К истокам мировоззрения древних уральцев

По материалам мелкой глиняной и кремневой пластики эпохи неолита – бронзы озера Андреевского Тюменской области

Активные археологические исследования семидесятых – восьмидесятых годов на южном и восточном берегах Андреевского озера экспедициями Уральского и Тюменского университетов и Тюменского областного краеведческого музея привели к открытию ряда любопытных изделий эпохи неолита – бронзы, которые могут быть отнесены к категории мелкой глиняной и кремневой пластики. Известны одиннадцать экземпляров: десять выполнены из глины и один – из камня. Четыре фигурки передают зооморфные образы, семь могут быть отнесены к антропоморфным. Все скульптурные изображения происходят из раскопов и достаточно хорошо документированы.

Методика исследования крайне проста. Она содержит два уровня. На первом уровне каждый сюжет рассматривается в эпохальном разрезе на базе материалов лесной зоны Западной Сибири и сопредельных территорий, выявляется, там где это возможно, динамика его развития. На втором производится корреляция археологической сюжетной линии с этнографическими реликтами, на основе чего выбираются наиболее вероятные варианты ее прочтения.

Правомерно ли привлечение современных этнографических данных для анализа изделий столь отдаленных эпох? Крупнейший специалист в области ретроспективных исследований древних пластов мировоззрения Рыбаков считает, что вполне правомерно, ибо глубина народной памяти измеряется десятками тысячелетий. Историю верований следует воспринимать не как полное вытеснение старого новым, а как наслоение нового на всю сумму более ранних представлений, как создание амальгамы разновременных и разностадиальных элементов. Наиболее полно, по его мнению, архаическая стадия религиозных представлений уцелела как раз у сибирских народов, где дольше всего существовала охотничья стадия хозяйства.

Конечно, и в Сибири происходили многочисленные миграции населения, угасали одни и зарождались другие коллективы, видоизменялись формы хозяйства, и наконец, шел естественный процесс дальнейшего развития представлений о мире и человеке. Как же выявить в пестрой картине верований наиболее архаичные пласты? Этнографы в своих работах неоднократно так или иначе касались этого вопроса. Они пришли к выводу, что древний облик имеют, во-первых, представления, отличающиеся большим единообразием на обширных территориях; во-вторых, те мифы и обычаи, в которых основная роль отводится животным, птицам и рыбам. При этом наиболее архаичными следует считать те, где зверь или птица фигурируют в женском обличье. На эти положения мы и будем в дальнейшем ориентироваться.

Описание материала

Наиболее ранний объект – скульптурное изображение птицы с поселения ЮАО пятнадцать. Фигурка была обнаружена в заполнении жилища номер семь, в слое с отступающе-накольчатой керамикой эпохи раннего неолита.

Скульптурка, выполненная в технике защипа, достаточно схематична. Над массивным округлым туловом на вертикально поставленной толстой шее возвышается маленькая головка, состоящая почти из одного клюва. Узкие трапециевидной формы крылья раскинуты в стороны. Полуовальный хвостик оттянут назад. Лапки, переданные неаккуратно разделенным надвое выступом, направлены книзу. На брюшке фиксируется выдавленное палочкой углубление для насада.

Поражает общая небрежность изготовления фигурки. Глиняное тесто с примесью шамота плохо высушено и неравномерно обожжено. Поверхность изделия почти не заглажена. Размеры фигурки невелики: длина – пять целых одна десятая сантиметра; ширина спинки без крыльев – две целых одна десятая сантиметра, с крыльями – три целых две десятые сантиметра; толщина без лапок – два сантиметра, с лапками – две целых пять десятых сантиметра.

Судя по вытянутым пропорциям тела, изображена водоплавающая птица – утка. Такое определение предложил Яковлев из Тюменского областного краеведческого музея.

Второй объект – фрагмент изображения змеи с поселения «Восьмой пункт» на Андреевском озере. Определение принадлежит Яковлеву.

Скульптурка найдена в заполнении жилища, на высоте сорок – пятьдесят сантиметров над уровнем пола, в смешанном слое, содержащем керамику липчинского, андреевского и сосновоостровского типов со значительным преобладанием последнего. Фигурка выполнена из цельного жгута глины с растительной примесью в тесте диаметром восемнадцать миллиметров, тщательно заглажена и равномерно обожжена. Длина сохранившейся части – шестьдесят один миллиметр. Животное изображено в напряженной, полной динамизма позе. Змея высоко подняла голову. Прямо на зрителя смотрят большие, переданные глубокими ямками ромбической формы глаза. Широкий, во всю морду, рот слегка приоткрыт. На нижней стороне приподнятой части тулова хорошо просматриваются брюшные поперечные щитки. Они показаны насечками. С одной стороны их четыре, с другой – пять. Две вертикальные насечки на голове между глазами очерчивают границы лобного щитка. Общему впечатлению реализма не мешает даже деформация головы, хотя сплющенный, буквально обрезанный кончик морды и придает змее несколько фантастический и добродушный облик.

Третий объект – миниатюрное изображение птицы с поселения «Восьмой пункт» на Андреевском озере. Фигурка происходит из смешанного слоя, содержащего керамику эпохи неолита – бронзового века с преобладанием энеолитической керамики: сосновоостровского, липчинского и андреевского типов. Скульптурка изготовлена на отщепе полупрозрачного халцедона красного цвета с белыми разводами, размером восемь на восемнадцать миллиметров. Она представляет собой левостороннее профильное изображение сидящей столбиком птицы. Абрис тела подчеркнут мелкой краевой равнофасеточной отвесной ретушью за исключением короткого хвостика, удачно выделенного рельефом отщепа. Рельефом же сформирована линия сложенных крыльев. По определению Яковлева, в изображении узнается птица семейства тетеревиных.

Четвертый объект – голова медведя с поселения «Восьмой пункт» на Андреевском озере. Скульптурка найдена в смешанном слое, содержащем керамику эпохи неолита – бронзового века с преобладанием последней. В керамическом комплексе бронзового времени доминирует ташковский тип, встречаются фрагменты андроновской керамики. Изображение выполнено из хорошо отмученного глиняного теста с примесью песка, тщательно заглажено и равномерно обожжено. Фигурка представляет собой миниатюрную, размером одна целая шесть десятых на два на две целых семь десятых сантиметра, но достаточно реалистично вылепленную голову медведя. Манера изготовления весьма лаконична: выведена только общая форма головы, слегка намечены выступами уши и немного асимметричный нос. Сбоку на голове имеется округлое несквозное отверстие диаметром две целых пять десятых миллиметров. Изделие сохранилось неполностью: частично утрачена нижняя часть, чуть повреждены кончики ушей и носа.

Пятый объект – антропоморфная скульптура с поселения ЮАО двенадцать. Фрагменты глиняной фигурки были найдены в жилище среди скопления керамики липчинского типа. Размеры сохранившейся части – одна целая четыре десятые на две целых шесть десятых на пять целых четыре десятые сантиметра. Голова у изображения утрачена. Тело смоделировано предельно схематично. Оно имеет вид несколько суживающегося книзу прямоугольного бруска с овальным сечением. Руки и ноги даже не намечены, зато вся поверхность изделия, включая и нижний торец, тщательно орнаментирована оттисками лопаточки. В орнаменте легко угадывается одежда – на груди уголком показана кокетка, по талии пропущен горизонтальный поясок.

Шестой объект. На этом же памятнике найдены обломки еще двух антропоморфных изображений подобного типа. Обе фигурки залегали в сопровождении керамики липчинского типа. Размер сохранившейся нижней части первого экземпляра – две целых две десятые на четыре целых одна десятая на три целых три десятые сантиметра. Форма тела подокруглая. В отличие от первой, тулово у которой равномерно уплощено, новая скульптурка выпукла с одной стороны, что позволяет истолковывать ее как изображение беременной женщины. Внешняя поверхность фигурки покрыта тем же орнаментом из насечек, выполненных лопаточкой. Через центр выпуклой стороны дополнительно прочерчена тонкая вертикальная линия. Детали одежды проработаны менее тщательно: угадывается только широкая кайма, пропущенная по подолу сзади.

Седьмой объект. Второй экземпляр глиняной фигурки представлен обломком нижней части тулова. Размер сохранившегося фрагмента – один на три целых две десятые на четыре целых две десятые сантиметра. Он имеет форму уплощенного подпрямоугольника, несколько сужающегося книзу. Орнамент, выполненный тонкими горизонтальными нарезками, покрывает только боковые стороны изделия.

Восьмой объект – антропоморфная фигурка с поселения ЮАО двенадцать, где она была найдена в наземном жилище липчинской культуры. Скульптурное изображение, размером одна целая четыре десятые на две целых девять десятых на пять целых шесть десятых сантиметра, сохранилось достаточно полно, отсутствует только голова. Тело имеет форму уплощенного подовала с отсеченным нижним концом. Поверхность фигурки спереди покрыта вертикальными рядами насечек и закопчена. В глиняном тесте имеется примесь песка и шамота.

Девятый объект – фрагмент нижней части антропоморфного изображения с поселения ЮАО двенадцать. Скульптурка найдена в слое с керамикой липчинского типа. Размер сохранившейся части – одна целая восемь десятых на три целых две десятые на три сантиметра. Форма подпрямоугольная, в сечении овальная. Фигурка тщательно заглажена, почти залощена. Поверхность изделия со всех сторон, за исключением нижней плоскости, орнаментирована оттисками гребенчатого штампа. На тулове фиксируются следы закопченности.

Десятый объект – фрагмент антропоморфной фигурки с поселения ЮАО двенадцать. Условия нахождения скульптурки и год в источнике не указаны. Автор связывает ее с андреевской культурой. Фигурка почти целая, отсутствует только голова. Размер несколько меньше, чем у вышеописанных скульптурок, – один на два на три миллиметра. Контур тулова близок к овалу с отсеченным нижним концом. Абрис плеч покатый. На поверхности изделия с двух сторон нанесен точечный орнамент. Фасон одежды не просматривается.

Одиннадцатый объект – фрагмент антропоморфной скульптурки с поселения ЮАО двенадцать. Фигурка обнаружена в сопровождении керамики андреевского типа. Судя по прорисовке, у нее утрачены голова, значительная часть верхней трети тулова и совсем небольшой фрагмент низа. Размер сохранившейся части – одна целая тридцать три сотых на три целых семнадцать сотых на шесть целых тридцать три сотых сантиметра. Форма тулова подовальная. Все стороны изображения покрыты оттисками короткого гребенчатого штампа. На боковых гранях изделия и одной широкой плоскости они нанесены горизонтально, на второй широкой грани – наклонно. Из последних сформированы три вертикальные полосы.

Антропоморфная пластика

Наиболее широко в коллекции представлена антропоморфная пластика – семь экземпляров. В отличие от зооморфной скульптуры, каждая из которых имеет свой индивидуальный облик, серия антропоморфных изображений с Андреевского озера однотипна. Более того, все фигурки происходят с одного древнего поселения, расположенного на территории участка ЮАО двенадцать. На его территории находится несколько разновременных поселенческих комплексов. Собственных наименований они не имеют.

Местонахождение двух скульптурных изображений однозначно увязывается с жилищами, остальные залегали в хорошо документированном слое, что позволяет решить вопросы их культурной и хронологической принадлежности. Интересующий нас поселенческий комплекс относится к эпохе энеолита. Первоначально авторы относили его к липчинской культуре. Позднее Ковалева, один из авторов раскопок, разрабатывая проблемы энеолита лесостепного Притоболья, уточнила, что поселение оставлено носителями андреевской культуры, которая, хотя и близка по ряду параметров к липчинской, имеет тем не менее существенные отличия. Она же обосновала новую датировку этой культуры – вторая половина третьего тысячелетия до нашей эры. Абсолютных дат для андреевских комплексов пока нет.

Антропоморфная пластика Андреевского озера имеет многочисленные аналоги. На сегодняшний день известно еще несколько таких фигурок к западу от Нижнего Притоболья. Одна фигурка, являющаяся ключом к пониманию всей серии, происходит с поселения Мыс Березовый в Свердловской области на Среднем Урале; вторая найдена на стоянке Андоозеро два в Вологодской области, в Восточном Прионежье. Целая серия подобных фрагментов зафиксирована в Аланде, в Финляндии, на Аландских островах Балтийского моря. Одна из финских фигурок реставрируется достаточно полно. Не совсем ясно, в сопровождении какой керамики найдена статуэтка с Мыса Березового, зато достоверно известно, что фигурка со стоянки Андоозеро два залегала вместе с керамикой среднего этапа каргопольской неолитической культуры, которая относится к кругу ямочно-гребенчатых культур и датируется со второй половины четвертого до начала третьего тысячелетия до нашей эры. К эпохе неолита относятся и финские изображения. Все они выполнены в единой с нашими изделиями манере и, вероятно, по одним и тем же причинам расколоты.

От андреевских фигурок западные аналоги отличаются чуть большей реалистичностью, что, скорее всего, обусловлено их более ранним возрастом. Так, у финской фигурки удалось обнаружить голову, у статуэток с Мыса Березового и стоянки Андоозеро два выделена грудь. В остальном вся серия антропоморфной пластики единообразна. В чем выражается это единообразие? Во-первых, в форме. Все изделия первоначально имели форму уплощенного подовала с прямо обрезанным низом или подпрямоугольника. Во-вторых, в предельном схематизме изображений. Руки и ноги отсутствуют, нет даже намека на них. В-третьих, в преднамеренной и одинаковой по манере порче изображений. Все фигурки не просто расколоты, у них отбита именно голова, иногда вместе с верхней частью тулова. И наконец, все фигурки изображены «одетыми» – покрыты орнаментом. Иногда орнамент довольно точно передает одежду с каймой и даже кокеткой.

Все исследователи, ориентируясь на фигурку с Мыса Березового, единодушно считают статуэтки женскими изображениями. Эту точку зрения вполне подтверждают фигурка с Андоозера два, у которой тоже намечена грудь, и фигурка «беременной» женщины с поселения ЮАО двенадцать.

Что же это за женщины? Матвеева считает их изображениями матери-прародительницы. Ковалева – изображениями богини плодородия, которая через ритуальную смерть, отбивание головы, оказывается готовой к зарождению новой жизни. Так ли это? Попробуем проанализировать тему со всех сторон. Обе исследовательницы в своих рассуждениях отталкиваются от широко известных женских изображений Восточной Европы эпохи верхнего палеолита, а Ковалева привлекает еще и сибирскую антропоморфную скульптуру со стоянки Буреть, где были найдены «фигурки без признаков пола, но одетые», что могло являться «символом богатства и достатка». Последний аргумент вызывает некоторые сомнения. Вряд ли меховая одежда являлась символом богатства и достатка в Сибири, где просто невозможно прожить без нее. Неубедительным выглядит и само объединение в единый смысловой круг андреевских фигурок с сибирскими антропоморфными изображениями «без признаков пола». В действительности у последних, как отмечала Абрамова, «нет признаков женского пола». Думаю, только очень большой объем исследований с массой ярких мужских изображений, а также наличие некоторого сходства в технических приемах проработки человеческого тела, обусловленное сложным исходным сырьем – бивнем мамонта, а возможно и «почерком» одного мастера, не позволили ей разглядеть мужской пол у некоторых так называемых бесполых изображений, признаки которого достаточно ясно выражены, да и сама профаллическая форма скульптурок не оставляет в этом никакого сомнения.

Я останавливаюсь на этом столь подробно потому, что для изобразительной практики верхнего палеолита при проработке сюжета человеческого тела вообще было характерно подчеркнутое стремление к выделению половых признаков. В тех случаях, когда пол не маркирован, он обычно легко считывается по смыслу, во всяком случае для человека верхнего палеолита он, безусловно, был ясен. Причем признаки пола не просто подчеркиваются, в большинстве случаев на них акцентируется основное внимание древних мастеров в ущерб голове, рукам, ногам, туловищу. Безусловно, к разряду случайностей это явление никак не относится. В условиях малочисленности человеческих коллективов палеолита идея продолжения рода, его воспроизводства поистине приобретала глобальный характер. Отсюда столь частое обращение к женскому образу, причем не девочки или девушки, а именно женщины-матери. Это действительно матери-прародительницы и богини плодородия.

Традиция эта была унаследована или, возможно, воссоздана заново в энеолите раннеземледельческими племенами Триполья. На территории лесной зоны Северо-Восточной Европы и Западной Сибири, начиная с эпохи мезолита, женские изображения почти не встречаются. В подходе к изображению человеческого тела начинает преобладать схема, а признаки пола если и указываются, то, как правило, мужские. В эпоху ранней бронзы преобладание мужских изображений и даже мужчин-фаллов становится очевидным. Стоит вспомнить нуринскую головку, болдинское изображение, большого шигирского идола, фаллообразные изображения с поселения Самусь четыре и так далее.

В Северной Евразии, возможно в мезолите, происходит трансформация женского культа. Причина данного явления скорее всего неоднозначна. Важную роль должен был сыграть демографический фактор, в результате которого древний призыв об увеличении человеческого рода получил, наконец, свое удовлетворение. С другой стороны, на первый план все более выходит идея воспроизводства природных ресурсов, необходимых для жизнеобеспечения численно возросшего человечества. Одновременно с этим шел естественный процесс дальнейшего осознания мира и места в нем человека. Не тогда ли человек, ощущая себя единым целым с окружающей его живой природой, разглядел не одну, как некогда, а множество матерей – мать-землю, мать-солнце, мать-воду, мать-огонь и так далее. Да и сама мать-прародительница начала менять свой облик, разрастаясь, с одной стороны, до огромных размеров тотема – Великой матери-медведицы, Великой матери-тетери и так далее, а с другой стороны, уменьшившись до матери дома типа Мяд’пухуця, «чума хозяйки», у ненцев.

Множественность ликов матерей не могла не обусловить появление множества форм и способов поклонения им и множества мест, где такое поклонение осуществлялось. Не потому ли мы практически перестали улавливать их в археологических материалах?

Но вернемся к нашим женским изображениям и попытаемся разобраться, чей образ мог быть запечатлен в них. Вероятно, значимой для понимания их символики является трактовка тела. Оно имеет вид уплощенной лепешки, у которой нет ни рук, ни ног, ни бедер, нет и каких-нибудь намеков на детородный орган. Как уже отмечалось, последнее было принципиально важно при изображении женщины-человека. Более всего такая трактовка подходит для передачи образа другой женщины – Великой матери-земли. При этом толковании находит разъяснение и тот факт, что при общем схематизме изображений на фигурках всегда отмечается наличие одежды. Действительно, голая земля – бесплодная земля. Логично, что у скульптурок, подвергающихся особому ритуалу раскалывания, нетронутой всегда остается нижняя – плодоносящая – часть, надо полагать, для того, чтобы земля не оскудевала.

Зачем же в таком случае откалывались и куда девались головки фигурок? Учитывая пришлый, имеющий привычку к миграции характер оставившего их населения, можно предположить, что головки забирались с собой на вновь осваиваемые земли как залог их не меньшей обильности и плодоношения. Вполне правомерна и другая версия: после откалывания головка измельчалась для того, чтобы облегчить выход находящейся в ней душе, после чего ее можно было «вдохнуть» в новое изображение в виде шамота. Интересно в связи с этим отметить, что у тех скульптурок, глиняный состав которых описан, шамот действительно фигурирует в виде примеси, тогда как для сопровождающей их керамики ведущими примесями к глине выступают обычно песок и органика. В любом случае однозначно ответить на этот вопрос нельзя, по крайней мере сегодня.

Поскольку изображения происходят с поселенческих комплексов, можно предположить, что речь идет не о земле вообще, а о какой-то вполне определенной территории, так или иначе связанной с данным поселением. В этом смысле фигурки действительно могут выступать в качестве местной, родовой богини плодородия.

В этнографии Северной Евразии зафиксировано самое широкое распространение культа матери природы, лона земли матерей. У саамов это Мадер-акка, у ненцев – Я-мюню, у нганасан – Моу-нямы, у юкагиров – Лочид-агіан, у васюганских ханты – Мэх-ими, Калтащ-ими и так далее. Земля-мать рассматривалась как творец и хозяйка всего на ней живущего. Она могла воплотиться во всем – и в женщине, и в огне, и в камне, и в земле. Нганасанам и энцам мать-земля представлялась в виде огромного существа, покрытого шкурой: травой, мхом и прочим. У обско-угорских народов зафиксирован мотив рождающей «шерстистой» земли и так далее.

Головнев прослеживает через череду мифов связанную с этим образом идею мифологической смерти и последующего возрождения в новом обличье. Он предполагает, что смерть эта необходима не только для подтверждения бесконечности постоянно обновляющейся жизни, но и как «утверждение ее, лона земли-матери, призвания покровительствовать не только рождению, но и смерти», опекая таким образом обе стороны бытия человека – жизнь и смерть.

Отмечая широту и единообразие культа матерей природы у уралоязычных народов Северной Евразии, этнографы высказывают предположение о его глубокой древности и даже основополагающем характере. Изображения с Андреевского озера позволяют с определенной долей уверенности фиксировать существование этого культа на территории лесного Зауралья в энеолите, а на территории Северо-Восточной Европы – даже в неолите.

Птицы

В коллекции Андреевского озера имеется два изображения птицы – кремневая фигурка тетерки с поселения «Восьмой пункт» и глиняное изображение водоплавающей птицы с ЮАО двенадцать. Прямых аналогий ни тому, ни другому изображению нет. Находки кремневой скульптуры на территории Зауралья – явление пока чрезвычайно редкое. О том, что это действительно скульптура, а не орудие, свидетельствует, во-первых, факт отсутствия функциональных следов сработанности на изделии. Во-вторых, выбор исходного сырья. Бросается в глаза не только редкость использованного материала – на памятнике подобное сырье более не зафиксировано, но и соответствие его цветовой гаммы объекту изображения. В-третьих, следы сильной окатанности, обнаруженные на фигурке. Такие следы возникают от частого соприкосновения изделия с руками, кожей и тому подобное. Значит, данный предмет либо долго носился в специальном мешочке, либо был нашит на одежду, что тоже говорит о его небытовом назначении.

Изделие это явно не местного производства, на что указывает не столько факт отсутствия аналогичного сырья на памятнике, сколько отсутствие традиции изготовления кремневой скульптуры в Тюменском Притоболье. Откуда же «прилетела» к нам эта птичка?

В неолите кремневая скульптура была широко распространена в культурах северо-западных областей Европы – мстинской, карельской, особенно каргопольской. В энеолите основной ее очаг сместился в район Волго-Окского междуречья и Среднего Поволжья, что соответствует ареалу волосовской культуры. Изображения птиц там имеются, но они представлены в основном водоплавающими, хотя, по данным Крайнова, возможно, есть и тетеревиные.

Гораздо ближе к нам и территориально, и стилистически стоит орнитоморфная кремневая скульптурка со стоянки Юрьино четыре на Среднем Урале.

Любопытно, что и объект изображения идентичен нашему. По определению Потапова из Зоологического института Академии наук СССР в Ленинграде, птица со стоянки Юрьино четыре относится к семейству тетеревиных. Это позволяет высказать предположение об уральских корнях нашей скульптурки.

Помимо фигурки птицы на стоянке Юрьино четыре зафиксировано кремневое антропоморфное изображение. Оно хорошо укладывается в круг традиционной волосовской пластики, что однозначно указывает на истоки уральской кремневой скульптуры. Однако, на мой взгляд, следует отметить своеобразие орнитоморфной скульптуры Зауралья, выразившееся в тяготении к реалистическому изображению боровой дичи, что при общей единичности находок может свидетельствовать о качественно ином семантическом наполнении. Напомню, волосовские кремневые фигурки считаются украшениями или амулетами.

До тех пор пока на территории лесного Зауралья было известно всего два изображения птиц семейства тетеревиных – со стоянок Юрьино четыре и Евстюниха, – эта тема как-то выпадала из поля зрения исследователей. Появление третьей скульптуры обязывает отнестись к этому сюжету внимательнее и попытаться понять, что лежит в основе достаточно частого к нему обращения древних людей. Как мы знаем, ни в пантеоне обских угров, ни в пантеоне селькупов ни тетерка, ни другие птицы семейства тетеревиных не фигурируют. Глухарям посвящено довольно много поверий и мифов. Однако, по утверждению биологов, глухарь и тетерев имеют несколько различные пропорции абриса тела. Поэтому здесь и далее, говоря о семействе тетеревиных, я их намеренно исключаю.

Трудно увязать этот образ и с промысловым культом. Боровая дичь никогда не относилась к основным объектам охоты, всегда являлась только подспорьем. Остается единственное объяснение – тотем. Действительно, такой тотем зафиксирован как у народов Приуралья, удмуртов, так и в Западной Сибири. Причем в Западной Сибири он, являясь одним из дочерних тотемов фратрии Мось, распространен достаточно широко: река Казым, реки Большой и Малый Юган, Северная Сосьва, Назым, Обь, Подгорная волость, Березовский уезд, Белогорская волость, Ендырская волость, Лунпукульская волость. К тому же тотем представлен в наиболее древней женской форме – «тетеря», «Великая женщина-тетерка».

Другие птицы из семейства тетеревиных в качестве тотемов не фигурируют. Это позволяет, с одной стороны, с достаточной долей уверенности истолковывать наши скульптурки именно как изображения тетерок, а с другой стороны, хронологически документировать существование этого тотема уже в эпоху раннего неолита на основании древнейшего изображения этой птицы со стоянки Евстюниха.

Образ водоплавающей птицы – второе орнитоморфное изображение с Андреевского озера – более сложен для толкования. Автор находки Дрябина считает ее изображением тотема, но никак это не аргументирует. Единственная синхронная ей по времени и близкая к тому же территориально глиняная скульптурка птицы происходит со стоянки Евстюниха на реке Тагил, на Среднем Урале. Обе фигурки относятся к категории мелкой глиняной пластики, но по ряду признаков довольно сильно отличаются друг от друга. Птичка со стоянки Евстюниха выполнена тщательно и в более реалистичной манере. Прообразом ее послужила боровая, а не водоплавающая дичь. Столь существенные различия затрудняют объединение изображений в единый смысловой круг.

Традиция изображения водоплавающих птиц восходит к эпохе верхнего палеолита. Две великолепные коллекции этого времени происходят со стоянок Мезин и Мальта. А далее, вплоть до эпохи развитого неолита, их изображений практически нет, как нет и устойчивого изобразительного канона. Он оформляется в лесной зоне Восточной Европы не ранее второй половины неолита. Такие изображения известны на стоянках Сарнате, относящейся к нарвской культуре, Сахтыш восемь, относящейся к льяловской культуре, Репище, относящейся к мстинской культуре, Кубенино, относящейся к каргопольской культуре, а также на поселениях культуры Модлона. На территории Зауралья всплеск интереса к этому сюжету фиксируется в позднем неолите и энеолите, в частности на шестом разрезе Горбуновского торфяника, относящемся к липчинской культуре, где изображения водоплавающих птиц нанесены на сосуды с гребенчатой орнаментацией. Если ранее птиц изображали летящими или сидящими и крайне редко плывущими, с этого времени излюбленным становится мотив плывущей птицы.

Массовость изображений в энеолите, подчеркнутое внимание к значимому для древних охотников признаку – умению птицы плавать – отражают факт ее возросшего промыслового значения. Видимо, с этими хронологическими рамками должно быть соотнесено и становление ее промыслового культа. Богатейший материал в этом плане должны дать уральские писаницы, но они, к сожалению, пока на таком уровне точности не датированы.

Ранненеолитический возраст фигурки с поселения ЮАО пятнадцать, а также ее иконография – птица изображена не плывущей, а летящей, точнее, взлетающей – у нее еще не подобраны лапки, не до конца расправлены и потому столь непропорционально малы крылья – позволяют с достаточной долей уверенности исключить ее из круга изображений производственной магии. Однако и без этого образ остается весьма многозначным. По данным этнографов, водоплавающая птица занимает особое место не только в мифологии обских угров, но и в мифологии североевропейских и приуральских народов как один из демиургов земли. По мнению изучавшего этот миф Напольских, необычайно широкое распространение последнего в среде финно-уральских народов дает возможность считать его очень древним и соотносить со временем прауральского единства. Участниками этого мифа, как правило, выступают лебедь и гагара или лебедь и утка. Но только утка, по другим версиям гагара, становится прародительницей мира.

С другой стороны, некоторые факты, бесспорно, указывают на связь образа водоплавающей птицы с тотемизмом. Токарев по результатам исследования этнографии народов мира вообще относит птицу к древнейшим тотемам. В сводке тотемов обских угров Соколовой водоплавающие птицы фигурируют в основном уже в трансформированном, мужском виде – гусь, лебедь, гоголь. Однако некоторые данные явно указывают на то, что ранее существовал такой тотем и в женском обличье, причем достаточно широко. Так, на реках Атлым и Туре сохранился тотемный знак тамги с изображением утки. В Приуралье зафиксирован род лося, рожденный от рода утки. Там же отмечены пережиточные запреты по отношению к этой птице: поймать живую утку руками – к несчастью; нельзя разбивать утиные яйца; разорять утиные гнезда и так далее. У удмуртов утка была жертвенной птицей. Косточку от утки они, как и коми, хранили в качестве амулета. Более того, Грибова, отмечая отсутствие в коми-пермяцком языке собственного названия этой птицы, высказывает предположение о ее возможном древнем тотемном табуировании.

Аналогичные поверья, запрещающие собирать или трогать утиные яйца, зафиксированы у некоторых групп селькупов на Оби. Причем именно у тех, у кого среди домашних «лозов» имелось изображение птицы. Пелих, считая зооморфные изображения тотемными, отмечала, что, по словам информаторов, такие фигурки никогда не вырезались из дерева: «Зверей не было из дерева...» И наконец, в обязанности утки входит сопровождение души умершего, точнее умершей, поскольку мужскую душу уводит селезень. Обычай этот отмечен как у обских угров, так и у селькупов. Рядом с домом сооружается «полчума» из четырех – пяти маленьких шестов и четырех – пяти листов бересты; в нем раскладывают убитую утку – кости, перья, внутренности, крылья – в позе полета, клювом на север; сверху кладут собранные волосы умершего и все вместе сжигают. Вместе с птицей, духом птицы, южный ветер уносит в сторону мертвых, на север, и душу покойного. Аналогичный обряд селькупы производят и при сжигании «куклы» – «кедол куллага» – после смерти олицетворенного ею человека. С каким из вышеописанных явлений следует соотносить археологическое изображение птицы, ответить достаточно трудно. Мне больше импонирует считать ее поводырем души или участницей древних космогонических мистерий, на что, как будто, указывают и дырочка для насада, и чрезмерная небрежность – буквально для разового пользования – изготовления.

Медведь

Изображения медведя эпохи неолита – бронзового века с территории Северо-Восточной Европы, Урала и Сибири составили уже весьма представительную коллекцию, поэтому тема медведя является одной из наиболее разработанных в археологической литературе.

Прямых аналогий нашему изображению пока нет, хотя скульптуры медвежьих голов этого времени известны. По проработке головы и размерам наша фигурка имеет наибольшее сходство со скульптурой Томского Приобья и Горного Алтая эпохи бронзы, с которыми она, по-видимому, хронологически близка. На территории Урала и Западной Сибири изображения медведей, выполненные в технике глиняной пластики, увязываются обычно с сосудами. Широко известна фигурка лежащего медведя на крышке сосуда с поселения Самусь четыре. Там же найден горшок с отогнутым восьмиугольным венчиком, на каждом углу которого, как предполагает Матющенко, выделена рельефом голова медведя. Студзицкая считает, что в качестве изображений медвежьей морды можно истолковывать и часть зооморфных налепов на венчиках сосудов энеолитического и раннебронзового времени: стоянка Береговая один, Малое плесо на Андреевском озере и так далее. Все глиняные изображения предельно схематичны и, что их сближает с нашим, абсолютно лишены деталей. Кстати, характер слома, который занимает только половину нижней плоскости головки, позволяет с определенной долей вероятности и нашу фигурку считать не самостоятельной скульптурой, а именно рельефным налепом на каком-то изделии, скорее всего сосуде.

Вполне закономерно возникает вопрос: что общего между медведем, чаще медвежьей головой, и сосудом? Случайная это взаимосвязь или нет? И если нет, то что лежит в ее основе? Чтобы разобраться с этими вопросами, попробуем обратиться к истории посуды с налепами. Рельефный зооморфный декор на керамике как явление имеет самое широкое распространение не только во времени – от раннего неолита до раннего железного века включительно, – но и в пространстве: по всей лесной зоне Северо-Восточной Европы от Финляндии до Урала, в Западной Сибири и даже в Северной Америке. Традиция оформлять зооморфным или неиндивидуализированным, простым налепом венчики некоторых сосудов прослеживается на территории Зауралья с эпохи раннего неолита. По мнению авторов, занимавшихся их исследованием, таким способом либо защищались, либо маркировались горшки, предназначенные для мяса и крови тотемного животного. Вполне возможно, что в утилитарном плане именно так и было. Однако, как мне кажется, всей глубины семантической нагрузки сосудов с редуцированными головками это не вскрывает. Остается неясным, прообраз какого зверя или зверей фигурирует в качестве налепа? Почему он занимает на протяжении нескольких тысячелетий столь устойчивое положение на крае венчика сосуда? И наконец, почему со временем подобная посуда исчезает, ведь, как мы знаем, обычай ритуального поедания мяса сохраняется у сибирских народов вплоть до этнографической современности?

А между тем попытаться ответить на эти вопросы можно. Хотелось бы напомнить, что на этой же территории керамика с налепами довольно длительно сосуществует с керамикой, имеющей зооморфный декор другого типа. Речь идет о сосудах с плоскостными изображениями копытных животных и водоплавающих птиц. Любопытно, что орнаментальные пояса этого типа, тяготея к верхней части сосуда, никогда тем не менее не встречаются на обрезе или крае венчика. Раскопки на торфяниках дали целую серию энеолитической зооморфной посуды из дерева в виде копытных животных, лосей, и водоплавающих птиц. При этом все деревянные изделия вполне реалистичны, некоторые даже художественно реалистичны, а все плоскостные изображения на керамике хорошо узнаваемы.

Бросается в глаза, что изображений медведя нет ни в той, ни в другой категории изделий. Трудно допустить, что образ этого зверя совсем выпал из поля зрения древних охотников. И тем не менее в наскальных рисунках, которые достаточно достоверно могут быть отнесены к раннему времени, его также нет. Объяснение скорее всего следует искать в особом отношении к медведю. Причем настолько особом, что требовалась специальная табуация всего, что с этим зверем связано. Отголоски этой тотальной табуации хорошо зафиксированы этнографически: его нельзя называть по имени; нельзя пересекать медвежий след; нельзя о нем громко говорить – он слышит, и так далее.

Табуирование медведя произошло, вероятно, еще в палеолите. Свидетельства особого, ритуального отношения к медведю восходят к мустьерскому времени: захоронения медвежьих черепов и лап в пещерах Альп, Северного Причерноморья, Кавказа. Однако на территории лесной зоны Евразии, то есть в местах массового обитания этого зверя, ни в верхнем палеолите, ни в мезолите изображений медведя нет. В неолите и энеолите они крайне скудны. Между тем косвенные данные свидетельствуют о широком распространении культа медведя в это время. Васильев, анализируя собственные наблюдения и огромную литературу по этому вопросу, пришел к выводу, что культ медведя является чрезвычайно древним. В конце палеолита он был занесен колонизационным потоком из Сибири в Северную Америку, что свидетельствует, как минимум, о верхнепалеолитическом возрасте культа. Чернецов, исследуя медвежий культ у обских угров, отмечал, что изначально главным героем мифов был не медведь, а медведица, что позволяет говорить о необычайной архаичности культа. Пережитки его в той или иной степени сохранились практически у всех народов лесной зоны Евразии. Рыбаков даже высказал идею о «протототемизме» этого зверя в лесной зоне.

В условиях всеобщей табуации на изображения медведя именно предельный схематизм зооморфных налепов выдает, по крайней мере в некоторых из них, его образ. Да и кому еще из значимых в жизни первобытного человека зверей может принадлежать этот округлый выступающий нос или два невысоких полукруглых уха? Более четкие изображения на венчиках последующего времени, являющиеся по отношению к своей эпохе архаизмом, лишь подтверждают это.

Что же делают медведи на венчике сосудов? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разобраться с семантикой самого понятия «сосуд». Причем не сосуд вообще, а именно глиняный сосуд полуяйцевидной или яйцевидной формы, поскольку именно на них встречаются древнейшие налепы. Может быть, в основе семантики такого сосуда лежит яйцо? В этнографии народов мира прослеживаются два круга представлений, связанных с яйцом. Один возводит яйцо к началу начал, к космогонии вселенной, другой имеет отношение к магии плодородия и в виде различных, чаще всего весенних, ритуалов фиксируется у народов с производящими формами хозяйства.

Ни та, ни другая интерпретация не применима к представлениям западносибирских народов. Производящие формы хозяйства у них появились достаточно поздно. А космогонические мифы имеют совершенно другой облик, в них яйцо никак не фигурирует. Единственное упоминание удалось найти в одном из вариантов коми-зырянского космогонического мифа, где рассказывается о праматери – утке-чож, снесшей шесть яиц, заключавших в себе зародыш будущего мира. Но в той зоне, где некогда бытовали интересующие нас сосуды, устойчиво фиксируется миф об изготовлении первого человека из глины и даже из глины-песка. Как явствует из источников, людей пытались изготовить и из дерева, но они «не получились, менквами стали и в лес убежали». Мне не удалось найти у этнографов какого-либо объяснения тому факту, почему именно глина оказалась единственно подходящим материалом для изготовления людей. Учитывая, что особенностью первобытного мышления является его конкретность, оставалось предположить, что между глиной, керамикой, и человеком существовала какая-то устойчивая связь. Но какая? Для того, чтобы понять это, необходимо найти то промежуточное звено – объект яйцевидной формы, – которое бы связало всю цепочку воедино.

И действительно, такой объект отыскался. Из поля зрения исследователей он выпадал до сих пор лишь потому, что относится к разряду явлений, весьма далеких от археологии. Я имею в виду биополевую структуру живого организма. Существование тонкоматериальных энергетических оболочек вокруг живого тела, подтвержденное многочисленными научными исследованиями и наблюдениями за большим числом людей во всем мире, сегодня, в конце двадцатого века, ни у кого уже не вызывает сомнения.

Внешне, топологически, эта энергетическая структура, аура, у здорового организма имеет вид прозрачного яйцеобразного кокона, обращенного зауженным концом к земле. Широкий конец кокона, по моим многолетним наблюдениям, всегда открыт в сторону неба у животных и у тех людей, которые не противопоставляют себя природе, точнее говоря, не закрываются от нее сами. Аура эта многослойна. Наиболее яркая ее часть окружает тело с головы до копчика. Кокон буквально соткан из бесчисленного множества энергетических струй-каналов, «нади». «Как лист дерева Ашваттхи покрыт мельчайшими волокнами, так же наше тело пронизано тысячами нади». Мельчайшие каналы стягиваются к мелким, они – к крупным, а крупные – к центральному энергетическому каналу тела, который имеет семь узлов – чакр. Современные акупунктура и иглорефлексотерапия функционируют именно на основе этих каналов. Биополе человека от биополя животных отличается только своими пропорциями. У животных ширина преобладает над высотой, у человека и стоящего на задних лапах медведя – наоборот.

Стоит ли удивляться тому, что многие древние охотники, зрение у которых было значительно лучше нашего, видели эту ауру. Подметив ее сходство с формой своих глиняных сосудов, они могли воспринимать сосуд яйцевидной формы как объемное изображение человека, а сосуд приземистых пропорций – как изображение животного. Изначальная модель сосуда могла быть вполне прозаичной. Лухо считает, что ею служили остро- и круглодонные сосуды, плетенные из мелких сосновых корней. Этнографически также зафиксировано упоминание об изготовлении человека из тальника, обмазанного глиной. Полнота сходства была столь велика, что ассоциация жестко закрепилась в сознании и смогла пережить тысячелетия.

Иногда для большей выразительности на венчике рельефом формировалось «лицо» и прорисовывался основной энергетический канал, так называемая линия жизни, который проходит вдоль позвоночника. У человека и стоящего на задних лапах медведя он вертикальный, у животных, соответственно, горизонтальный.

Подтверждение этой гипотезы удалось найти в материалах энеолитического поселения Волвонча один на реке Конда, где на сосудах яйцевидной формы обнаружено несколько прорисовок людей-сосудов.

Однако не все налепы создавались с целью завершения моделирования тела. Часть редуцированных головок, как неоднократно отмечали исследователи, зафиксирована на внутренней стороне венчика, «обращенные мордами внутрь сосуда». Наиболее яркие зооморфные налепы относятся как раз к этой группе. По всей видимости, именно эту разновидность рельефного декора, по крайней мере значительную ее часть – сосуды высоких пропорций, – следует идентифицировать с изображениями медведей. Их месторасположение у устья сосуда, в форме которого закодировано понятие «человек», а в более широком смысле – «жизнь», «живое», оказывается вполне уместным. Медведям доверяется роль оберегов или, точнее, апотропеев всего живого. Почему именно на венчике, тоже понятно. Вспомним, что все злые силы и прежде всего болезни проникают внутрь обычно через открытые отверстия.

Любопытнейшую аналогию удалось найти в мифологии селькупов. «В истоках всех рек у сельчи щуниль няркыт, семиямного болота, стоит Ылында котат мат, дом Жизненной старухи. В железном доме, имеющем селчи мат щунчи, семь внутренних помещений, и огороженном стальным неводом, живет Жизненная старуха. Охраняют дом полулюди-полумедведи». Если принять во внимание, что термин «мат», переведенный словом «дом», имеет еще одно значение – «чум», и заменить инновацию «железо», «сталь» на глину, можно увидеть все тот же сосуд с зооморфными налепами, которые в тексте конкретно названы – полулюдьми-полумедведями, охраняющими дом Жизненной старухи. Семь внутренних помещений вполне логично сочетаются с семью энергетическими центрами, чакрами, или линией жизни, недаром она часто изображается точками, а стальная сеть – с энергетическими же каналами, «нади», или струйчатым орнаментом на сосуде.

Интересно в связи со всем высказанным отметить то особое отношение к посуде, которое до сих пор сохраняется у сибирских народов. «Ее нельзя бросать на улице во избежание вселения в нее злых духов, надевать на голову, поскольку ум человека может перейти из вместилища-черепа во вместилище-чашку. Если она ломается – к несчастью: пробитая посуда – имущество мертвеца. Отдавать или брать можно только посуду с содержимым, не пустую, в доме она хранится под крышкой или прячется в коробке-корневатике».

Только в эпоху энеолита, а на территории Зауралья даже в эпоху ранней бронзы, табуация на изображения медведя постепенно снимается. Это время отмечено всплеском реалистической медвежьей скульптуры по обе стороны Урала. Начинают широко использоваться амулеты из клыков и зубов медведя; вновь появляются медвежьи захоронения.

Происходит явная трансформация медвежьего культа, но какая и чем она обусловлена? Ответ на последний вопрос очевиден: новое отношение к медведю фиксируется в культурах, начавших практиковать производящие формы хозяйства.

Ответить на вопрос о направлении трансформации медвежьего культа помогают сами изображения. Медведи на них не только становятся зрячими и достаточно агрессивными – приоткрытая пасть, – но вдобавок оказываются связанными с предметами мужской ориентации – обушки каменных сверленых топоров, навершия фаллоподобных пестов и так далее. Вероятно, именно в это время образ медведицы заменяется медведем; мужская ипостась начинает доминировать. Отношение к медведю из достаточно пассивного становится активным. Людей уже не удовлетворяет простая благосклонность к ним медведя, они начинают просить у него медвежьей силы, воплощенной в амулетах, плодородия, воплощенного в фаллических пестах, напоминать о необходимости реинкарнации, о чем свидетельствуют находки медвежьих изображений в погребальных комплексах. Знаменитые эротические обряды медвежьего праздника, так же как и запреты для женщин на участие в некоторых его церемониях, ведут свое начало, вероятно, отсюда.

Новое отношение к медведю как к созидателю, а не хранителю жизни не могло не отразиться на налепах. Они изживают себя. Меняется и сам сосуд. Новые формы хозяйствования приводят к утрате старой формы, а стало быть, и вложенного в нее значения, и заменяют ее новой. Сосуд из символа жизни и человека становится символом женского чрева, что очень убедительно продемонстрировал в своем исследовании Славнин. В этом смысле весьма показательно изображение медведя на крышке сосуда, о котором мы уже упоминали. Думается, именно в этом русле – как символ покровителя плодородия – следует рассматривать и нашу медвежью головку. Тотемный ли это образ? Безусловно. Именно тотем ведает вопросами продолжения и плодовитости рода.

Змея

Самым выразительным изделием коллекции и самым сложным для толкования является изображение змеи.

Объемные фигурки змей раннего времени в лесной зоне Евразии – явление достаточно редкое: костяные скульптуры змей с Оленеостровского могильника в Карелии, относящиеся к мезолиту; роговая фигурка гадюки из Тырвала и костяная фигурка ужа со стоянки Тамула в Эстонии, относящиеся к позднему неолиту; ужи и гадюка из кости с Аборы в Латвии, относящиеся к позднему неолиту; головка змеи из кости со стоянки Сахтыш два в Поволжье, относящаяся к волосовской культуре и энеолиту; деревянное изображение змеи с шестого разреза Горбуновского торфяника на Среднем Урале, относящееся к энеолиту. Самостоятельной глиняной скульптуры неизвестно. В одном случае зафиксированы объемные налепные изображения этого пресмыкающегося на глиняном сосуде на поселении Волвонча один. Кстати, именно эти изображения оказываются наиболее близки нам как по времени – энеолит, – так и территориально – Тюменская область, бассейн реки Конда, – но на этом сходство и кончается. Сколько змей было первоначально, по сохранившимся фрагментам сказать трудно. Они движутся по направлению к устью сосуда. Они выполнены из волнистых лент глины и украшены оттисками гребенчатого штампа. Использована традиционная для передачи этого животного иконография, согласно которой змеи всегда изображаются ползущими.

Змея с Андреевского озера от очерченного круга скульптуры резко отличается своей неканоничностью. Ее поза динамична, но это не динамика простого движения, а скорее динамика угрозы или напряжения – передняя часть тулова приподнята, пасть широко раскрыта. Ее ярко выраженная индивидуальность заставляет внимательней отнестись к этому образу, что невозможно без проработки сюжета змеи в целом.

Любопытная работа в этом направлении была проделана Кожиным и Сарианиди на материалах этнографии народов мира. Им удалось проследить несколько связей образа змеи. Во-первых, с тотемом. Во-вторых, с культом умерших и идеей реинкарнации, а значит, бессмертия. В-третьих, с идеей плодородия и женским культом богини-матери. В-четвертых, с водной стихией, воплощением которой выступает змея. В-пятых, с культом охранительницы домашнего очага. В-шестых, с образом мудрого целителя. Авторы пришли к выводу, что лишь в многообразных культах богини-матери значение змеи статично и неизменно: в ней воплощается универсальная идея плодородия. Этнографию западносибирских народов исследователи не привлекали. Посмотрим, что она говорит о змеях.

Действительно, и у селькупов, и у обско-угорских народов зафиксирован тотем-змея. Территория его распространения у селькупов точно не очерчена, а у обских угров тотем имеет крайне узкие локальные рамки, Сургутский район, и весьма ограниченный круг проявлений. Он не фигурирует в фамилиях или самоназвании группы; не изображается в орнаменте; нет его на тамге. Является ли это свидетельством угасания данной тотемной группы или исторически узким использованием змеи в качестве тотема, судить достаточно трудно. Ясно лишь, что из круга тотемных образов змею в Западной Сибири исключать нельзя.

Интересные данные о змее приводит Головнев. Отмечая двойственное отношение к ней, как и ко всем другим земноводным, связанное с их принадлежностью к нижнему миру, он убедительно прослеживает связь ее образа с женщиной. Змея оказывается представителем не нижнего мира вообще, а природно-женского низа, который не только предопределяет смерть, но и возрождает жизнь. О связи змеи с женским образом, владеющим даром жизни и смерти, упоминают и коми-пермяцкие легенды.

Но и этим не исчерпывается содержание змеиного сюжета. При более внимательном рассмотрении в нем явно выявляются функции оберега. Причем не только женского: изображением змеи-рыбы, проводя по нижней части тела больной женщины, вытаскивают из утробы лоза-болезнь. Это также оберег жизненного пути вообще, как земного, так и потустороннего: змеи являются символом дороги; покровительствуют человеческим душам, провожая их в загробный мир и помогая преодолевать встречающиеся на пути препятствия и опасности.

Фигурку змеи с Андреевского озера можно рассматривать и как изображение тотема, и как оберег, и как символ женского начала. Но есть еще одно толкование, которое не только дает возможность свести воедино практически все предыдущие, известные как по западносибирской, так и по мировой этнографии, но и объяснить столь многогранную и противоречивую смысловую нагрузку змеиного образа. Если смотреть объективно, вполне понятна заложенная в ней символика смерти, воды, пути, но совершенно неясно, где истоки столь устойчивого представления о жизнеутверждающей, вплоть до целительства, змеиной силе. Начало этим размышлениям положила прозвучавшая у Головнева полная туманности фраза: «Шаман и женщина способны заставить змею пройти сквозь кольцо и тем самым приручить ее».

Похоже, наша змейка изображена как раз в момент прохождения через такое кольцо. Уже при первом осмотре фигурки меня поразила не только смазанность морды, что резко бросалось в глаза при общей очень тщательной проработке изделия, но и неестественная, несколько угловатая форма изгиба тела, подчеркнутая специальным поперечным вдавлением на спине. Змея поднимает голову и верхнюю часть тулова так, что становятся видны поперечные щитки живота только до пределов этого вдавления. Если предположить, что деформация кончика морды, где располагается смертоносная сила змеи, – не игра случая, а фиксация успешности приручения после акта контролируемого, обозначенного вдавлением на спине, прохождения через кольцо, все становится на свои места. Но что же это за таинственное кольцо и зачем нужно приручать змею? У Пелих мы находим информацию, что «приручить» означает буквально «подчинить воле» шамана. Причем речь идет не просто о змее, а о «Мунга» – змее-рыбе-птице, или летучей змее, которая, кстати, всегда изображается с приподнятой головой. Образ этого чудовищного змея-рыбы-птицы известен многим народам Сибири. Его называют «мангыс», «мангус», «мангатхай». Может быть, у нашей змейки при всем натурализме в передаче змеиного тела не выделены видовые признаки – гадючий зигзаг на спине или ужиные пятна на голове, как это наблюдается на скульптурах прибалтийских змей, – именно потому, что она «Мунга»?

По сведениям Пелих, «Мунга» – это «огненный» змей, который может превращаться в человека. Он обладает невероятной силой – может пожирать солнце – и имеет непосредственное отношение к болезням и смерти человека. Это «главный змей», «великий черт Ло». Изображение «Мунга» являлось главным фетишем шаманской коллекции. Его нельзя было показывать посторонним и говорить о нем можно было только иносказательно. Кто же он такой, этот змей «Мунга»?

Разгадку неожиданно удалось найти все в той же волвончинской керамике. С одной стороны, в ней фиксируются сосуды, оформленные ползущими к устью змеями, с другой стороны – удивительные антропоморфные изображения, передающие энергетическую структуру человека. Наиболее полно сохранившийся экземпляр имеет странную ромбической формы голову, которая вкупе с основным энергетическим каналом – позвоночником, линией жизни – дает все то же изображение змеи. Что это, игра случая? Но точно такие же изображения и в той же позиции – в одном случае змей, в другом – не то змей, не то людей – обнаруживаются за много сотен километров отсюда в материалах энеолитической глазковской культуры в Прибайкалье и снова на сосудах яйцевидной формы. Вновь случайное совпадение? Или, ориентируясь опять же на конкретность первобытного мышления, мы имеем дело с фактом наличия змеи в энергетике человека?

Да, такая змея есть, и зовут ее «Великая Матерь Кундалини». Она представляет собой центральную энергию тела, которая в состоянии покоя спит, свернувшись в три с половиной оборота у основания позвоночного столба. Овладеть ею, укротить, и тем более поднять до макушки головы могут только адепты, великие шаманы, для остальных это чревато смертельной опасностью. Возможности человека, овладевшего энергией Кундалини, становятся поистине безграничны. Поднимаясь, энергия должна пройти через особые энергетические центры – чакры. В дословном переводе с санскрита слово «чакра» означает «колесо», «круг». Не то ли это загадочное кольцо, через которое проводят змею, укрощая, шаман и женщина?

Напоследок упомяну еще один факт, косвенно подтверждающий принадлежность нашей змеи к энергетике человека. Она, так же как и все змеи на сосудах, выполнена из того же «человекородного» материала – глины.

Попутно замечу, что не только человек, но и Земля и Вселенная имеют свою Кундалини, которая в своей высшей форме находится в покое, свернутая кольцами. Я испытала буквально потрясение, когда, просматривая змеиные сюжеты, обратилась к знаменитой мальтинской бляхе из бивня мамонта, относящейся к верхнему палеолиту, космогоническую символику которой так замечательно проанализировал Фролов.

На одной ее стороне выгравированы три змеи: большая – в центре, поменьше и совсем маленькая – по бокам. Центральную часть второй стороны занимает большая спираль в семь с лишним витков, выполненная точечными углублениями, а вокруг нее – шесть спиралей поменьше, в три с половиной оборота. Те же самые спирали в три с половиной оборота фиксируются и на некоторых других мальтинских изделиях, причем в последних явно угадывается антропоморфный облик.

Не слишком ли много совпадений? Может быть, пришло наконец время осознать, что древний человек не только был знаком с энергетической картиной мира, но и активно изображал ее? Все это заставляет не только взглянуть по-новому на историю человеческих знаний, но и на сами знания. Очень своевременными оказываются слова Косарева о том, что некогда, в далекой первобытности, когда человек или предчеловек был органической частью природы и жил в соответствии с земной и космической ритмикой, ему было широко открыто вселенское семантическое поле, или, в другой формулировке, космическое информационное поле, дающее сущность понимания мира.

Подводя итоги анализу мелкой глиняной и кремневой пластики с берегов Андреевского озера эпохи неолита – ранней бронзы, отметим, что ее осмысление вне общего исторического контекста и глубокого знания этнографии уралоязычных народов, впитавшей в себя фрагменты верований различных эпох, невозможно. Раз за разом погружаясь в семантику отдельных образов, мы неизбежно сталкиваемся с тем, что скульптурные изображения являются конкретным проявлением мировоззренческих аспектов древнего населения. На базе хорошо документированных материалов удается проследить, что аспекты эти, хотя и несут в себе определенный консерватизм, не статичны. Они имеют свою динамику развития. Так, применительно к территории лесного Зауралья можно отметить переосмысление культа матери в эпоху мезолита и оформление промыслового культа водоплавающей птицы в развитом – позднем неолите, трансформацию семантики сосуда в энеолите – раннем бронзовом веке и смену акцентов в трактовке образа медведя в эпоху бронзы, выявить динамику отдельных тотемных образов и проследить ее вплоть до раннего неолита.

Рассматриваемые в совокупности, эти аспекты дают представление о сложном и многообразном процессе философского мироосмысления, охватывающем все основные вопросы – происхождение Земли и человека, его место в мире и воспроизводство мира, проблемы безопасного существования в нем.