ФИННО-УГОРСКИЕ ПЛЕМЕНА И ДРЕВНЯЯ РУСЬ
Исследования Третьякова и Седова подготовили археологов более углубленно и более точно определить культурное взаимодействие славян и финнов в лесной полосе Восточной Европы. Следует прежде всего отметить, что расселение славянских племен в лесной полосе протекало, по-видимому, преобладающе мирно. Поселенческий ландшафт, открывшийся новым пришельцам, представлял, прибегая к летописной хотя и поздней по записи, но восходящей к значительно более раннему времени, терминологии, „станы и островы и уречища“. По мнению Насонова, речь шла в данном случае о местах рыболовных ватаг, сухих возвышенностях, наконец, урочищах-заимках.
Уточним понятие стан, становище. Этим термином первоначально обозначалось, очевидно, место остановки, временного или постоянного проживания неземледельческого населения. В дальнейшем станом называлась местность, относящаяся к какому-либо пункту, где происходила уплата дани и оброков. Взаимосвязь станов и „островов“ иллюстрируется примером одного из мерских станов у Костромы. Его территория в половодье заливалась водой Волги и Костромы и поселения, расположенные на песчаных всхолмлениях, уподоблялись изолированным островам. Вплоть до недавнего времени население этого района занималось, главным образом, скотоводством и рыбной ловлей. Станы в смысле территориальных округов могут быть сопоставленными с такими же единицами у других народностей — кихелькондами эстонцев, кихлакунтами карел. Как правило, эти станы разделялись незаселенными полосами, а порой выглядели и вовсе затерянными среди необжитых и редкопосещаемых лесных пространств. Сам хозяйственный уклад славян и финнов, заключавшийся в различии земледельческой и охотничье-скотоводческой деятельности первых и вторых предопределял ландшафтно несхожие зоны обитания, говоря упрощенно, например, сплошь обрабатываемые речные долины и леса, озера с вкраплениями мелкоконтурных угодьев — „диких ухожиев“, и обусловил особую, нередко мозаичную в пределах того или иного региона этноструктуру заселенности. Зоны и островки славянского и финского заселения могли не совпадать, помещаясь порознь, или наслаиваясь, они располагавались порой чересполосно. Конкретизирует это наблюдение карта памятников северных областей Руси, содержащих финно-угорские элементы культуры и погребальной обрядности. Такое картирование, обнаруживающее островной характер финской культуры двенадцатого — тринадцатого веков, ретроспективно может быть использовано для реконструкции этногеографии более раннего времени.
Исторический процесс славяно-финского симбиоза можно представить следующим образом. Первый этап славяно-финно-угорских этнических контактов относится ещё к догосударственному периоду русской истории. Во второй половине первого тысячелетия нашей эры начинается освоение славянскими племенами лесной зоны Восточной Европы. Сравнительно рано, в шестом — восьмом веках — славяне занимают южные территории будущей Новгородско-Псковской земли. О наличии здесь аборигенного финского населения свидетельствует мощный пласт древней финно-угорской гидронимики, ранние городища и селища с текстильной керамикой и пока единичные погребальные памятники прибальтийского типа, относящиеся к третьему — четвертому и шестому — седьмому векам. Процесс начальной ассимиляции чудских племен в зоне раннего славянского расселения фиксируется на материалах погребальных памятников шестого — десятого веков, представленных сопками и длинными курганами. Очевидно, ко времени образования Древнерусского государства этот процесс уже, в основном, завершился; летопись не упоминает „иных языцей“ в ареале первоначального расселения словен новгородских, почти не встречаются субстратные чудские элементы и в памятниках одиннадцатого — тринадцатого веков.
Новый этап в истории славяно-финских взаимодействий относится к эпохе создания Киевской державы. Он характерен многосторонним вовлечением в дела молодого государства финских племен, в том числе и тех, что находились на окраинах славянского расселения. Ещё накануне образования государства восточных славян в лесной зоне Восточной Европы летописью зафиксирована крупная „предгосударственная“ федерация северных славянских, кривичи, словене, и финно-угорских, чудь, весь, меря, племен. Племена-федераты принимали активное участие во всех начальных событиях русской истории. Согласно летописным сказаниям в середине девятого века они совместно изгоняют „находников“ — варягов за море, а затем объединяются под властью первых местных князей. Военные отряды чуди, мери и веси входят в состав княжеских ратей второй половины девятого — десятого веков. Укрепляя южные границы молодого Киевского государства, Владимир Святославович заселяет в конце десятого века города „по Десне, и по Трубежеви, и по Суле, и по Стугне“ „лучшими мужами“ с севера, в том числе и „от чуди“. Феодализирующаяся верхушка финских племен нередко превращается в бояр и слуг великого князя, оседает в Новгороде и Киеве. Бурные события первых веков русской истории ускоряли изменения в социальной и общественной структуре северных чудских племен, нарушали их прежнюю этнокультурную замкнутость. В местах близкого соседства с русскими наладилось внутрирегиональное контактирование. Возникли смешанные русско-финские поселения и соответствующие им двухобщинные кладбища. Финские племена, включенные в орбиту Киевской державы, испытали мощное культурное и техническое влияние со стороны восточного славянства и русских. В обмен на меха чудь получала оружие и украшения, втягивалась в сферу товарно-рыночных отношений, приобщалась к международной торговле, землепашеству, грамотности. Отношения финнов со славянами и русскими в период раннего средневековья представляют своеобразный исторический феномен. В условиях формирующейся „империи Рюриковичей“ с её ещё не укрепившимися межобластными связями и сохранявшимися пережитками родового строя чудские объединения лишь номинально входили в политико-административную систему государства. Зависимость ряда финских племен выражалась лишь в выплате дани и военной службе. Обитавшие на северо-западе и севере Новгородской земли финские племена и группировки длительное время сохраняли полную политическую и территориальную автономию, обусловившую сохранение местных обычаев, нравов и верований. Русские крепости, войска, администрация, например, в Финляндии, в землях води, ижоры, большей части Карелии и Эстонии, отсутствовали. Установились свобода торговли, веротерпимость, „расовое“ равноправие, выполнялись союзные обязательства. Самостоятельность финских племен сохранялась и позже. Характерно, что в двенадцатом — четырнадцатом веках, когда водь и карелы территориально уже входили в состав Новгорода, у них имелись племенные городки и укрепленные убежища, достигла расцвета богатая, во многом самобытная культура и получил законченное оформление местный костюм, главным образом, женский. Беспрепятственно распространялись местные украшения и языческие обереги. Ещё в шестнадцатом веке на громадной территории от Наровы до Белого моря стояли кумиры, священные камни и рощи, насыпались курганные кладбища, жрецы устраивали „бесовские игрища“. Разумеется, нельзя идеализировать отношения, сложившиеся между северными финнами и Русью. Не всегда они были мирными, особенно, в периоды обострения военной обстановки на границах. Уже в десятом столетии начинают прослеживаться явления, знаменующие переход к более прочным, чем даннические, политическим и экономическим связям. Их реализация имела длительную и сложную историю, занявшую много столетий.
Новые археологические исследования позволяют конкретизировать сложные этнокультурные процессы, по-разному протекавшие в различных районах Северной Руси. В десятом — одиннадцатом веках зоны яркой финской культуры, уже испытавшей определенное славянское воздействие, выявляются в юго-восточном Приладожье и на восточном побережье Чудского озера. В северо-восточном Причудье, заключенном в треугольнике между восточным берегом Чудского озера в его северной половине, рекой Наровой с западной стороны и рекой Плюссой с восточной, выявлена богатая культура финского населения одиннадцатого века. Её специфику определяет целый ряд характерных местных типов древностей, например, своеобразные крупные загнутоконечные височные кольца, шейные гривны с „рыльцами“, и значительное распространение в курганной культуре элементов прибалтийско-финского и общеприбалтийского происхождения. По сравнению с более северной территорией в погребальных памятниках северо-восточного Причудья почти не представлены орудия труда, фактически отсутствуют и захоронения в сидячем положении. Культура восточного побережья Чудского озера традиционно сопоставлялась с древностями Ижорской возвышенности, на которой, по летописным данным, и обитала водь. Однако сближение двух регионов наблюдается лишь в двенадцатом — тринадцатом веках и обусловлено оно, в первую очередь, возросшим влиянием со стороны Новгорода. В более же раннее время на смежных территориях фиксируются два этнически неоднородных финно-угорских образования. В литературе уже делалась попытка объяснить эти различия локализацией в Причудье особой группы „южной“ води, которую, однако, не знают средневековые письменные источники. Вместе с тем, в летописях упоминается во многом загадочное племя норова или нерова, которое как раз и может быть сопоставлено с финским населением, обитавшем в северо-восточном Причудье, а также и в Понаровье. Местонахождение этого, по-видимому, родственного води и эстам племени затруднено вследствие того, что оно упоминается в летописи в качестве бесспорного этнонима лишь один раз при перечислении „языцей иже дань дают Руси“. Наименование рассматриваемой группировки отождествляют с северо-эстонской еревой, мерей, а также жмудью, последняя названа в одной летописи неромой. Первые два этнонима к нашему сюжету отношения не имеют. Что касается неромы, то как показал Попов, это название, обозначающее жмудь, является финской калькой литовского термина. Ещё Шегрен справедливо связал этноним норова с наименованием реки Наровы, Нарва. Именно в этом районе и следует искать первоначальную племенную территорию одноименного племени, которая простиралась, очевидно, по обе стороны реки, захватывая и восточное побережье Чудского озера. Характерно, что в тринадцатом веке Понаровье было административно ничейным, располагаясь между землями захваченной датчанами северной Эстонии и новгородско-псковскими владениями. Попытки захватить район наталкивались на противодействие. Так в тысяча двести шестьдесят девятом году немцы просили новгородцев о мире, Норовы всей отступаемся. В дальнейшем Нарова становиться пограничной рекой между Орденом и Русью. В четырнадцатом — пятнадцатом веках обитатели псковской стороны реки назывались неровляне, норовляне, норовцы, что намекает на былую экстерриториальность этого этнически особого района. Значение принаровской чуди видно из того, что с её именем свявают название Неревского конца Новгорода. Относительно раннее исчезновение наровы объясняется, с одной стороны, русификацией области, археологически здесь прослеживается замена в течение двенадцатого — тринадцатого веков местных культурных элементов общерусскими, с другой — пограничным положением района — с тринадцатого века арены частых военных столкновений, видимо, вызвавших рассеяние и частичной отлив коренного населения в том числе на псковскую сторону недавно „племенной“ реки. Итак, сопоставление данных истории и археологии в какой-то мере позволило прояснить вопрос о существовании и границах некогда, видимо, заметного чудского образования, обладавшего собственной культурой и наделенного сохранившимся летописным самоназванием.
Сходно с Северо-Восточным Причудьем развивались события и к востоку от Ладоги на землях Юго-Восточного Приладожья. Их политико-административное включение в состав Киевской державы начинается со второй половины одиннадцатого, особенно начала двенадцатого века, когда усилилось доминирующее военное положение Ладожской крепости. В предшествующие полтора столетия в южном Приладожье сложилась яркая финно-угорская курганная культура. Осуществленные Назаренко новые исследования определили динамику формирования, этнический и социальный облик приладожского общества десятого — одиннадцатого веков. Своеобразие этой культуры обусловлено как её внутренним развитием, так и связью с древнерусской Ладогой. Местное население, видимо, активно участвовало в экономической жизни этого центра, сохраняя, однако, определенную самостоятельность. В состав этого чудского племенного объединения вошли отдельные группы скандинавов, осевших в южном Приладожье в качестве посредников в меховой торговле. Выделение богатых семей, рост имущественных различий, участие в общерусских походах способствовали феодализации ладожского общества. На этой основе в десятом — начале одиннадцатого веков здесь ускоряется процесс формирования этнокультурной общности, условное имя которой не весь, как обычно считали, а „приладожская чудь“. Образование малой финно-угорской народности в этом районе, по мнению Назаренко, не завершилось в связи с ранним и прочным вхождением Приладожья в состав Новгородской земли. Характерно, что ко времени образования подвластного Новгороду Oбонежского ряда приладожская курганная культура прекратила свое существование. Чудская группировка, обитавшая в юго-восточном Приладожье и археологически представленная тысяча сто тридцатью курганами в ста семидесяти двух группах, непосредственно соседила на западе с народом, который может быть конкретно назван как приладожская лопь. В литературе этому образованию не повезло. О нем или упоминали вскользь или не замечали вовсе. Между тем, речь идет о довольно заметной автохтонной общности, компактно занимавшей в раннее средневековье значительные территории южного Приладожья и отчасти может быть некоторых смежных районов — сколке большого массива саамских племен Фенно-Скандинавии. Для обоснования высказанного предположения приведем сообщения письменных источников. Впервые лопь названа в папских буллах тысяча сто семьдесят первого и тысяча двести тридцать девятого годов в ряду крупнейших языческих племен, населявших окраины Северной Руси. Нельзя, конечно, исключить, что сведения булл относились вообще к северным лапландцам. Однако, судя по тому что в папских посланиях лопь отмечена среди финских племен, в той или иной мере подвластных Новгороду, а также и то, что запрещалось ввозить к язычникам оружие, железо, медь, свинец и лошадей, речь скорее всего шла не о северных полукочевых лопарях-оленеводах, а об их более южных приладожских собратьях, действительно граничивших или находившихся поблизости с карелой, ижорой и водью. Свидетельства отечественных письменных источников позволяют более конкретно судить о племени, названном в далеком Риме. В уставе князя Ярослава „о мостех“ — документе тринадцатого века в составе основных особо поименованных районов Новгородской земли названа Лопская сотня. Эта сотня, несомненно, занимала особый район, находившийся в составе государственной территории. Для сравнения отметим, что лопь Заонежья и Кольского полуострова — „дикая“, „лешая“, терская — платила Новгороду дань и непосредственно в границы его земли, во всяком случае в тринадцатом веке, не входила. Следующее упоминание новгородской лопи содержится в проекте договорной грамоты Новгорода с Казимиром четвертым, подготовленном в с тысяча четыреста семидесятого по тысяча четыреста семидесятый первый годы. В нем отмечено, что лопца, как она в данном случае названа, по денежной повинности стояла на пятом месте после города Руси, Водской земли, города Ладоги, а также ижоры. Конкретные географические сведения о новгородской лопи, хотя относительно поздние, не позволяют определить район её обитания. В писцовой книге Водской пятины тысяча пятьсот — тысяча пятьсот первого годов обозначен Егорьевский Лопский погост Ореховского уезда, который занимал территорию южного побережья Ладожского озера по течению рек Назии, Шельдихи, Лавы, Лавуи, размером примерно тридцать на сорок километров. Западная граница погоста доходила до Орешка — его южное предградье называлось Лопской стороной. Кроме того, на реке Лаве и восточном побережье юго-западного залива Ладожского озера в упомянутой книге отмечена волость Лопца, входившая в Ладожской уезд. На территории Лопского погоста и волости в тысяча пятьсот — тысяча пятьсот первого годах насчитывается сто сорок один населенный пункт, которые по их наименованию можно разделить на три группы. К первой — относятся не менее пятидесяти семи топонимов с характерным формантом, показателем места, — ла, Кавакала, Вихкала, Тяврела, Гахкола, Лавгула, Кандила, Лахкола, Гамола, Лонгала, Вирдела, Карола, Пирола, Киризла, Гювила, Тавикала, Нахкула и тому подобное. При всем том, что приведенные наименования имеют общий прибалтийско-финский показатель, их конкретная этнопринадлежность точно обобщена в названии самого погоста и как территориальной единицы, и как центрального поселения. В особую группу выделяются смешанные русско-прибалтийско-финские наименования: Селкова Лауя, Кинилжа Климова, Кинилжа Яхнова, Конец в Сироле, Сосарь Большой двор, Замошье Арбуево, Конец Нахкулы на ручье, Марковское Мустуева на Назье, Турпы на Вихтерицах, Каменка же Пагикала, Лонгула Якушовское, Подол Нахкула у погоста, Ламола Гора. В этом перечне заметно, как русская терминология сочетается или наслаивается с местной, что, вероятно, связано с появлением здесь новых поселенцев, селившихся рядом с коренными жителями и сменой дворовладельцев деревень. Около семидесяти деревень Лопской земли в тысяча пятьсот — тысяча пятьсот первого годах по названию были русскими. Итак, сочетание в Лопском погосте трех групп топонимов, несомненно, отражало нарастающую смешанность его населения. Распространение русских географических названий показывает, что в крае, очевидно, ещё в новгородское время появилось русское крестьянство, обосновавшееся на пригодных для землепашества приречных и пойменных землях в соседстве с коренными жителями. Примечательно, что писцовая книга тысяча пятьсот — тысяча пятьсот первого годов не различает местных и новооснованных деревень по уровню развития хозяйства и занятиям их жителей. Документы начала шестнадцатого века фиксируют, таким образом, примечательное явление, а именно: превращение коренных жителей края в оседлых земледельцев, которые сеяли рожь, овес, косили сено. Жили эти люди в одно- и малодворных деревнях и в отношении занятий разительно отличались от своих далеких северных сородичей. Переход к совершенно новой системе хозяйства — земледелию — принес приладожской лопи экономическое обновление и одновременно способствовал её ассимиляции. Русификация приладожской лопи растянулась на многие века. Одна из причин длительного существования лопи объясняется труднодоступностью части её территории, насыщенной болотами, непроезжими лесами и мхами и поэтому не привлекавшей пришлых новгородских и, позднее, московских переселенцев. Судя по распространению в южном Приладожье „чудских“ по названию поселений, лопская область некогда занимала большую территорию, чем та, что была описана в писцовой книге тысяча пятьсот — тысяча пятьсот первого годов. Лопская земля шестнадцатого века — сколок далеко зашедшего дробления некогда однородного по населению крупного региона. Мы судим об этом потому, что пограничные с Лопским погостом районы включали селения с названиями, фонетически сходными с лопскими. Обращает внимание плотное скопление чудских топонимов в бассейнах рек Сары и Кобоны, Кобона, Маруя, Вирола, Легмасарь, Митола, Колосарь, Сибела, Пигрола, Горгола, Когочала, Войбакала, Кондима. Все они находятся к востоку от Лопского погоста, но несомненно были объединены с ним общей этнолингвистической основой. Расположенная в этих местах Лопца также указывает, что восточные границы лопи не ограничивались рекой Лавой и пролегали ближе к городу Ладоге. В окрестностях этой последней и поныне находится деревня Лопино, а в самом имени Ладога, как реки, так и города, усматривается вероятность его саамского происхождения. Условно искомую юго-приладожскую область саамского обитания периода раннего средневековья на основании имеющихся топонимических данных можно поместить между реками Мгой и Волховом. На востоке лопь соприкасалась с приладожской чудью, а позднее с Ладожской городовой волостью, на западе — где-то в районе к югу от Орешка — с ижорой. Последней обычно приписывались, как теперь думается несправедливо, все лопские владения. Древности новгородской лопи известны крайне недостаточно. Отметим отдельные находки. Старейшие из них связаны с временами какой-то военной напряженности, что имело место на рубеже одиннадцатого и двенадцатого веков. Таков клад серебряных вещей, найденный у знаменитой своими плитными разработками деревни Путилова Ленинградской области. Он зарыт тогда же, когда в прибрежных и приозерных местах севера от реки Дуги до Свири жители прятали свои сокровища. Один такой клад найден и в окрестностях Ладоги, чьи укрепления, видимо, в результате нападения сгорели в начале двенадцатого века. Известно, что в первые два десятилетия того же столетия князем Мстиславом Владимировичем предпринимались античудские походы. Первый из них состоялся в тысяча сто пятом году — „идоша новгородцы в Ладогу на войну“. Не связано ли зарытие северных кладов с русско-чудскими столкновениями, развернувшимися в тот период на широком фронте от Ладоги до Степя! Возможно, что в этот неспокойный период было основано пока единственное зафиксированное в Лопской земле городище мысового типа, находящееся у деревни Городище на высоком обрыве над рекой Лавой, в девяти километрах к востоку от Путилова. Обследовавший это городище в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году Петренко обнаружил, что оно существовало в одиннадцатом — четырнадцатом веках и в семнадцатом веке было приспособлено для пограничного дозорного пункта на русско-шведской границе. На площадке городища, размером семьдесят на сто метров, с напольной стороны окруженного мощным, высотой до четырех метров, полукольцевым валом, почти не встречено находок. Очевидно, оно использовалось в качестве убежища окрестного населения. Судя по тому, что около тысячи пятисотого года городище утратило самоназвание, то есть было заброшено и находилось в Теребужском погосте Ладожского уезда, речь идет об острожке, существовавшем в пору, когда граница лопи подступала к Ладоге. По своему местоположению на главнейшей реке Лаве это поселение может рассматриваться центральным и, видимо, единственным укреплением края. Сменивший лавуйский острожок новый центр области — погост Лопский, отмечен в писцовой книге тысяча пятьсот — тысяча пятьсот первого годов и точно локализован на шведских картах тысяча шестьсот восьмидесятого — тысяча шестьсот Header девяностого годов. В этих местах ещё в девятнадцатом веке по сведениям Кеппена находилась Лопский околоток, состоящая из пяти деревень. Единственный, претендующий считаться лопским, грунтовой могильник открыт при случайных работах у станции Пупышево Ленинградской области. Здесь при тридцати разрушенных земляными работами костяках найдены вещи примерно тринадцатого века карельских и в основном русских типов — черепаховидные фибулы, решетчатые подвески, ромбощитковые височные кольца, крестозамкнутые лунницы, браслеты, серебряные полые бусы с напаянными колечками. Перечисленные металлические находки, насколько об этом можно судить по зарисовкам и фотографиям, имеют в основном привозной характер, что согласуется с письменными известиями о северных лопарях, покупавших разнообразные изделия и даже посуду. Пупышево находится в зоне предполагаемого обитания лопи, расположенной к востоку от реки Лавы. Если лопь хоронили в грунтовых могильниках, а её металлическая культура была заимствованной от соседей, то понятно, как трудно искать её древности и почему, за редким исключением, они ещё остаются невыясненными. Островки саамского населения могли сохраняться и в зоне упоминавшейся выше приладожской чуди. Постановка такого вопроса требует специальных исследований. Впредь до их проведения обратим внимание на удивительное сходство некоторых, в большинстве относящихся к одиннадцатому — двенадцатому векам, находок, происходящих из лопарских жертвенных мест северной Швеции и курганов Юго-восточного Приладожья. В обоих регионах открыты совершенно тождественные уточки, коньки, двухконьковые и лапчатые подвески. Совпадение наборов украшений объясняют торговлей. Не кроются ли здесь, однако, более глубокие связи религиозного и этнического порядка, обусловившие общение и дальние поездки родственных групп людей. Если последнее справедливо, то в составе приладожской чуди действительно могли существовать проявлявшие значительную подвижность, лопарские коллективы. Каким бы предварительным не показалось выяснение вопроса о приладожской лопи, она вправе считаться тем своеобразным историко-этнографическим образованием, которое закрывает собой ещё одно белое пятно на этнической карте севера средневековой Восточной Европы.
На примере наровы и лопи устанавливается, что их полное или частичное поглощение древнерусской народностью уже в двенадцатом веке зашло так далеко, что в источниках стиралось или редко употреблялось их собственное имя. Историческая судьба финских племен, однако, была различной, что, видимо, объяснялось неравномерностью их социально-экономического и культурного развития, а также темпами крестьянской колонизации территории этих объединений. Наиболее благоприятные условия для сохранения этнической самобытности имели племена, оказавшиеся, вроде приладожской лопи, в стороне от основных путей широкого славянского расселения. Как установлено, оформление и расцвет культур води, карелы и, очевидно, ижоры относятся к двенадцатому — четырнадцатому векам, то есть времени, когда эти племена все более прочно входили в состав Новгородской земли. С другой стороны, соседство и многообразные связи „иноплеменников“ с русскими городами привело к усилению влияния на них древнерусской ремесленной культуры. Коснемся в связи с этим древностей одиннадцатого — тринадцатого веков Ижорского плато — плодородной житницы Великого Новгорода. Громадное количество раскопанных курганов этого района Новгородской земли казались древнерусскими. Действительно, они заполнены заупокойными дарами общерусских форм. Видимо, широкое проникновение продукции городских мастеров в финскую округу и производство изделий на месте по городским образцам и способствовали образованию своеобразной древнерусской „вуали“, скрадывающей этнические особенности чудских племен и группировок. Встает очередной вопрос: где проживало известное финское племя водь и как выделить принадлежащие ей памятники? Водская культура формировалась в двенадцатом — тринадцатом веках под сильным влиянием Новгорода, где изготавливали на вывоз даже детали финского костюма. Водские земледельцы в двенадцатом — тринадцатом веках, действительно, в изобилии пользовались привозными новгородскими вещами. Однако, в этой массе изделий Седову удалось открыть этноопределяющие аборигенов многобусенные височные кольца и полые зооморфные „коньки“ или „барашки“. Эти вещи распространились не ранее конца двенадцатого века оставляли открытым опознание води на более ранних этапах её развития. В результате исследований, проведенных в последние годы Ижорской археологической экспедицией Института археологии Академии наук СССР, этот вопрос проясняется. Примером может служить интересный погребальный памятник, исследованный в самое последнее время близ деревни Бегуницы Ленинградской области, в территориальной близости от центра Водской земли — крепости Копорья. В одиннадцатом веке здесь появляются первые курганные насыпи, под которыми погребены умершие с необычной для славян восточной ориентировкой, а в инвентаре захоронений отчетливо проявляются элементы культуры прибалтийско-финского происхождения.
Несомненна принадлежность умерших к чудскому этническому массиву. Примерно на рубеже одиннадцатого и двенадцатого веков рядом с финнами поселяются славянские колонисты, захоронения которых образуют в составе могильника компактную группу. В этой группе встречены только погребения с западной ориентировкой и с вещами древнерусских типов. На материалах последующего времени, двенадцатого — тринадцатого веков, наблюдается постепенное сближение двух разноэтничных коллективов, проявляющееся в полном исчезновении финно-угорских элементов материальной культуры и распространении единых древнерусских типов изделий. Но местное чудское, вероятно, водское, население не растворяется при этом в славянско-русской среде. Оно продолжает сохранять свои племенные традиции в характере погребальной обрядности, что нашло выражение в восточной ориентировке умерших, специфических деталях ритуала захоронений. На фоне постепенной нивелировки и „оновгороживания“ местной материальной культуры более стойкими и консервативным выступают элементы, отражающие представления культового порядка. Это, на наш взгляд, наглядный пример аккультурации чудского населения в конкретных условиях совместного проживания разноэтничных коллективов и сильном культурном влиянии со стороны русских, ставшим особенно интенсивным благодаря территориальной близости крупнейшего торгово-ремесленного центра Северо-Западной Руси — Новгорода Великого.
Полученные данные позволяют по-новому подойти и к проблеме выделения памятников води на раннем этапе её письменной истории. До настоящего времени фактически остаются неизвестными могильники с чудской этнической подосновой, относящиеся к одиннадцатому — первой половине двенадцатого века. Вместе с тем, существующая источниковедческая база огромна и насчитывает свыше шести тысяч раскопанных курганных захоронений Водской земли. Древности края в первую очередь связаны с мощной новгородской, крестьянской колонизацией. Небесполезным явилось новое изучение средневековых сельских кладбищ. А последние, как теперь выясняется, и содержат в себе ценную этническую информацию относительно памятников одиннадцатого — двенадцатого веков. И лишь с конца定 двенадцатого века, в эпоху сложения областной культуры Водской земли, ориентированной на Новгород и имеющей, в целом, древнерусский облик, в ней начинают прослеживаться локальные особенности, обязанные своим происхождением местному финно-угорскому субстрату.
Есть основания полагать, что этнически смешанное население Ижорского плато, включившее в свой состав значительный водский компонент, и выступает в письменных источниках под именем „вожан“ или „вотландцев“ — термином, скорее, собирательным, обозначающим всех жителей Водской земли независимо от их этнической принадлежности. Но, наряду с ними, существовала „чюдь“ или „чюдца“, впервые упомянутая летописью под тысяча двести сороковым — тысяча двести сорок первым годами и, судя по этому сообщению, территориально соприкасавшаяся с вожанами в районе будущего центра Водской области — города-крепости Копорья.
Район расселения интересующей нас чуди документирован письменными источниками пятнадцатого — шестнадцатого веков и сопоставляется с территорией Никольского Толдожского и Воздвиженского Опольского погостов „в чюди“, располагавшихся к западу от Ижорской возвышенности вплоть до низовья реки Луги. Следует оговориться, что границы названных погостов, описанных в писцовой книге Водской пятины тысяча четыреста девяносто восьмого — тысяча пятьсот первого годов в более раннее время могли быть иными, а чудь занимала более значительное пространство. В перекройке этнической карты края сыграли важную роль такие факторы, как приток новых поселенцев-землепашцев, хозяйственное освоение угодий и феодализация земли, завершившаяся примерно в пятнадцатом веке. Расселение чуди, зафиксированное в документах рубежа пятнадцатого и шестнадцатого веков, для реконструкции мест её обитания в начале второго тысячелетия нашей эры, требует, таким образом, ряд допусков и поправок. Как бы то ни было, в названиях погостов Водской пятины — с пояснением „в чуди“ — со всей определенностью получил отражение особый этнический адрес их исконных обитателей. Более того, этническая номенклатура этих районов как бы противопоставляет местную „чудь“ остальному, очевидно преобладающе русскому, населению Водской пятины.
Привлечение исторических данных и материалов этнографии позволяет заключить, что финно-угорское население „чудских“ погостов составляло ту часть водского племени, которая сохранила свою этническую самобытность и впоследствии послужила основой формирования современной водской народности. Почвенные условия этой территории с её низменным рельефом и многочисленными болотами явилось, очевидно, основным препятствием для славянского земледельческого освоения. Об этом красноречиво свидетельствует карта распространения курганных могильников одиннадцатого — четырнадцатого веков, оставленных славянским или смешанным славяно-финским населением; судя по их ареалу, зона сплошной древнерусской колонизации Ижорской возвышенности заканчивается на западе как раз на границе с упомянутыми выше погостами „в чюди“. Единичные курганные кладбища, исследованные в дореволюционный период в пределах Никольского Толдожского и Воздвиженского Опольского погостов, Мануйлово, Войносолово, выделяются на фоне остальных средневековых могильников Водской земли насыщенностью специфическими древностями прибалтийско-финского происхождения и уже традиционно сопоставляются с бесспорными памятниками води.
В самое последнее время получены интересные данные о погребальном обряде и характере материальной культуры западной группы води. В тысяча девятьсот Visual восемьдесят третьем году Ижорской экспедицией на территории Никольского Толдожского погоста зафиксирован ряд средневековых кладбищ чудского населения и предприняты раскопки двух могильников тринадцатого — четырнадцатого веков. Встреченные в них трупоположения имели западную и восточную ориентировку. Захоронения совершены в жальничных могилах с поверхностными каменными оградками, образующих сплошные погребальные поля.
Большим своеобразием отличался женский чудской костюм. Одежда на груди умерших скреплялась бронзовыми, железными или костяными булавками, к которым прикреплялись цепочки с различными привесками. Верхняя часть одежды украшалась нашивными оловянными бляшками, бронзовыми колечками и спиральками. Передник окаймлялся спиральками, чередующимися с наборами из оловянных колечек. Обрамление из плетеных спиралек использовалось для украшения нагрудника и нижней части головного венчика.
В местной культуре, резко отличающейся от древнерусской, влияние последней выражено крайне слабо. В погребениях полностью отсутствуют браслеты и фибулы, почти не представлены височные украшения. Находки бус единичны, причем использовались они лишь в качестве привесок к нагрудным цепочкам.
Сопоставление археологических данных о населении Ижорской возвышенности и „чудских“ погостов свидетельствует о разных исторических судьбах водского племени этих двух регионов. Если водские коллективы, заселявшие возвышенности, рано испытали на себе мощное древнерусское культурное и хозяйственное воздействие и, в конечном итоге, были ассимилированы, то водь, оказавшаяся за пределами славянской земледельческой колонизации, сумела сохранить особенности своего языка и культуры, став основой формирования современной водской народности.
Исторические данные о пребывании финно-угорского населения в главном поселении Водской области — Копорье — подтверждаются и археологическими материалами. На основе раскопок, проведенных здесь под руководством Овсянникова в тысяча девятьсот семьдесят — тысяча девятьсот семьдесят третьем годах, можно предположить, что среди жителей поселка, основанного не позже тринадцатого века, находились как финны, так и русские. В нижнем слое городища найдены привеска в виде конуса, двуспиральная и двурогая булавки. Последние изделия, как выясняется, широко использовались для украшения женской одежды у води „чудских“ погостов. В этом же нижнем слое оказались и изделия обычного новгородского облика, такие как ромбощитковое височное кольцо, одежная бронзовая булавка, бронзовые браслеты и перстни, костяные гребни, шиферные пряслица, посуда.
О русском и финском населении Копорья и округи косвенно можно судить по отрывочным сведениям письменных источников, связанным с его владениями. Летопись, начиная с тысяча триста тридцать третьего года, упоминает о пожаловании Новгородом наемным литовским князьям „пол-Копорья“. Судя по данным писцовой книги около тысяча пятисотого года, Копорское поселение, состоящее из восемнадцати дворов, было слишком незначительным, чтобы делить его на две половины. Речь, очевидно, идет о разделе не только Копорья, но и его округи на податные части. В первой доле „кормились“ служилые князья. Что касается другой, то по мнению Вернадского, она могла принадлежать водским вождям, по заключению же Янина — Белозерским князьям. Существование копорской знати явно не литовского происхождения сомнению не подлежит.
Раздел Копорья на два, адресованного двум военачальникам и управителям, кормления не случаен и, по-видимому, отражал две разграниченные системы обложения местного русского и водского населения. Новые археологические поиски как будто позволяют судить о поселениях „водской“ половины Копорской округи. Одной из резиденций племенной знати, пунктом укрытия окрестного населения и созыва местного войска могло быть находившееся в двадцати километрах юго-западнее Копорья укрепленное поселение у села Кайболово. Городище размером сто пятьдесят на сто двадцать метров располагается в изгибе реки Сумы. С напольной стороны оно ограждено валом высотой два — три метра и рвом. Поверхность вала покрыта выкладкой из плитняка. Исследователи, обследовавшие городище в тысяча девятьсот пятьдесят шестом, тысяча девятьсот шестидесятом, тысяча девятьсот севенедесят первом и тысяча девятьсот Limitations семьдесят четвертом годах, отмечали, что при шурфовке площадки городища культурных остатков не встречено. Лишь в тысяча девятьсот восемьдесят водом году удалось выявить остатки жилых и хозяйственных построек, датируемых по вещевому материалу концом двенадцатого — серединой тринадцатого века. С учетом того, что на большей части городища культурный слой, видимо, отсутствует, оно использовалось в качестве убежища окрестного населения. Если признать Кайболовское городище водским племенным острожком, возникшем в начале тринадцатого века, то его запустение, вероятно, связано с ликвидацией в середине пятнадцатого века автономии туземной знати, равно как и отмирением двух систем кормления.
В тысяча девятьсот семьдесят седьмом году к востоку от Копорья близ деревни Воронино удалось обнаружить ещё одно городище мысового типа, типологически сходное с Кайболовским. Оно занимало площадку сто Physical пятьдесят на девяносто метров и с напольной стороны было отделено валом высотой два — два с половиной метра и рвом. Шурфы, заложенные внутри огражденной валами территории, культурного слоя не выявили. Характерно, что оба рассматриваемых водских городища тяготеют к Копорью, как бы отмечая собой определенный поселенческий район, где в шестнадцатом веке существует Каргальский погост Водской пятины. Не исключено, что на территории Водской земли в ход дальнейших исканий будут обнаружены и другие укрепленные поселения, обладавшие функциями территориальных центров и военных убежищ.
Возникновение водских городков может быть поставлено во взаимосвязь с явлениями военно-политического порядка. Именно в тринадцатом веке участились вражеские нападения на край и постепенно была осознана необходимость его укрепления. Известия о военных нападениях на Вотландию и Игрию — Водскую и Ижорскую земли рисуют многолюдную область, полную зажиточных поселений и скота. В тысяча двести сороковом, тысяча двести пятьдесят шестом, тысяча двести девяносто четвертом годах предпринимались зафиксированные летописью первые попытки поставления немцами, датчанами, а также сумью и емью укрепленных острожков, Копорье, „город“ на Нарове. Местные поселенцы, ещё в начале тринадцатого века не имевшие укреплений, могли прибегнуть к ответным оборонительным мерам и начать строить собственные защитные сооружения. В условиях нарастающей борьбы с агрессией извне новгородцы этому, вероятно, только способствовали.
Итак, на примере Копорья и округи можно предположить параллельное существование русского и водского податных секторов и относящихся к ним разных территорий и, соответственно, „городов“. С этим явлением можно связать и созывы отрядов вожан, упомянутых на протяжении одиннадцатого — четырнадцатого веков самостоятельно и в составе новгородской рати.
Крайне слабо изученными остаются памятники ижоры, заселявшей в эпоху средневековья южное побережье Финского залива, бассейны рек Невы и Ижоры. Согласно наблюдениями лингвистов, формирование ижорского племени связано с относительно поздним продвижением на эту территорию части древних карел и их последующим обособлением. Поэтому и местная культура на раннем этапе становления ижорской группировки должна была, по-видимому, иметь значительное сходство с культурой Северо-Западного Приладожья. В пользу такого предположения свидетельствуют отдельные находки вещей карельских типов, известные на рассматриваемой территории, и набор инвентаря из разрушенных грунтовых погребений, обнаруженных при случайных обстоятельствах у деревни Мишкино в междуречье рек Мги и Тосны и в Инкере-Войскорово, Ям-Ижора, в нижнем течении реки Ижора. Датируются эти памятники тринадцатым — четырнадцатым веками.
В отличие от Водской земли Ижорская, так же как и Лопская, оказывается, в основном, вне ареала древнерусской курганной культуры. Это свидетельствует о несколько ином характере славяно-ижорских взаимодействий, не сопровождавшихся широкой земледельческой колонизацией земель ижоры. Культурное влияние со стороны славян в данном случае проявлялось в форме внешних связей — в частности, в распространении среди местного населения вещей древнерусских типов. Примечательно, что даже в материалах одного из наиболее ранних погребальных памятников — Ям-Ижорского могильника тринадцатого века — уже выявляется определенное древнерусское влияние: набор украшений в женском захоронении, имеющий, в целом, древнекарельский облик, сочетается с изделиями, типичными для новгородских словен, щитковоконечное височное кольцо, шейная гривна.
Летописное известие тысяча двести сорокового года о Пелгусии — старейшине Ижорской земли, живущем „посреде роду своего погана суща“ — рисует картину патриархального быта небольшой обособленной языческой народности. По государственному предписанию выполнялась сторожевая морская служба на Неве. Ижора, кроме того, подобно води и карелам, выставляла отряд самостоятельно и в составе новгородской рати, участвовавшей в военных делах.
Оказавшись в стороне от магистральных путей славянской колонизации, ижора сохранила свой бескурганный, возможно близкий лопскому, обряд погребения. Лишь в пограничной зоне, на восточной окраине Ижорской возвышенности, можно выделить несколько курганных захоронений, которые предположительно сопоставляются с памятниками „обрусевшей“ ижоры. Вместе с тем, существуют некоторые данные, позволяющие предполагать, что славяно-русское влияние отразилось и на погребальной обрядности этого населения.
В тысяча восемьдесят шестом седьмом году Раевской был исследован интересный грунтовой могильник в бассейне Коваши, на южном побережье Финского залива. Южная ориентировка умерших и находка бронзовых спиралек в одном из захоронений свидетельствует в пользу неславянской принадлежности этого памятника, вполне справедливо связываемого с ижорой. По находке монеты, чеканенной при Иване третьем, время функционирования кладбища определяется в рамках второй половины пятнадцатого — шестнадцатого веков. Таким образом, рассматриваемый памятник отражает более поздний этап в истории ижорской группировки, чем немногие грунтовые погребения тринадцатого — четырнадцатого веков. Захоронения умерших на этом могильнике совершались в пределах естественного всхолмления, ограниченного с одной стороны глубоким оврагом.
Сходное топографическое положение имеет также грунтовой могильник, исследованный в последнее время в зоне сойкинского диалекта ижорского языка у деревни Гамолово. Раскопанные в тысяча девятьсот восьмидесятом году девять трупоположений с юго-западной и северо-западной ориентировкой, датируются пятнадцатым — семнадцатым веками. Над некоторыми захоронениями отмечено наличие каменных овальных обкладок. Особый интерес представляет найденный при женском костяке фрагмент шерстяной ткани, украшенной бронзовыми спиральками; металлическая орнаментация женской одежды была, как уже отмечалось, особенно популярна у прибалтийско-финского населения средневековой эпохи.
В процессе археологического обследования южного побережья Финского залива и нижнего течения Луги в с тысяча девятьсот шестнадцатого по тысяча девятьсот восьмидесятый годы Тынисоном, Рябининым, Коньковой был зафиксирован ещё целый ряд грунтовых могильников в этнографической зоне ижорского расселения. Кладбища располагались на невысоких песчаных бугорках размерами десять — двадцать метров, Лужица, Остров, Краколье, Липово, Извоз. Хронология этих памятников не определена, однако есть основания провести их сопоставление с могильниками, исследованными Раевской и Коньковой. В этом случае можно констатировать наличие своеобразной традиции, свойственной ижоре в эпоху развитого и позднего средневековья и проявляющейся в обычае совершать грунтовые захоронения на небольших естественных всхолмлениях. Можно предположить, что подобная традиция сложилась и развивалась в условиях длительных этнокультурных контактов славян и местных финно-угров: ижора, сохранив грунтовый обряд погребения, тем не менее включила в него и усвоенный от соседей элемент, появившийся, правда, не в сооружении искусственных земляных насыпей, а в использовании для этой цели естественных возвышений.
Перейдем теперь к некоторым вопросам историко-археологического изучения Корельской земли. Подобно другим финским племенам карелы длительное время находились лишь в даннических отношениях с Новгородом. Относительно времени территориального вхождения в состав Новгородского государства одни придерживаются мнения о том, что это произошло в двенадцатом веке, другие — склоняются к тринадцатому веку. Полагаем, что при решении этого вопроса, имеющего отношение к выяснению северных границ Новгорода, следует учитывать внешнеполитические факторы, а именно шведскую экспансию, прямо нацеленную после покорения в тысяча двести сорок девятом году центральной Финляндии на районы Приладожья и Невы.
Корельская земля как особая территория Новгородской Руси начинает упоминаться с тысяча двести семядесят первого года. Из сообщений о том, что в тысяча двести двадцать седьмом году карелы были крещены князем Ярославом Всеволодовичем, а около тысяча двести пятьдесят первого года были данниками Новгорода, можно заключить, что это племя находилось тогда в номинальной зависимости от своего южного соседа. Вероятно, что ещё ранее, в двенадцатом веке, между новгородцами и карелами существовал и военный союз. Участие последних в боевых действиях русского войска отмечено летописью, начиная с тысяча сто сорок девятого года. Экстерриториальность Карелии по отношению к Руси подчеркивается в Слове о погибели русской земли — произведении с тысяча двести тридцать восьмого по тысяча двести сорок шестой годы и исландских географических сочинениях, написанных в четырнадцатом веке, но по своим сведениям восходящих к двенадцатому веку.
Тревожная военная обстановка, сложившаяся в последней четверти тринадцатого века нарушила этот распорядок и вызвала прямое выступление русской военной силы и укрепление северо-западной границы. В тысяча двести семьдесят восьмом году новгородцы и суздальцы во время похода на карел „взя землю их на щит“, а в千 тысяча двести восемьдесят четвертом году в устье Невы разгромили шведов, которые „хотяще на кореле дань взяти“. Эти действия, так же и то, что в тысяча двести седьмом первом году карелы впервые названы в составе всей новгородской волости, свидетельствует о территориальном включении Карелии в тот период в земли Новгородской Руси. Дальнейшие события в этом районе, однако, продолжали ухудшаться. После захвата западных корелских погостов и основания в тысяча двести девяносто третьем году Выборга новгородским руководителям стало ясно, что шведский противник преследует стратегические цели отторжения Корельской земли. В тысяча двести девяносто пятом году шведский отряд проник к устью Вуоксы и „поставиша свейские немцы город в кореле“. Ответная реакция новгородцев была быстрой. В тот же год шведский острожок был взят и „город разгребоша“.
В тысяча триста десятом году город с племенным названием Корела был отстроен новгородцами уже не в устье Вуоксы, а вверх по реке у места порогов. Можно предположить, что быстрая постройка укрепления состоялась с помощью местного населения. Более того, сообщения летописи о жизни Корельского городка в первые десятилетия его существования, отчетливо свидетельствуют о том, что в составе его жителей находились и русские, и карелы. Иными словами, перед нами своеобразнейшее городское поселение, состоящее из двух разноязычных федеративных общин — редкий в средневековье пример сотрудничества более сильного народа со своим соседом. Правила, отношения этих общин не всегда были мирными. В этих событиях отмечен влиятельный руководитель оппозиционных новгородцам кругов воевода Валит — корелянин. Период с тысяча триста десятого по тысяча триста тридцатый годы были, похоже, периодом наивысшего сепаратизма. Не результатом ли племенных претензий явилась передача новгородцами власти в Корельском городке представителю местной знати? В его лице корельская старшина, лавируя между Новгородом и Швецией, пыталась отстаивать собственные интересы. Во второй половине <середина четырнадцатого века корельские представители в событиях, связанных с крепостью на Вуоксе, не упоминаются, их судя по всему, заменила новгородская администрация.
Период, когда город был центром своеобразного русско-карельского симбиоза, а финны, по свидетельству одного источника семнадцатого века, „с русскими были настолько соединены, что трудно сказать, на чьей стороне была высшая знать“, распознается и археологически. Характерно, что к периоду с тысяча трехсотого по тысяча триста пятидесятый годы относятся наиболее выразительные и богатые, содержащие много новгородских вещей карельские погребения, обнаруженные в конце девятнадцатого века Швиндтом в окрестностях Корелы — Кексгольма. Раскопки, проведенные в тысяча девятьсот семьдесят втором — тысяча девятьсот семьдесят третьем годах и тысяча девятьсот变形 семьдесят пятом — тысяча девятьсот семьдесят шестом годах, обнаружили в толще культурного слоя древнего городка на Вуоксе, датированного четырнадцатым веком, наряду с изделиями общерусских типов, посуда, инструменты, шиферные пряслица, бронзовые и янтарные крестики, шпоры со звездочкой, наконечник, пики, обрывок кольчужного плетения, и карело-финские. К ним, как можно установить, относятся скорлупообразные бронзовые фибулы, орнаментированные ленточным узором и деградировавшим звериным, бронзовая пронизка с фи-образными ушками, круглая медная выпуклая бляха, напоминающая упомянутую в Калевале нашивную деталь чудского костюма, обломок недоделанной серебряной подковообразной застежки. Последняя находка свидетельствует, видимо, о существовании местного ювелирного ремесла. Бронзовые украшения, типа найденных в Кореле, встречены также в окрестностных могильниках. Находящийся в центре данного района Корельский городок можно рассматривать в качестве естественного и наиболее вероятного центра, производившего популярные у карельских женщин изделия. Гипотеза о существовании городского ювелирного, в том числе бронзового, ремесла подкрепляется находками в слое четырнадцатого века тиглей для плавки бронзы, их обломками, бронзовой заготовкой, отлитой в тигельной форме.
Такие изделия, обнаруженные на территории Корельского городка, как обломок костяной пластинки и бронзовые рукоятки ножей, скорлупообразная фибула — все с линейно-ленточным орнаментом — позволяют поставить вопрос о корнях этого отделочного искусства. После археологических открытий в Новгороде оказалось, что приписываемый далеким странам орнаментальный стиль процветал в северорусском искусстве зрелого средневековья, что, разумеется, не исключает всякого рода местных, в том числе карельских, подражаний. Вещи с плетеным орнаментом, найденные в кексгольмских могильниках, ножи, берестяные туеса, фибулы, нуждаются в тщательном изучении и не исключено, что по крайней мере частью окажутся новгородскими. Изучение карельских древностей, исполненных яркого своеобразия и оригинальности, однако, нельзя ограничить только территорией летописной корелы. В этой связи следует заново оценить активность торговли карел с близлежащими странами Балтийского бассейна, Западной Финляндией, а также русскими городами. Представители этого племени, имевшие прочный контакт с самим Новгородом, судя по всему, широко пользовались предметами его ювелирной индустрии.
На примере городищ Лопской и Водской земель была высказана догадка о их принадлежности местным финнам. Вопрос о существовании племенных острожков удается прояснить на примере Тиверского городка — новгородского пригорода и каменной крепости, построенной, примерно, в двадцати пяти километрах к юго-западу от Корелы на одном из островов реки Вуоксы у Тиверских порогов. Судя по названию Тиверский городок можно связать с группировкой карел-тиврульцев или тиврольцев, обитавших неподалеку от Корелы и в дальнейшем, после захвата шведами их столицы в тысяча четыреста одиннадцатом году, переселившихся в Беломорье.
На основании археологических раскопок, которые производятся, кстати сказать, здесь начиная с тысяча восемьдесят восьмого года, можно предположить, что сооружение городка у Тиверских порогов могло состояться в конце тысяча триста тридцатых годов, когда Карелией управлял упоминавшийся выше Валит-корелянин, с чьим именем легенда связывает строительство на севере первых каменных укреплений. Не исключено, однако, что основание городка в целях шире использовать карельские военные силы в обороне края произошло во второй половине четырнадцатого века.
Находки, добытые на городище, такие как посуда, наконечники стрел, боевые топоры, серебряные гривны, бронзовые скорлупообразные фибулы, фи-образная пронизка с привесками, бронзовый игольник, застежка для волос из серебряной проволоки свидетельствуют о смешанной по происхождению русско-карельской материальной культуре. Что же касается оборонительных сооружений, то они являются, несомненно, произведением не новгородской, а финской фортификации. Эта преграда сохранилась до уровня своей боевой площадки, она сложена из крупных камней насухо, криволинейна в плане и по периметру огибает городищенский остров.
В целом, древности Карельского перешейка раскрывают, в каком плодотворном и многообразном единстве с Русью существовала и развивалась местная художественная и техническая, не терявшая своего оригинального облика, культура.
Исследование Шаскольского привлекло наше внимание к сообщению летописи о новгородских купцах, „порубленных“ шведами в городах Хоружке и Новоторжце в тысяча сто Stream восемьдесят восьмом году. Большинство исследователей сопоставляет эти населенные пункты со Старым и Новым Турку, Або. В частности, со Старым Турку связывается городище мысового типа Коройнен или Короис, находящееся в нескольких километрах от современного Турку, на реке Аура вверх по её течению. Городище ограждено с напольной стороны земляным валом и по своему облику отличается от многих финских „горных“ городищ. Можно думать, что в обоих упомянутых летописью населенных пунктах находились русские торговые дворы, а торговля района устья реки Аура была ориентирована на Новгород. Присутствие новгородцев здесь доказывается лингвистически и археологически. В районе нижнего течения Ауры находится ряд местностей по своему названию восходящих, как полагают, к русским словам, Турку от „торг“, Коройнен от „город“, Пааскунта от „погост“, Купитаа от „купец“. В этих же местах находят вещи двенадцатого — тринадцатого веков — похоже, русского происхождения. Возможно, что упомянутые выше два летописных поселения, положившие начало урбанизации юго-западной Финляндии, возникли до шведского покорения края в середине тысяча сто пятидесятых годов и, по крайней мере одно из них, было укреплено не без помощи новгородцев. Будущие исследования, будем надеяться, прояснят этот вопрос.
По изысканиям Вилкуна в названиях трех мест Финляндии удержался термин „кастари“ который, являясь заимствованием от русского слова костер, изначально обозначал одиночную башню или такой объект, где башня доминировала. По-видимому на территории Финляндии существовали русские дозорные заградительные башни. Они, как выяснил Вилкуна, располагавались на реке Кокемяенйоки на границе древних областей суми и еми Сатакунты и Хяме, на реке Пюкяйоки в Восточной Ботнии на старом пути из Ладожского озера к Ботническому заливу, здесь же прилегала граница установленная по Ореховскому договору тысяча триста двадцать третьего года, наконец, на побережье Ботнического залива в устье реки Кемийоки — где заканчивался путь из Беломорья к Ботническому заливу. Само расположение башен на важнейших путях напоминает о временах, когда одно из находившихся здесь племен — емь — пребывало в политической зависимости от Новгорода и выплачивало ему дань. Такое положение существовало в двенадцатом — первой половине тринадцатого века — видимо, тогда же и появились упомянутые башни-форпосты направленные против шведской экспансии, охранители торгового судоходства. Строить такого рода укрепления в неспокойных областях стали ещё во времена Киевской державы. Примером устройства заградительной башни одиннадцатого века, по наблюдению Вилкуна, является Бана Кастре, немецкий Ольденторн, на реке Эмайыги в Эстонии. По одному немецкому известию деревянную башню здесь построили русские в период основания Юрьева, то есть около тысячи тридцатого года.
Военная необходимость тесно переплеталась с торговой. Гостиные дворы, а иногда целые поселенческие кварталы — „концы“ новгородцев, как известно, существовали в таких крупных городах как Таллин, Юрьев, Вильнюс, Сигтуна, Висби. Видимо, этот список может дополниться торговыми местами, расположенными как в нижнем течении реки Ауры, так и на южном побережье Карельского перешейка. Сохранилось известие тысяча двести шестдесят восьмого года относительно торгового места Бьерке, бывший Койвисто, ныне город Приморск Ленинградской области, о том, что оно находилось „под миром и защитой шведского короля и Новгорода“. Сам договор, предусматривавший такое совместное владение балтийской гаванью — пунктом остановки в период каботажного плавания — до нас, к сожалению, не дошел. Упомянутая гавань отмечена также в документах тысяча четыреста девяносто третьего и тысяча пятьсот сорок первого годов. Во время обследования южной оконечности острова Большой Березовый, то есть там, где можно было бы искать интересующую пристань, открылись несколько удобных для корабельной стоянки бухт, а в прибрежной части ещё и ныне растет березовая роща и имеется источник пресной воды — ручей. Данные обследования предварительны, но они углубляют мысль о том, что торговое судоходство по Финскому заливу в двенадцатом — тринадцатом веках, по-видимому, достаточно активно затрагивало интересы Северной Руси и Финляндских племен и не было таким пассивным и неразвитым, как его иногда представляют.
В настоящее время происходит углубление наших знаний и о финно-угорских племенах, заселявших не только северо-запад, но и территорию северо-восточной Руси. Так, „белым пятном“ на археологической карте средневековой Восточной Европы выглядел до сих пор бассейн Северной Двины, в котором, по летописным данным, проживала „чудь заволочкая“. Начало его заполнению было положено ленинградскими археологами Овсянниковым и Назаренко, открывшими и полностью исследовавшими под Шенкурском грунтовой могильник чуди одиннадцатого — двенадцатого веков. Впервые в руках исследователей оказались интереснейшие материалы, позволяющие реконструировать культурный облик этого загадочного племени, выявить составные элементы генезиса местной культуры.
Итоги многолетнего изучения мерянского племенного союза, занимавшего в начальный период русской истории восточную часть Волго-Окского междуречья и сыгравшего значительную роль в формировании северо-восточных великорусов, были подведены в появившемся в тысяча девятьсот шестьдесят первом году монографическом исследовании Горюновой. Полученные в последнее время новые данные позволяют конкретизировать многие стороны мерянской проблемы, связанные, в первую очередь, с установлением времени и характера древнерусской колонизации Ростово-Суздальской земли и процесса славяно-мерянского взаимодействия.
В девятом веке древнерусское население, продвинувшееся с Северо-Запада, осваивает Ярославское Поволжье. Здесь на стратегически важном участке международного Балтийско-Волжского торгового пути возникает поселение нового типа, качественно отличающееся от родовых поселков первого тысячелетия нашей эры. Характерные признаки поселения у деревни Большое Тимерево, исследованного в последние годы Дубовым, позволяют отнести его к числу открытых ремесленно-торговых протогородских образований с их пестрым, полиэтничным, составом населения, высокоразвитым ремеслом и торговлей, широкими внешними связями.
К десятому столетию славянские поселения уже фиксируются и в летописных районах мерянской земли, локализуясь первоначально вокруг „мерянских“ озер Неро и Плещеево и в бассейне Нерли Клязьменской. Примечательно, что на раннем этапе древнерусской колонизации наблюдается отчетливо выраженное тяготение поселений к основным речным магистралям. Лишь в одиннадцатом — двенадцатом веках, в связи с усиливающимися темпами земледельческого расселения, славяне начинают проникать вглубь лесной Залесской стороны. К двенадцатому веку относится появление первых сельских поселений в Костромском Поволжье, оставленных выходцами из Новгородской и Низовской земель.
Славяно-русское расселение в восточной части Волго-Клязьменского междуречья происходило в условиях длительного взаимодействия древнерусских колонистов с аборигенным мерянским поселением. Последнее, судя по имеющимся данным, достигло к концу первого тысячелетия нашей эры сравнительно высокого уровня развития. Накануне славянского проникновения в земли будущей Ростово-Суздальской земли происходят качественные изменения в социальной структуре мерянских племен, связанные с консолидацией отдельно родовых групп в общность более развитого типа. Ярким показателем этих новых явлений выступает Сарское городище — племенной центр мерянской группировки, заселявшей берега Ростовского озера.
Имеющиеся данные позволяют говорить о сложном и неоднозначном процессе ассимиляции финно-угорского населения Ростово-Суздальской земли. В курганах Ярославских могильников появление чудских традиций фиксируется в середине десятого века, примерно в это же время, вторая половина десятого века, аналогичные явления устанавливаются и на материалах ранних Владимирских курганов. Однако интенсивная аккультурация дославянских группировок протекала в начальный период лишь на магистральных путях древнерусской колонизации, в районах плотного славяно-русского заселения. Отнюдь не случаен тот факт, что процесс этнического смешения в Суздальском Ополье прослеживается преимущественно лишь в крупных, свыше ста насыпей, могильниках десятого — одиннадцатого веков. На окраинах же мерянской земли местные племена ещё длительное время сохраняли своеобразие своей материальной культуры и погребальной обрядности. Интересным в этом отношении является недавнее открытие мерянского грунтового могильника в черте города Владимира, продолжавшего функционировать и в одиннадцатом веке.
Следует постоянно учитывать, что даже радикальные изменения в области материальной культуры финноязычного населения, обусловленные усиливающимся славяно-русским влиянием, отнюдь не всегда равнозначны его этнической ассимиляции. Наглядным примером этого положения служат материалы Сарского городища, приобретшие к началу одиннадцатого века обычный древнерусский облик и почти лишенные финно-угорской „примеси“. Тем не менее, и в это время основным населением городища была меря, сохранившая свои традиции лишь в отдельных элементах местной культуры.
Длительное сохранение финно-уграми своей этнической обособленности зафиксировано и средневековыми письменными источниками. В житиях ростовских епископов Леонтия, Исайи и Авраамия упоминается языческое население, занимавшее особый район — „Чютцкой конец“ Ростова Великого. В этих жителях, поклонявшихся в одиннадцатом веке каменному идолу Велеса, узнают мерю. Важно отметить, что упомянутый в житиях „Чютцкой конец“ существовал в городе ещё в двенадцатом веке. Весьма затянувшимся оказался ассимиляционный процесс в глубинных районах Волго-Клязьменского междуречья и в Заволжье. Поселения „обрусевшей“ мери в Костромском Поволжье отмечаются на археологическом материале вплоть до конца тринадцатого века, а отдельные районы с финским населением, очевидно, сохраняли свою этнографическую целостность и в последующий период. На это косвенно указывают упоминания в документах четырнадцатого — шестнадцатого веков „мерских“ станов и волостей, локализующихся, как правило, на окраинах или за пределами распространения древнерусской курганной культуры. Жители таких станов, включившись в систему древнерусской государственности, социальных и экономических связей Руси, тем не менее, продолжали, очевидно, говорить на своем языке и сохранять старые племенные черты культуры. Имеются основания для сопоставления „мерских“ станов на окраинах Северо-Восточной Руси с „чудскими“ погостами Новгородской земли, известными, как упоминалось, по писцовым книгам шестнадцатого века. В обоих случаях перед нами вырисовываются реальные, исторически засвидетельствованные „острова“ финноязычного населения, представляющие для шестнадцатого века лишь остатки прежних крупных племенных группировок, мери, води, чуди.
Отмеченные факты имеют важное историческое значение для уточнения времени и динамики ассимиляционного процесса. Они убедительно свидетельствуют в пользу того, что местные финно-угорские группировки приняли участие не только в образовании древнерусской народности одиннадцатого — тринадцатого веков, но и в формировании русской народности последующего периода, включаясь постепенно в её состав и придавая её культуре некоторые своеобразные особенности. Этнографические материалы восемнадцатого — двадцатого веков фиксируют уже окончательные результаты этого многовекового процесса, выявляя значительный пласт субстратных финно-угорских элементов в народной северорусской культуре.
Создание сайтов