ИЗ ИСТОРИИ ОСВОЕНИЯ НИЖНЕЙ ПЕЧОРЫ
Печорский край упоминается в русских летописях очень рано. Его название встречается уже в начальной недатированной части "Повести временных лет". Легендарный Нестор, описывая пределы известного ему мира, сообщает: "В Афетове же части седять Русь, чюдь и вси языци: меря, мурома, весь, моръдва, заволочьская чюдь, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимегола, корсь, летьгола, любь". И далее он уточняет: "А се суть инии языци, иже дань дають Руси: чюдь, меря, весь, мурома, черемись, моръдва, пермь, печера, ямь, литва, зимгола, корсь, норома, либь: си суть свой языкъ имущее, от колена Афетова, иже живуть въ странахъ полунощныхъ".
Первые сведения о русских экспедициях на Печору относятся к рубежу одиннадцатого-двенадцатого веков. Именно к этому времени относятся упоминания в Начальной летописи "печорской дани". Расположенный на далекой окраине тогдашней ойкумены Печорский край манил людей не только богатствами, но и различными чудесами. Под тысяча девяносто шестым годом летописец помещает рассказ новгородца Гюряты Роговича, посылавшего своего отрока в Печору, где жили "люди, иже суть дань дающе Новугороду", откуда тот проник еще дальше – в Югру, где услышал рассказы о людях, заточенных в горах якобы Александром Македонским. Это была далеко не единственная экспедиция новгородцев. Под тысяча сто четырнадцатым годом летописец, со слов ладожского посадника Павла, сообщает о том, что еще раньше новгородские мужи "ходили за Югру и за Самоядь" и видели сами "на полунощныхъ странахъ" другое чудо: "спаде туча, и в тои тучи спаде веверица млада, якы топерво рожена, и възрастъши, и расходится по земли, и пакы бываеть другая туча, и спадають оленци мали в ней, и възрастають, и расходятся по земли".
Как видим, уже на рубеже одиннадцатого-двенадцатого веков новгородцы в поисках драгоценной пушнины забирались далеко на крайний северо-восток Европы, где вели меновную торговлю с народами Севера. Из Печорского края шел громадный поток пушнины, который обрабатывался в Каргополе, а затем доставлялся в Ладогу, откуда меха расходились по всей Руси. Оценить его размеры позволяет тот факт, что долгое время основным промыслом в Каргополе являлась выделка беличьих мехов – еще в семидесятых годах девятнадцатого века тут выделывалось до двух миллионов шкурок. Если учитывать, что пушнина тогда составляла одну из основных статей русского экспорта, становится понятным, какое значение имела печорская дань. Под тысяча сто тридцать третьим годом Лаврентьевская летопись помещает известие, что во время одной из княжеских распрей новгородцы откупились от великого князя Ярополка Владимировича именно печорской данью.
Добираться до Печоры было крайне сложно. Из Онежского озера поднимались вверх по реке Водле, откуда волоком выходили в реку Кену, приток реки Онеги. С востока к последней подходила река Емца, приток реки Северной Двины. В ее нижнем течении в реку Северную Двину впадает река Пинега, делающая большую петлю. Для нас наибольший интерес представляет то, что в самой северной точке этой петли река Пинега очень близко подходит к реке Кулой, впадающей в Мезенскую губу Белого моря. Здесь издавна существовал волок, на месте которого во второй половине тысяча девятьсот двадцатых годов даже был построен судоходный канал длиной шесть километров.
Но, выйдя в Мезенскую губу Белого моря, новгородцы опасались идти дальше "Дышючим" морем. Первые землепроходцы, еще не дойдя до морского побережья, видимо, немало смутились духом, когда неведомая сила подхватила их суда и стремительно помчала с огромной скоростью вперед, поскольку ничего не знали о морских приливах и отливах, повторяющихся с четкой периодичностью дважды в сутки. Наибольшая их сила наблюдается именно в Мезенской губе, где разница между уровнем воды в прилив и отлив достигает десяти метров. В устье Мезени отлив, подхватив лодку, мчит ее к морю, словно санки с горы, со скоростью более двадцати километров в час. Еще более ощутима морская мощь в прилив, когда бегущий по течению реки пенистый вал воды достигает восьми метров в высоту, а приливная волна докатывается до реки Пезы, впадающей в реку Мезень на восемьдесят шестом километре от устья. Поэтому далее на восток путь лежал по реке Пезе, откуда волоком попадали в реку Цильму, впадающую в реку Печору.
Важной особенностью сбора печорской дани являлось то, что она была лишена твердой правовой основы. Военный набег и мирная торговля сплошь и рядом шли рука об руку. Одни и те же люди могли выступать то в роли грабителей и захватчиков, то в качестве мирных купцов. Соблазн легкой наживы порой был настолько велик, что новгородские сборщики дани просто забывали обо всем прочем. Иногда эти данщики встречали сопротивление и были истребляемы вдруг в разных местах. Под тысяча сто восемьдесят седьмым годом в Первой новгородской летописи встречаем известие, что новгородские сборщики дани были перебиты на Печоре, Югре и за Волоком. Погибло их человек сто. Восстание, как видно, было в разных местах в одно время.
Но новгородцы были не единственными, кого манили богатства Печоры. Начиная с середины двенадцатого века сюда устремляют взоры князья Северо-Восточной Руси. Иногда эти стремления выливались в ожесточенные столкновения. Под тысяча сто шестьдесят девятым годом летописец сообщает, что новгородский воевода Данислав Лазутинич отправился за Волок для сбора дани со своей дружиной из четырехсот человек. Навстречу ему великий князь Андрей Боголюбский послал семитысячный отряд войска перехватить его, но Данислав обратил в бегство суздальцев, убив у них тысячу триста человек, а своих потеряв только четырнадцать. После этого он отступил, боясь, вероятно, идти дальше, но потом двинулся опять вперед и благополучно взял всю дань, не преминув собрать ее еще и с суздальских подданных. Следующей зимой Андрей в отместку собрал ростовские и суздальские полки, к которым позднее присоединились смоленские, рязанские и муромские князья, и осадил Новгород.
Лишь с середины тринадцатого века, со времен великого князя Ярослава Ярославича, на Печоре установился более или менее твердый порядок сбора дани. Во всяком случае, именно от этой эпохи до нас дошли первые договорные грамоты Новгорода с великими князьями владимирскими, в которых Печора именуется новгородской волостью: "А се, княже, волости новгородьскыи… Пермь, Печера, Югра". Эта формулировка встречается во всех подобных договорах вплоть до самого конца новгородской независимости.
И хотя Москва формально признавала суверенитет Новгорода над этим краем, фактически московские владения появились здесь уже в четырнадцатом веке. Об этом становится известным из так называемых "Печорских актов" – указной грамоты тысяча двести девяносто четвертого-тысяча триста четвертого годов великого князя Андрея Александровича на Двину посадникам, скотникам и старостам о кормах и подводах для трех ватаг великого князя, ходящих на морской промысел; жалованной грамоты тысяча триста двадцать восьмого-тысяча триста тридцать девятого годов великого князя Ивана Даниловича Калиты печорским сокольникам Жиле с ватагой об освобождении их от даней и некоторых повинностей; указной грамоты тысяча триста двадцать девятого года Ивана Калиты и всего Новгорода на Двину о поручении Печорской стороны в ведение Михаила с ватагой для морского промысла; жалованной кормленой грамоты тысяча триста шестьдесят третьего-тысяча триста восемьдесят девятого годов великого князя Дмитрия Ивановича Донского Андрею Фрязину о пожаловании его Печорою в кормление.
В первой из них интересно указание на "старину": "А как пошло при моем отце и при моем брате". Аналогичное свидетельство имеется и в последней грамоте – в ней прямо говорится, что после Ивана Калиты Печорой последовательно владели великие князья Семен Иванович Гордый и Иван Иванович Красный.
К этим актам примыкает свидетельство предисловия "Летописца княжения Тферскаго", в котором его автор, перечисляя владения тверского князя Александра Михайловича, сообщает, что тот владел "землею Русскою… даже до моря Печерскаго".
Из этих источников выясняется, что Печорским краем на протяжении более чем столетия – с середины тринадцатого века по конец четырнадцатого века последовательно владели великие князья владимирские: сначала Александр Невский, затем его сыновья Дмитрий Переяславский и Андрей Городецкий, которых сменил Александр Тверской, после которого этими землями обладали представители московского княжеского дома: Иван Калита, Семен Гордый, Иван Красный, Дмитрий Донской.
Земледелие и скотоводство в этих местах никогда не были основным занятием его обитателей. Главную роль здесь играли рыбный промысел, охота и добыча морского зверя. Наиболее богатыми ими являлись побережья Баренцова и Белого морей, зачастую располагавшиеся из-за сезонного характера этих промыслов на сотни верст от места постоянного жительства рыбаков, охотников и зверобоев.
С очень раннего времени для более равномерного использования природных ресурсов все арктическое побережье Русского Севера России было поделено на отдельные промысловые участки. Напоминанием этого является то, что до сих пор различные части побережья Баренцова и Белого морей, начиная от Норвегии вплоть до устья реки Печоры, носят устойчивые названия "берегов": Мурманский берег, Терский берег, Кандалакшский берег и так далее. На востоке крайними из этих "берегов" являлись Тиманский и Захарьин берега, протянувшиеся вдоль западного побережья Печорской губы.
По этим "берегам" были разбросаны десятки становищ, в которых в сезон добычи рыбы и морского зверя промысловая жизнь била ключом. Здесь стояли жилые избы, а также имелись амбары, скеи и помещения, где вытапливали рыбий жир и сушили рыбу. Оценить, разумеется, очень приблизительно, размах здешних промыслов можно по одному летописному свидетельству. В тысяча триста восемьдесят шестом году великий князь Дмитрий Иванович Донской в наказание за нападения новгородских ушкуйников на волжские города возложил на Новгород дань в восемь тысяч рублей, из которых пять тысяч было собрано с Заволочья, "занеже заволочане быле же на Волге". Разумеется, это был экстраординарный сбор. Для сравнения отметим, что на рубеже четырнадцатого-пятнадцатого веков с Московского княжества собиралась дань от пяти до семи тысяч рублей.
Границами "берегов" и поныне являются ориентиры – глубоко вдающиеся в море мысы и устья крупных рек. При этом "чужакам" запрещалось вести на них лов: "А как пошло при моем отце и при моем брате не ходити на Терскую сторону ноугородцам, и ныне не ходять", – читаем в упомянутой грамоте великого князя Андрея Александровича. Также оговаривалось число промышленников: "а ходитъ на море въ дватцати человекъ", или же указывались их имена". При этом выясняется, что особенностью "Печорской стороны" являлась добыча высоко ценившихся при княжеских дворах соколов и кречетов.
Захарьин берег получил свое название явно от какого-то Захария, очевидно, человека достаточно видного и богатого, возможно, первым освоившим эти места. Осторожно можно предположить, что речь должна идти о новгородском боярине Захарии, избранном в посадники в тысяча сто шестьдесят первом году. В определенной мере это подтверждается тем, что Захарий упоминается в берестяной грамоте, где речь идет об упомянутом выше конфликте по поводу сбора дани с Андреем Боголюбским. Читаем в ней: "От Саввы поклон братьям и дружине. Покинули меня люди; а надлежало им остаток дани собрать до осени, по первопутку послать и отбыть прочь. А Захарья, прислав клятвенно заявил: "не давайте Савве ни единого песца с них собрать. Сам за это отвечаю". А со мною по этому поводу сразу вслед за тем не рассчитался и не побывал ни у вас, ни здесь. Поэтому я остался. Потом пришли смерды, от Андрея мужа приняли, и люди отняли дань. А восемь, что под началом Тудора, вырвались. Отнеситесь же с пониманием, братья, к нему, если там из-за этого приключится тягота ему и дружине его".
Двойственный статус Печоры вызывал определенные трения. Обратившись к летописям, узнаем, что после возвращения из очередной поездки в Орду Иван Калита потребовал от Новгорода уплаты так называемого "закамского серебра". Новгородцы медлили, и Калита отобрал у них Торжок и Бежецк. В начале тысяча триста тридцать третьего года он вместе с суздальскими и рязанским князьями снова пришел в Торжок, вывел своих наместников из Новгорода и начал разорять новгородские земли. Напрасно послы Новгорода просили Калиту вновь занять новгородский стол. Князь их даже не слушал. Новое посольство прибыло к Калите в Переславль-Залесский и безуспешно предлагало ему пятьсот рублей за отнятые у Новгорода волости. Конфликт был погашен лишь после очередной поездки московского князя в Орду.
Эти события хорошо известны по общерусским летописям. Однако лишь из уникального известия Вычегодско-Вымской летописи становится известным, что конфликт между московским князем и Новгородом произошел именно из-за владений на Печоре и Вычегде, откуда шел основной поток пушнины: "Лета шесть тысяч восемьсот сорок первого князь великий Иван Данилович взверже гнев свой на устюжцев и на ноугородцев, по что устюжци и ноугородцы от Вычегды и от Печеры не дают чорный выход Ордынскому царю, и дали князю Ивану на черный бор Вычегду и Печеру и с тех времян князь московский почал взимати дани с пермские люди". Формально это выглядело как получение московским князем права собирать дань на Печоре в счет ордынского "выхода".
Выше уже отмечалось, что при Дмитрии Донском Печора жалуется в кормление Андрею Фрязину. "Фрягами" на Руси именовали итальянцев, славившихся умением правильно оценивать, принимать, хранить и продавать пушнину. Эта деятельность требовала особых, специфических знаний. Достаточно сказать, что в зависимости от качества стоимость шкурки соболя в шестнадцатом веке, от которого дошли первые сведения о ценах на пушнину, могла колебаться от двадцати копеек до двух рублей, то есть в десять раз. Московские князья нуждались в людях, умеющих правильно оценить пушнину, – в их казне, помимо денег и множества дорогих вещей, имелась масса мехов.
Новгородцы не оставляли намерения возвратить себе Печору. На протяжении только одного четырнадцатого века они пытались сделать это дважды. Под тысяча триста шестьдесят седьмым годом находим известие о "розмирье" великого князя Дмитрия Донского с Новгородом. Это событие известно целому ряду летописей, но лишь в Вычегодско-Вымской летописи встречаем уникальное известие об условиях заключенного мира: "Лета шесть тысяч восемьсот семьдесят пятого князь великий Дмитрей Иванович заратися на Ноугород, а ноугородцы смирилися. Взял князь Дмитрей по тому розмирью к себе Печеру, Мезень и Кегрольские. Люди пермские за князя за Дмитрия крест целовали, а новугородцом не норовили".
Вместе с тем с конца четырнадцатого века сведения о распоряжении Печорой московскими князьями из источников исчезают. Объясняется это тем, что в тысяча триста девяносто восьмом году вновь обострились московско-новгородские противоречия. Сын Дмитрия Донского Василий I занял Двинскую землю, служившую перевалочным пунктом, через который новгородцы получали "закамское серебро" и дорогие меха, шедшие из Печоры и Югры, а также соколов и кречетов. Жители Двинской земли и даже новгородские воеводы, находившиеся в ней, охотно переходили на сторону великого князя, тем более что его войска взяли уже Вологду, Торжок и другие города, отрезав Двинскую землю от Новгорода. Встревоженные новгородцы поспешили отправить в Москву посольство, но Василий I не хотел и слышать о возвращении Двинской земли. Тогда Новгород направил туда сильную рать, опустошившую край и захватившую изменников-бояр. По возвращении домой главного из них сбросили с моста в Волхов. Позднее в Москву прибыли новгородские послы с челобитьем и большими дарами. Великий князь принял их с большой честью и подписал с ними новый мирный договор, направив в Новгород своим наместником младшего брата Андрея. Причиной такой уступчивости стали дошедшие до него слухи о сношениях Новгорода с великим князем литовским Витовтом. Очевидно, именно тогда, не желая окончательно потерять Новгород, Василий I был вынужден уступить владения на Печоре новгородцам, которые обладали Печорским краем вплоть до конца новгородской самостоятельности. Во всяком случае, под тысяча четыреста семьдесят первым годом четвертая Новгородская летопись помещает известие о том, что жители Печоры находились в Заволоцкой рати, сражавшейся с войсками великого князя, а упоминания о Печоре отсутствуют в списках московских владений, составленных в тысяча четыреста семидесятых годах при подготовке ликвидации новгородской независимости.
Конец пятнадцатого века стал началом эпохи великих географических открытий. Как известно, в тысяча четыреста девяносто втором году Христофор Колумб открыл Новый свет. Правда, при этом он до конца жизни был убежден, что добрался до земель, лежащих вблизи Китая и Японии. Путь из Европы в западном направлении был сразу же монополизирован испанцами и португальцами, свидетельством чему является Тордесильясский договор тысяча четыреста девяносто четвертого года между Испанией и Португалией, определивший их сферы влияния в мире. Но из Европы можно было двигаться и в восточном направлении – мимо побережья Норвегии и Русского Севера, чтобы выйти на реку Обь, которая, по тогдашним представлениям, вытекала из "Китайского озера". Однако сразу выйти на Обь мореплавателям долгое время не удавалось – мешали льды Карского моря и поэтому основным путем стала река Печора, из верховьев которой, перевалив через Уральский хребет, можно было попасть в бассейн реки Обь. В истории географических исследований эти экспедиции получили название поисков Северо-Восточного прохода.
Неудивительно, что в этих условиях, после падения Новгорода в тысяча четыреста семьдесят восьмом году и окончательного присоединения к Москве Печорского края русское правительство обращает пристальное внимание на крайний Северо-Восток Европы, предпринимая шаги по освоению его природных богатств. Самым известным из них стала экспедиция тысяча четыреста девяносто первого года на Цильму в поисках серебра. Из анализа всей совокупности известий о ней в ряде летописей вырисовывается следующая картина.
Остро нуждаясь в драгоценном металле, ибо на Руси его запасов разведано не было и для нужд денежного обращения приходилось перечеканивать западноевропейскую монету, Иван III в начале тысяча четыреста девяносто первого года решил отправить на Печору, где по слухам имелось серебро, специальную экспедицию. Искать его было поручено иноземным горным мастерам – немцам Ивану и Виктору. С ними были посланы Андрей Петров и Василий Иванов сын Болтин. Двадцать шестого марта тысяча четыреста девяносто первого года они выехали из Москвы. К лету экспедиция прибыла на место и начала обследование отрогов Тиманского кряжа по притокам Печоры. Были обнаружены залежи свинцового блеска, содержащего серебро и медь, а восьмого августа тысяча четыреста девяносто первого года по уступам береговой террасы реки Цильмы, "не доходя Космы рекы за полъднища, а от Печеры рекы за семь днищь", было найдено довольно значительное месторождение меди. Разведки показали, что оно обширно по размерам: "а места того, где нашли, на десяти верстах". Встречались и признаки серебра, но провести более детальное изучение помешала надвигавшаяся осень. Двадцатого октября Андрей Петров и Василий Болтин возвратились в Москву с известием о находке.
Воодушевленный этим сообщением, Иван III весной следующего года направил на Цильму новую экспедицию. Второго марта тысяча четыреста девяносто второго года из Москвы выехали Мануил Ралев, Василий Иванов сын Болтин, Иван Брюхо Кузьмин сын Коробьин, Андрей Петров. С ними отправились мастера "фрязи" – "серебра делати и меди". В помощь им были даны "делавцы, кому руда копати". С Устюга было набрано шестьдесят, с Двины – сто человек, восемьдесят человек – с Пинеги. Для снабжения их продовольствием было вытребовано "пермич, и вымич, и вычегжан, и усолич сто человек". Вычегодско-Вымская летопись, сообщая о распоряжении великого князя местному населению давать "ужина" участникам экспедиции, добавляет уникальную подробность: "А на ужена князь великий пожаловал пермичов тони на устье Печоры-реки от Болванские до Пустозерские".
На реке Цильме в семи километрах выше впадения в нее Рудянки были заложены медные рудники и плавильные печи. До сих пор приблизительно в пятнадцати километрах ниже устья реки Космы по обеим сторонам реки Цильмы на пространстве около десяти километров рельефно выделяются следы древних разработок: остатки строений с кирпичными печами, погребов, угольных куч, кузнечных и плавильных печей, вокруг которых много шлаков. Обнаруживаются и места, где проводились промывка и толчение руд.
Но результаты оказались довольно неутешительными. Посланцы великого князя выявили породы, содержащие до пятидесяти процентов меди, однако не встретили месторождений серебра промышленного значения. Добыча же меди оказалась невыгодной из-за сложных условий, короткого промышленного сезона, отдаленности, отсутствия путей сообщения и трудностей со снабжением. Тем не менее именно эта экспедиция считается началом горнорудного дела в России.
Во многом неудача тысяча четыреста девяносто второго года была связана с тем, что в конце пятнадцатого века на Печоре еще не было постоянного русского населения. Положение в определенной степени изменилось лишь после похода московских воевод князей Семена Федоровича Курбского и Петра Федоровича Ушатого тысяча четыреста девяносто девятого года, в результате которого была присоединена Югра, а на Печоре "городок заруби для людеи князя великого", получивший название Пустозерска. Он стал административным центром здешних мест. Еще через три года сюда был направлен наместником из Выми один из местных князьков – Федор Вымский: "Лета семь тысяч десятого повеле князь великий Иван вымскому Феодору правити на Пусте-озере волостью Печорою, а на Выме не быти ему, потому место Вымское не порубежное".
Любопытно, что на Западе внимательно следили за шагами русского правительства по освоению крайнего северо-востока Европы. Сведения о Печоре находим в "Записках о Московии" барона Сигизмунда фон Герберштейна, дипломата Священной Римской империи. В качестве посла он дважды побывал в России – в тысяча пятьсот семнадцатом и тысяча пятьсот двадцать шестом годах. Здесь, по его словам, ему была "доставлена рукопись на русском языке, в которой содержалось описание этого пути, и которую я перевел и в точности помещаю здесь". Так на основе русского дорожника в его сочинении появилась небольшая глава "Указатель пути в Печору, Югру и к реке Оби", который, как он пишет, был переводом некоего описания, "сделанного на русском языке", согласно которому от Печоры до Китая можно было добраться примерно за десять месяцев. Приведенные Герберштейном сведения довольно точны. В частности, это касается характеристики реки Печоры, которая по оценке автора, "при впадении Цильмы простирается на две версты в ширину". По недавним измерениям, сделанным по льду реки Печоры, ее ширина в районе Усть-Цильмы составляет один и шесть десятых километра.
Историки спорили по поводу того, каким образом у Герберштейна оказался данный дорожник. Предполагали, что он достался ему от Семена Федоровича Курбского, который был еще жив на момент посольства Герберштейна, и с которым тот беседовал о подробностях похода тысяча четыреста девяносто девятого года. Но скорее всего, он получил его от русского дипломата Дмитрия Герасимова, служившего в первые десятилетия шестнадцатого века переводчиком при русских посольствах в Швеции, Дании, Норвегии, Пруссии, Священной Римской империи. В перерывах между посольствами он занимался книжной и переводческой деятельностью. Примечательно, что, вероятнее всего, именно он перевел изданный в Кельне в тысяча пятьсот двадцать третьем году отчет о кругосветном плавании Магеллана, который на Руси был известен как "Сказание о Молукитцкых островех".
Как бы то ни было, но именно из книги Герберштейна, впервые изданной на латинском языке в тысяча пятьсот сорок девятом году, в Западной Европе стали известны подробности о землях, лежащих на крайнем северо-востоке Европы. Этому способствовало и то, что к данному изданию была приложена карта России и окрестных земель.
Карта Герберштейна была использована выдающимся фламандским картографом шестнадцатого века Абрахамом Ортелием в вышедшем в тысяча пятьсот семидесятом году атласе "Театрум Орбис Терарум", который, по сути, явился первым атласом земного шара в привычном нам смысле этого слова. Эти две карты надолго стали основой для графического изображения Печорского края в семнадцатом и первой половине восемнадцатого веков. Так, изданная в Амстердаме в тысяча шестьсот четырнадцатом году карта России Г. Гесселя фактически их повторяла.
Говоря об основании Пустозерска, нельзя не отметить одно обстоятельство. На европейских картах шестнадцатого-семнадцатого веков кроме Пустозерска на нижней Печоре обозначен еще один город – Печора. К сожалению, его точное местоположение неизвестно – одни картографы помещают его на правом берегу реки, другие – на левом. Исследователи, обратившие внимание на этот факт, пытались объяснить его тем, что западноевропейские путешественники так называли Пустозерск по имени реки. Другие отождествили его с Ортинским городищем, открытым археологами во второй половине двадцатого века. Правда, раскопки восьмидесятых – начала девяностых годов двадцатого века отнесли существование этого памятника к десятому-тринадцатому векам, а следовательно он не мог существовать в шестнадцатом-семнадцатом веках, когда фиксируется западноевропейскими картами.
Определенный ключ к решению проблемы дает известие разрядных книг, отмечающих при описании похода тысяча четыреста девяносто девятого года, что русские рати "пришли в Печору реку до Усташу-града…да тут осеневали и город зарубили". Где стоял последний, неизвестно. В литературе было высказано мнение, что в нем жили вогуличи, то есть манси. Это подтверждается тем, что название Усташ достаточно надежно этимологизируется на почве мансийского языка: мансийское Us-tу, Us-tew досл. "городецкое озеро".
В данном случае, очевидно, имеем ситуацию, когда места сбора дани отстояли на некотором расстоянии от мест проживания податных групп. Пустозерск с самого начала возник как пункт сбора дани с местного населения, жившего в вогульском городке Усташ. При выборе места для него воеводы руководствовались прежде всего оборонительными условиями – с трех сторон он был окружен водой, что делало невозможным внезапный удар. Если мы правы, то следы вогульского городка Усташ следует искать в радиусе около двадцати километров от Пустозерска.
Потребовалось еще полвека, чтобы берега нижней Печоры были окончательно заселены. Под тысяча пятьсот сорок четвертым годом Вычегодско-Вымская летопись сообщает: "Лета семь тысяч пятьдесят второго пожаловал князь великий Иван новугородца Ластку да Власку печорскими тонями и речками да слободкою на устье на Цильме, а копити тое слободку на князя великого безпенно и безпошлино, а оброку рублевую за тони и бечевники привозити на Москву вместе с вычегжаны и вымичи".
Мы не знаем, на какой срок были освобождены от уплаты податей первые обитатели Усть-Цильмы. По косвенным данным можно полагать, что он составлял двадцать лет. Судить об этом можно по известию Вычегодско-Вымской летописи под тысяча пятьсот шестьдесят четвертым годом о присылке на Печору писцов: "Они же писцы волостку Пусто-озеро в оброки верстали и самоядьские луки писали". К тысяча пятьсот семьдесят пятому году относится ее же сообщение о проведении писцового описания на Печоре: "Лета семь тысяч восемьдесят третьего писцы князя великого Василий Агалин, Степан Федоров писали Пустозерскую волостку и отписали от Вымского присуду слободки Усть Цилемскую и Ижемскую, а велено быти тем слободкам за присуду за Пустозерские".
Однако на практике первым поселенцам пришлось платить в государеву казну больше и гораздо раньше. Из грамоты тысяча пятьсот пятьдесят пятого года выясняем, что оброк с владений Ивана Ластки составлял уже шесть рублей в год. Связано это было с тем, что Усть-Цильма вскоре оказалась на довольно оживленном торговом пути в Сибирь, который проложили русские землепроходцы – от Северной Двины, Пинегою в Кулой, Мезень, Пезу, Цильму, Печору, Усу и далее на оленях к Оби. Естественно, правительство не упустило возможности наложить оброк с жителей столь бойкого места.
Во всяком случае, именно после писцового описания тысяча пятьсот семьдесят пятого года образовался самостоятельный Пустозерский уезд, просуществовавший почти полтора столетия, вплоть до губернской реформы тысяча семьсот девятого года Петра I, когда вошел в состав Архангельской губернии.
Создание сайтов