечности острова Большой Березовый, то есть там, где можно было бы предположить интересующую нас пристань, нашли несколько пригодных для стоянки судов бухт, и на этом отрезке побережья и сегодня еще растет березовая роща с ручьем в качестве источника пресной воды. Хотя эти исследовательские результаты носят предварительный характер, они все же углубляют представления о том, что торговое судоходство в двенадцатом-тринадцатом веках на Финском заливе, вероятно, активно затрагивало интересы Северной Руси и финских племен и не было таким пассивным и неразвитым, как его часто изображают.
В настоящее время наши знания о финно-угорских племенах, населявших не только север, но и территорию северо-восточной Руси, продолжают пополняться. "Белым пятном" на археологической карте Восточной Европы средневековья до сих пор оставался бассейн северной Двины, в котором, по данным летописи, жила "заволочская чудь". Ликвидация этого белого пятна началась с исследовательских работ ленинградских археологов О.В. Овсянникова и В.А. Назаренко, которые впервые у Шенкурска обнаружили и полностью исследовали подземный могильник чуди из одиннадцатого-двенадцатого веков. Впервые археологи получили чрезвычайно интересные материалы, позволившие реконструировать культурный характер этого загадочного племени.
Результаты многолетних исследований племенного союза племени мерян, населявшего в первый период русской истории восточную часть междуречья Волги и Оки, представлены в опубликованной в тысяча девятьсот шестьдесят первом году монографии Е.И. Горюновой. Полученные в последнее время новые результаты позволяют конкретизировать многие стороны проблемы мерян, которые в первую очередь связаны с определением времени и характера древнерусской колонизации Ростово-Суздальской земли и с процессом славяно-мерянских взаимоотношений.
В девятом веке приходящее с северо-запада древнерусское население осваивает Ярославское Поволжье. На стратегически важном участке международного торгового пути от Балтики к Волге возникает новый тип поселения, качественно отличающийся от племенных поселений первого тысячелетия нашей эры. Характерные признаки поселения вблизи деревни Большое Тимерево, которое в последние годы было исследовано И.В. Дубовым, позволяют включить этот тип поселения в ряд открытых, ориентированных на ремесло и торговлю предградских образований с разноплеменным (полиэтническим) населением, высокоразвитым ремеслом и торговлей и с обширными внешними связями.
В десятом веке славянские поселения уже упоминаются в областных летописях Земли мерян, которые вначале были локализованы у "мерянских" озер Неро и Плещеево и в бассейне реки Клязьменская Нерля. Примечательно, что в ранний этап древнерусской колонизации при основании этих поселений можно наблюдать явное стремление к важнейшим речным магистралям. Только в одиннадцатом-двенадцатом веках, в ходе усиленного сельскохозяйственного освоения, славяне начинают глубже проникать в лесную зону Залесья. В двенадцатом веке возникают первые сельские поселения в районе Костромы на Волге, который был оставлен переселенцами из Новгородской и Ростово-Суздальской земель.
В восточной части междуречья Волги и Клязьмы славяно-русское заселение происходило в условиях длительных взаимоотношений древнерусских колонистов с коренным населением мери. По имеющимся данным, эти взаимоотношения к концу первого тысячелетия нашей эры достигли относительно высокой степени развития. Незадолго до продвижения славян в области будущей земли Ростово-Суздаля происходили качественные изменения в структуре племен мери, которые были связаны с консолидацией отдельных родовых групп в сообщество более высокого типа. Ярким примером этих новых явлений служит Сарское городище – племенной центр группировки мери, которая заселяла прибрежные территории Ростовского озера.
Имеющиеся данные указывают на сложный и неравномерный процесс ассимиляции финно-угорского населения Ростово-Суздальской земли. В ярославских курганных могильниках прослеживается появление традиций чуди с середины десятого века; примерно в этот же период (вторая половина десятого века) аналогичные явления прослеживаются и в материалах из владимирских курганных могильников. Интенсивное культурное влияние на дославянские группировки происходило в начальный период только на основных путях древнерусской колонизации в областях с плотным славяно-русским населением. Отнюдь не случаен тот факт, что процесс этнического смешения в районе Суздальского ополья прослеживается преимущественно в крупных курганных могильниках (более ста курганов) из десятого-одиннадцатого веков. В окраинных областях Земли мерян местные племена еще длительное время сохраняли своеобразие своей материальной культуры и погребального ритуала. Интересно в этой связи недавно сделанное открытие подземного могильника мери в черте города Владимира, который использовался еще и в одиннадцатом веке.
Необходимо постоянно учитывать, что радикальные изменения в материальной культуре финноязычного населения, вызванные усиливающимся славяно-русским влиянием, не всегда равнозначны их этнической ассимиляции. Хорошим примером тому служат материалы с Сарского городища, которые в начале одиннадцатого века приобрели обычный древнерусский вид и почти не имели финно-угорских "примесей". И все же в это время основную часть жителей этого поселения составляли меряне, сохранившие свои традиции только в некоторых элементах местной культуры.
Сохранившаяся у финно-угров на протяжении длительного времени этническая обособленность фиксируется и в письменных преданиях из средневековья. В жизнеописаниях епископов Леонтия, Исаия и Авраама из города Ростова упоминается языческое население, жившее в особом округе – "Чутской конец" – Большого Ростова. В этом населении, которое в одиннадцатом веке поклонялось каменному идолу "Велесу", узнают мерян. Представляется важным отметить, что упомянутый в жизнеописаниях округ "Чутской конец" в городе существовал еще в семнадцатом веке. Ассимиляционный процесс в более отдаленных районах междуречья Волги и Клязьмы и Заволжья протекал очень постепенно. Поселения "русифицированных" мерян в Костромском Поволжье прослеживаются в археологическом материале до конца тринадцатого века, а отдельные области с финским населением, вероятно, сохраняли свою этнографическую целостность и в последующий период. На это обстоятельство указывают сведения в документах о поселениях и округах из четырнадцатого-шестнадцатого веков, которые находились, как правило, на окраинах или за пределами границ распространения древнерусской курганной культуры. Жители таких поселений, включенные в систему древнерусской государственности, социальных и хозяйственных связей с Русью, вероятно, все же продолжали говорить на своем языке и соблюдать старые признаки своей племенной культуры. Есть основания для сравнения поселений мерян из окраинных областей северо-востока Руси с административно-территориальными единицами чуди из Новгородской земли, которые, как уже выше отмечалось, известны из летописей шестнадцатого века. В обоих случаях мы имеем дело с реальными исторически документированными "островами" финского населения, представляющими в шестнадцатом веке лишь остатки бывших больших племенных группировок (мери, води, чуди).
Приведенные факты имеют важное историческое значение для уточнения времени и динамики процесса ассимиляции. Они убедительно свидетельствуют о том, что местные финно-угорские группировки участвовали не только в образовании древнерусской народности в одиннадцатом-тринадцатом веках, но и русской народности последующего периода, постепенно переходя в ее состав и придавая русской культуре некоторые своеобразные особенности.
Создание сайтов