Цель статьи – подвести итог дискуссии, развернувшейся вокруг проблемы этнической принадлежности таких Предуральских средневековых археологических культур, как ломоватовская, родановская, неволинская, поломская, чепецкая, ванвиздинская и вымская. Выступая против гипотезы, выдвинутой Казаковым, Белавиным, Крыласовой и Ивановым, которые относят данные культуры к угорским, автор статьи приводит аргументы в пользу того, что они являются наследием пермских народов – коми-зырян и коми-пермяков.
В две тысячи девятом году была издана монография "Угры Предуралья в древности и средние века", подготовленная профессорами Белавиным, Крыласовой и Ивановым и рекомендованная к печати Ученым советом Института истории и археологии УрО РАН.
В противовес автохтонистам, рассматривающим средневековые культуры Приуралья как наследие пермских народов – коми-зырян, коми-пермяков, удмуртов, в ней была сделана попытка обосновать их принадлежность уграм. В работе отсутствует историография проблемы, без которой оценка научной гипотезы невозможна. Обоснованию коми-пермяцкой принадлежности средневековых культур Прикамья всю жизнь посвятил профессор Оборин, опубликовавший на эту тему более двухсот трудов. Авторы монографии в списке литературы упомянули двенадцать работ ученого, из которых три – отчеты о раскопках, остальные, в большинстве своем, – публикации по частным вопросам. Некоторые важные работы Оборина по этногенезу пермяков отсутствуют.
Языковед из Чебоксар Егоров пишет о необходимости использования по отношению к культурам первого тысячелетия нашей эры термина не "угры", а конкретные народы: "ханты", "манси", "венгры", утверждая, что в первом тысячелетии нашей эры этнонима угры не было. Этот термин введен венгерским лингвистом Буденцом как технический для обозначения группы близких по языку народов и единого угорского праязыка-основы до его распада. Использование термина "угры" применительно к культурам первого тысячелетия нашей эры Приуралья некорректно. Справедлива и мысль Егорова о том, что в археологической литературе «неправомерно используются расплывчатые термины "угро-самодийцы", "тюрко-угры", "угорско-болгарские племена". В реальной жизни "гибридных" "угро-самодийцев" или "тюрко-угров" не бывает, бывают угры, самодийцы, тюрки».
Теорию угорской принадлежности ломоватово-родановских древностей Верхнего Прикамья в семидесятых годах двадцатого века выдвинули Халиковы, соотнеся их с тюрко-уграми или уграми. Далее она разрабатывалась учеником Халикова Казаковым. После фундаментальных работ Оборина, в которых говорилось о том, что ломоватово-родановские древности оставлены коми-пермяками, попытки Казакова соотнести их с уграми казались беспочвенными. Но появились активные последователи этой теории – Белавин, Крыласова, Иванов. Несмотря на жесткую и почти всегда справедливую критику ученых разных научных центров, Белавин и его соавторы продолжают настаивать на своей гипотезе. Более того, видя, как молодые археологи Приуралья, находясь "под гипнозом" ученых степеней и званий авторов, воспринимают их идеи без всяких сомнений, считаю целесообразным высказать свое мнение по некоторым сюжетам "угорской теории".
Работа Белавина и его коллег базируется, главным образом, на исследованиях Казакова, теория которого об уграх Приуралья покоится на "трех китах": первое - металлических погребальных масках; второе - сопровождении части погребенных шкурами лошадей с головами и нижними частями ног; третье - круглодонной лепной глиняной посуде, украшенной шнурово-гребенчатым орнаментом.
Казаков утверждает, что погребальные маски только "у угров отражают глубокие и сложные идеологические представления о реинкарнации души". Погребальные маски или их заменители распространены в Южной Индии, Меланезии и на Борнео, у майя, саков Памира, в Древнем Китае, на рубеже эр – в Южной Сибири, в Крыму, крито-микенской культуре Древней Греции, в Древнем Египте, Древней Руси, средневековой Венгрии и других местах. По-видимому, этот обычай зарождался конвергентно на определенной стадии развития духовной культуры общества.
Находки в Приуралье Казаков связал с уграми: обскими и европейскими. Погребальные маски угров чаще всего представляют собой тканое или кожаное покрытие головы, на которое на место глаз, рта и носа накладывали или пришивали металлические пластинки, накладки или пуговицы. Погребальные маски пермских культур Приуралья делятся на два типа: отдельные пластины с вырезами для глаз и рта и сплошные пластины для лица с вырезами для глаз, рта, иногда рельефным оформлением носа. Наиболее ранние "очки" и наротник зафиксированы в захоронениях шестого века ванвиздинской культуры на могильниках Борганъель и Кичилькось первый. Подобные маски известны в погребениях седьмого-восьмого веков могильника Деменки, Горбунят и Верх-Саи. В восьмом-одиннадцатом веках в Верхнем Прикамье широко распространились маски, закрывающие все лицо. Именно такой тип масок обнаружен в Волжской Болгарии после переселения в Поволжье части населения ломоватовской культуры. После одиннадцатого века этот обряд переродился: на тканевом покрытии лица появились отметки глаз и рта металлическими пластинами. Анализ отчетов, публикаций результатов раскопок Кишертского, Пылаевского и других могильников десятого-тринадцатого веков, выполненный Пастушенко, показал, что в этих могильниках нет никаких следов использования металлических деталей лицевых покрытий, как это утверждал Казаков.
Карта распространения лицевых покрытий, опубликованная Белавиным и другими и призванная убедить читателя в угорской принадлежности этой традиции, свидетельствует о противоположном. Из двадцати девяти пунктов, в которых были найдены маски, шестнадцать зафиксированы в Верхнем Прикамье и Республике Коми, четыре – в бассейне реки Белая, два – в Среднем Поволжье и четыре – в Приобье. Среди последних настоящих масок нет, есть только кусочки металла, располагающиеся в районе глаз и рта. Так почему же маски – "бесспорный атрибут угорской культуры"? Поскольку маски встречались, в основном, в Верхнем Прикамье, очевидно, что они были оставлены населением пермских культур.
Второй признак угров по Казакову – обычай сопровождать покойного шкурой коня с головой и ногами, отрубленными на уровне колен – зафиксирован в ста пятидесяти семи могилах Волжской Болгарии девятого-десятого веков. Подобные находки обнаружены не только в могилах "угров", но и болгар. Одним из аргументов Казакова в пользу угорской принадлежности этого обряда является распространение его у венгров в конце девятого-десятого века. По данным Балинта, из двух тысяч пятисот погребений мадьяр десятого-одиннадцатого веков остатки шкуры коня в ногах мужчин-воинов зафиксированы в ста шестидесяти трех, которые исследователь считал печенежскими, но предполагал, что, возможно, обряд не связан с определенным этносом, а отражает социальную структуру общества. Следы печенежского влияния в подобном обряде Больше-Тарханского болгарского могильника видел Федоров-Давыдов.
Утверждение Казакова о том, что "положенная с головой и ногами шкура лошади повсеместно фиксируется в могильниках угорских культур: неволинской и ломоватовской", не соответствует действительности. В частности, в Неволинском могильнике седьмого-девятого веков лишь в восемнадцати из двухсот шестидесяти четырех могил зафиксированы челюсти, зубы лошадей или небольшие фрагменты костей, которые располагались не на дне, как в могильниках болгар Поволжья, а в засыпи могильных ям и представляли собой остатки животных, использованных в поминальных тризнах. Ничего общего с обрядом захоронения шкур коня они не имеют.
Эту деталь обряда – кости животных в могилах – используют для доказательства "угричности" населения ломоватовской культуры и Белавин с соавторами. Они пишут: "По данным Голдиной, в предуральских погребениях кости лошади составляют до восьмидесяти девяти процентов", ссылаясь на книгу "Ломоватовская культура в Верхнем Прикамье". Но в ней речь шла не об использовании шкур лошадей в погребальном обряде, а о соотношении видов животных на могильниках. Цифра восемьдесят девять и пять десятых процентов, взятая из таблицы одиннадцать, относится не к Варнинскому могильнику, как у Белавина, а к Неволинскому; указанное количество лошадей имеет отношение не к могилам, а к поминальным комплексам из межмогильного пространства. Присутствие же деталей конской сбруи в ломоватовской и неволинской культурах не есть доказательство их принадлежности уграм. Таким образом, "комплекс коня" не является "существенным признаком угорского погребального обряда".
Что касается третьего признака – лепной глиняной посуды с шнурово-гребенчатым орнаментом, то в могильниках болгар действительно присутствует компонент, сопровождаемый лепной керамикой с гребенчато-шнуровым орнаментом. Найти ее истоки несложно – сходство с верхокамскими культурами очевидно.
Хлебниковой в материалах Волжской Болгарии были выделены пятая-седьмая группы керамики финно-угорского происхождения, при этой ей удалось доказать, что пятая группа, близкая керамике ломоватовской культуры, датируется в Поволжье восьмым-одиннадцатым веками. Посуда шестой группы – низких пропорций, с примесью шамота и толченой раковины, украшенная оттисками шнура и решетчатого штампа, датирована девятым-одиннадцатым веками. Хлебникова и Казаков связывали ее с поломско-чепецкими памятниками. Группа седьмая представлена лепной посудой с округлым туловом и, преимущественно, цилиндрошейным горлом, с примесью раковины, орнаментирована поясом из горизонтальных оттисков шнура и гребенчатым штампом. Она известна у болгар в десятом-тринадцатом веках, появилась в результате взаимодействия носителей неволинской и ломоватовской культур. Казаков первоначально утверждал, что появление посуды седьмой группы – результат контактов кушнаренковского и верхнекамского населения, однако позже им была выдвинута гипотеза о ее зауральском происхождении – трансформации посуды петрогромского типа. Белавин и его коллеги в поисках угров также предприняли попытку связать средневековые культуры с шнурово-гребенчатой керамикой Зауралья и Предуралья. Характеристика этих культур, выполненная авторами, позволяет лишь очертить их ареал и убедиться в их своеобразии.
Однако для такого утверждения, как "керамический материал, рассмотренный в главе, однозначно указывает на существование в Зауралье и Предуралье единой в этнокультурном отношении угорской ойкумены периода раннего средневековья", следовало бы провести детальное сравнение особенностей глиняной посуды не только средневековых, что не сделано авторами, но и предшествующих им культур Зауралья и Приуралья, обратив особое внимание на их сходства и различия.
Замечательно утверждение «формы сосудов и способы орнаментации постоянно "перетекали" с одной стороны Урала на другую и обратно». Возникает впечатление, что люди, историю которых мы изучаем, были озабочены не столько ежечасной борьбой за существование, сколько стремлением к постоянному перетеканию на новые места, чтобы будущим археологам было бы над чем поломать головы, разгадывая созданные ими ребусы.
В Зауралье шнуровая посуда достоверно зафиксирована на памятниках бархатовской культуры, занимающей Притоболье, включая нижние течения рек Исеть, Пышма, Тура. В последующем на протяжении раннего железного века традиция украшения посуды шнуром была утрачена. Появление ее в прыговском культурном типе, распространенном в Исетско-Туринском междуречье, по мнению Ковригина и Шараповой, – результат заимствования, но не миграции населения из Приуралья, происшедшего не ранее второго века до нашей эры. Вопрос о верхней границе прыговского типа пока открыт. Дальнейшая смена культурных образований со шнуровой посудой в этом регионе такова: батырский, молчановский, петрогромский типы, юдинская культура и макушинский тип. Викторова считает, что шнурово-гребенчатая посуда принадлежит предкам манси. Во всех культурных типах Зауралья оттиски шнура использовались наряду с ямочным орнаментом, резными линиями, гребенчатым и фигурными штампами. Памятники Зауралья малочисленны, часто стратиграфически не расчленены и пока еще мало изучены.
Что касается Европейской России, то здесь традиции использования шнуровых отпечатков имеют глубокие корни. Во второй половине третьего – начале второго тысячелетия до нашей эры в раннем бронзовом веке на огромной территории от Вятки на востоке до берегов Рейна на западе и от Южной Скандинавии на севере до Поднестровья и Среднего Поднепровья на юге были распространены более двадцати культур, объединенных в культурно-историческую область племен шнуровой керамики. Среди них интерес представляет восточная провинция шнурового мира – балановский вариант фатьяновской культуры, занимавший Среднее Поволжье и Вятско-Ветлужское междуречье со второго тысячелетия до девятого века до нашей эры. В балановских древностях для украшения посуды наряду с гребенчатым штампом каннелюрами, нарезками, ямками, "жемчужинами" использовались и отпечатки шнура. На Васильсурском поселении они составляли двадцать один процент всех видов орнаментов.
Очевидно, оттиски шнура для украшения посуды были усвоены финно-угорским населением Приуралья через "фатьяново-балановцев". Это проявилось в малом, но фиксируемом присутствии шнуровых отпечатков на посуде синкретичной баланово-волосовской чирковской культуры Марийского Поволжья рубежа третьего-второго – первой четверти второго тысячелетия до нашей эры. Более ощутимые следы шнурового орнамента выявлены в приказанской культуре эпохи бронзы шестнадцатого-девятого веков до нашей эры в Среднем Поволжье, где среди других узоров он составлял от двух до тридцати процентов. Важно, что с середины второго тысячелетия до нашей эры орнаментация оттисками шнура прочно вошла в обиход приуральского населения и существовала до середины второго тысячелетия нашей эры, встречаясь с разной степенью популярности на памятниках разного времени. Основной областью ее распространения стала ананьинская историко-культурная общность и культуры, сложившиеся на ее основе, принадлежащие пермскому этносу.
Учитывая исторические истоки традиции шнуровой орнаментации в Предуралье, приходится констатировать, что она сформировалась на западном склоне Урала, а в Зауралье появилась вследствие контактов с предуральским населением. Вряд ли здесь имело место конвергентное развитие, ведь этот способ орнаментации возник не в Западной Сибири, а в непосредственной близости от Приуралья – в Зауралье. Конечно, нельзя считать эту традицию угорской. Благодаря исследованиям, проведенным в последние десятилетия в Сибири, мы узнали, насколько выразителен и своеобразен угро-самодийский мир Зауралья и Западной Сибири, а керамика со шнуровой орнаментацией представляет собой лишь маленький штришок в многоцветной палитре культуры сибирских народов.
Стремясь выйти из ситуации, при которой шнурово-гребенчатая орнаментация украшает сосуды одинаковых форм, и они залегают вместе на одном поселении или в могилах с идентичным инвентарем и погребальным обрядом, Белавин и Крыласова высказали идею о совместном проживании пермяков и угров. Например, на Рождественском могильнике десятого-одиннадцатого веков из ста шестидесяти сосудов с одинаковыми формами и примесями восемь чаш, украшенных только гребенчатым штампом, были отнесены ими к финскому населению, остальные, орнаментированные сочетанием оттисков гребенки и шнура, – к угорскому.
Таким образом, ни один из трех признаков, представленных Казаковым и его последователями в качестве угорских, таковым не является. Вместе они характеризуют культуру пермян, хорошо известных в Прикамье и бассейне Вычегды, по меньшей мере, с рубежа эпох бронзы и раннего железа.
Еще об одном фантазийном сюжете, связанном с культурами петрогром и "постпетрогром", можно сказать следующее. Петрогромский тип стал известен после исследований Берс на горе Петрогром, расположенной в верховьях Исети. На площадках трех каменных палаток были обнаружены восемнадцать оснований металлургических горнов и керамика преимущественно иткульской культуры седьмого-третьего веков до нашей эры и петрогромского типа. Здесь же встречалась посуда бакальского, прыговского, батырского, молчановского и юдинского типов, что свидетельствует об эпизодическом использовании этих возвышенностей для производства металлических изделий. До сих пор не известны места постоянного проживания населения петрогромского типа, поскольку памятники Зауралья представляют собой стоянки, места металлургического производства или святилища; характер памятников позволяет относить их не к культуре, а к культурным типам.
Викторова и Морозов типологически относили керамику петрогромского типа ко второй половине первого тысячелетия нашей эры. Могильников датировал ее десятым-тринадцатым веками. Посуду петрогромского типа на поселениях неволинской культуры Пастушенко отнес к шестому-восьмому векам. Важно, что керамика петрогромской культуры на памятниках неволинской редка. На Бартымском первом селище из тысячи ста двадцати пяти сосудов ей принадлежат лишь шестнадцать, и ее присутствие отражает, скорее всего, контакты населения. Предположение Викторовой о том, что петрогромское население "зимовать приходило на городища и селища бассейна реки Сылвы", в свете этих данных, забавно.
Посуда петрогромского типа представляет интерес в связи с поисками истоков болгарской керамики группы седьмой. Она мало похожа на прикамскую цилиндрошейную посуду. Это чашевидные сосуды с примесью талька со слабораздутым туловом с характерным наплывом с внутренней стороны венчика; орнамент выполнен не только отпечатками шнура, но и резной сеткой, оттисками гребенчатого и фигурных штампов.
Исследователи петрогромских древностей Викторова и Морозов скептически оценивали родство петрогромской и прикамской цилиндрошейной керамики, подчеркивая близость последней к посуде ломоватовского типа Верхнего Прикамья. Ссылаясь на работу Морозова, Казаков утверждал, что этот автор связывал культуру петрогром с угорским этносом. Зная осторожность Морозова в оценках материалов, пришлось проверить ссылку: выяснилось, что он ничего не писал относительно этнической принадлежности культуры петрогрома, а лишь дал оценку состояния изученности проблемы.
Эти обстоятельства – отсутствие обозначенной территории проживания носителей петрогромского типа керамики, чистых петрогромских памятников и типологического сходства между посудой петрогромского типа и цилиндрошейной прикамской посудой – не позволяют считать доказанным происхождение прикамской раннеболгарской посуды группы седьмой от посуды петрогромского типа и называть ее "постпетрогромской". Очевидно, за этой посудой следует сохранить название, данное ей Хлебниковой, – седьмая группа болгарской посуды неволинско-верхнекамского происхождения. Надо признать, что постпетрогромской культуры нет. Есть особая группа керамики болгарских памятников, не имеющая никакого отношения к петрогромскому типу Зауралья. Для доказательства тезиса "сотни памятников постпетрогромской культуры располагались в домонгольский период на обширной территории к западу от Урала" автору следовало бы представить карту с указанием всех имеющихся в виду памятников. Собственно к этому выводу – отсутствию постпетрогромской культуры – уже пришел Гарустович, включивший эти памятники в качестве ранних в состав чияликской культуры. Думаю, вопрос о происхождении памятников чияликского типа находится пока у истоков своего решения. По мнению Казакова, присутствие в нем гребенчато-шнуровой керамики определяет его угорский облик и дату одиннадцатого-тринадцатого веков. Поскольку эта керамика близка неволинской, можно предположить ее принадлежность не уграм, а пермякам.
Если Казаков писал преимущественно об уграх в Предуралье в эпоху средневековья, то Белавин и его коллеги считают, что угры заселили этот регион уже с эпохи бронзы и обитали здесь до десятого-одиннадцатого веков нашей эры. Критика их взглядов по более ранним периодам содержится в рецензиях Мельничука, Коренюка, Перескокова и других.
По моему мнению, одной из грубейших ошибок Белавина и его коллег является положение, что средневековые культуры Приуралья имеют разную этническую принадлежность: ломоватово-родановская, поломско-чепецкая, ванвиздинская и неволинская – угорские, а вымская – финская. Они пишут: "Наиболее тесная взаимосвязь существовала с родственными в этнокультурном плане угорскими культурами, исключение составляет только вымская культура, принадлежавшая пермским финнам". Савельева давно доказала, что население вымской культуры – предки вычегодских пермян – народа коми-зырян. Ею же обоснована генетическая связь ванвиздинской и вымской культур, сложившихся на ананьинско-гляденовской основе.
К настоящему времени известны тридцать четыре могильника, поселение и святилище вымской культуры, которые вряд ли могли послужить базой для сложения, кроме коми-зырян, еще и коми-пермяков и удмуртов. Коми-пермяки представлены во второй половине первого тысячелетия нашей эры тремя культурами: ломоватовской – около четырехсот шестидесяти памятников, неволинской – более двухсот семидесяти, поломской – около сорока; в первой половине второго тысячелетия нашей эры: родановской – около четырехсот памятников и чепецкой – более ста двадцати. Скорее всего, ванвиздинско-вымская общность представляла собой северную периферию пермского мира, охватывающего Верхнее и Среднее Прикамье, бассейн реки Вятка и Вычегодский край. Кроме того, ванвиздинско-вымское население в силу географического положения не обладало той экономической базой, которой располагали южные пермяне. Да и особых причин для переселения на юг не было – огромная, слабозаселенная территория, благоприятная для обитания природа, отсутствие внешнего иноэтничного давления – все это не позволяет увидеть реальные предпосылки движения вымского населения на юг. # Продолжение очищенного текста для озвучивания
Появление в Вычегодском крае русских во второй половине двенадцатого века не сопровождалось межэтническими конфликтами, на что указывают биэтничные поселения и свидетельства взаимодействия пермян и русских.
Белавин и его коллеги считают, что в десятом-одиннадцатом веках ядро угорской общности сдвинулось в Зауралье и Приобье. Факты же говорят о том, что в это время в Верхнем Прикамье продолжало жить население родановской культуры. Раскопки Белавина и Крыласовой Рождественского комплекса в Карагайском районе Пермского края показывают расцвет этих объектов именно в десятом-тринадцатом веках. Картину стабильного непрерывного развития в шестом-тринадцатом веках населения Прикамья демонстрируют и могильники у деревни Агафоново Гайнского района Пермского края, а также Аверинский комплекс памятников шестого-четырнадцатого веков, принадлежавший зюздинским коми-пермякам.
Основными показателями этнической принадлежности в археологических культурах являются глиняная посуда, погребальный обряд и набор женских украшений. Погребальная посуда вымской культуры хорошо известна: сто двадцать три сосуда из девяти могильников: чашевидная приземистых форм, восходящая в своей основе к ананьинской традиции. Степень орнаментации керамики – шестьдесят два процента, венчиков – тридцать и три десятых процента. В технике орнаментации венчиков превалируют оттиски гребенчатого штампа и насечки, шеек – гребенчатого и фигурного штампов.
Керамика вымской и родановской культур близка и отражает единство происхождения и этнической истории народов коми. Сходство ее проявляется в форме, степени орнаментированности, технике исполнения. Например, на Агафоновском втором могильнике девятого-тринадцатого веков родановской культуры обнаружены шестьдесят шесть лепных сосудов с примесью раковины, имеющих такую же форму, как в вымской. Степень орнаментации венчика – семьдесят два и семь десятых процента, шейки и плечика – шестьдесят три и шесть десятых процента. Венчики украшены преимущественно гребенчатым штампом, защипами и насечками; шейки и плечики – гребенчатым штампом – семьдесят шесть и две десятых процента, оттисками шнура – тридцать три и четыре десятых процента, фигурными штампами – шестнадцать и шесть десятых процента, ямками – семь и одна десятая процента. Как по общему облику, так и по отдельным признакам глиняная посуда вымской и родановской культур принадлежит к одному историко-культурному кругу и близким этносам – коми-зырянам и коми-пермякам.
На одиннадцати могильниках вымской культуры исследована тысяча пятьсот девяносто пять бескурганных могил с прямоугольными ямами размерами сто восемьдесят-двести сорок на восемьдесят-сто десять сантиметров при глубине тридцать-шестьдесят сантиметров. Почти все захоронения содержат погребальный инвентарь. Зафиксированы несколько способов погребения: кремация, частичная кремация, ингумация.
На Агафоновском втором могильнике девятого-тринадцатого веков родановской культуры раскопано четыреста пятьдесят семь бескурганных могил, средние размеры которых составляют двести два на восемьдесят четыре сантиметра при глубине пятьдесят два сантиметра. Ямы имели подпрямоугольную форму и уплощенное дно. Выявлены три способа захоронения: кремация, частичное трупосожжение, ингумация. Характеристики погребального обряда этого памятника даже в деталях совпадают с обрядом вымской культуры.
Что касается набора украшений, то особые сопоставления не нужны. Взглянув на инвентарь вымской и родановской культур, трудно представить, что вымские украшения принадлежат пермянам, а родановские – уграм.
Вряд ли население родановской культуры, занимавшее издавна освоенную площадь примерно в сто сорок тысяч квадратных метров и составляющее несколько тысяч человек, без причины оставило насиженные места. Белавин и его соавторы утверждают, что в десятом-одиннадцатом веках оно переселилось в Западную Сибирь и Зауралье. В Западной Сибири памятников, подобных приуральским, нет. Единственной близкой по времени и территории к родановской в Зауралье является юдинская культура десятого-тринадцатого веков. Она выделена Викторовой и располагалась на притоках реки Тобол – Тавде, Туре и в верховьях Исети. Количество ее памятников несопоставимо с количеством памятников ломоватовской и родановской культур. Большинство памятников юдинского типа представляют собой небольшие городища площадью четыреста сорок-три тысячи квадратных метров и не идут ни в какое сравнение с памятниками ломоватово-родановского типа. В юдинской культуре известно одно селище, в родановской – около двухсот пятидесяти. Из погребальных памятников наиболее известен Ликинский, на котором исследовано сорок одно захоронение. Могильник грунтовый. К десятому-одиннадцатому векам относятся остатки трупосожжений на поверхности, кремаций в ямах и трупоположения. Керамика имеет примесь песка; она круглодонная приземистая слабопрофилированная; верхняя часть ее орнаментирована оттисками шнура, гребенчатого и гладкого штампов, ямками. Визуальное сходство керамики юдинского и ломоватово-родановского типов, конечно, наблюдается. Но внимательный осмотр показывает присутствие в юдинской культуре преимущественно прямошеечных сосудов и отсутствие посуды с блоковидной горловиной, что характерно для керамики Прикамья; скуднее выглядит и орнаментальная техника, набор элементов узоров. Простое сопоставление рисунков сосудов скажет специалисту, что это разные культурные традиции. Юдинская культура, по мнению Викторовой, имела местные истоки и принадлежит предкам манси. Итак, единственная культура за Уралом, куда "отправили угров Предуралья" Белавин с коллегами, – юдинская, никак не может быть продолжением прикамских древностей родановского времени. Таким образом, современные материалы не позволяют считать состоятельной гипотезу о более чем двухтысячелетнем присутствии угров в Предуралье.
Ситуация с уграми в Предуралье выглядит вполне определенной и с позиций лингвистики. По Матвееву, коми-пермяцкая гидронимика на "ва" четко локализуется между Чердынью и Пермью, а также в бассейнах рек Иньва и Обва и совпадает с территорией, занимаемой ломоватовской и родановской культурами. Островки ее в верховьях Мезени и Выми, а также в Зауралье – результат позднейшего расселения коми-пермяков. Напольских пришел к аналогичному выводу: "на сегодняшний день нет никаких оснований говорить о сколько-нибудь заметной роли угроязычного населения в этнической истории Прикамья и Среднего Предуралья". Егоров по этому вопросу пишет: "В свете результатов исследований топонимии Северного и Среднего Урала совершенно резонно напрашивается вопрос в духе известного древнекитайского изречения о черной кошке в темной комнате: а есть ли смысл искать в финно-пермском этнокультурном ареале середины первого тысячелетия нашей эры неких мифических угров, когда их там никогда не было?"
Монография "Угры Предуралья в древности и средние века" представляет собой образец того, как не надо делать науку. Разделы, посвященные погребальному обряду, написаны Ивановым. Таблицы, приведенные в книге, меня потрясли. Был взят простейший признак – ориентировка погребенных, где число процентов должно равняться ста. Строго говоря, в любой статистической таблице должны присутствовать две графы: число погребений и соответствующий им процент. Иванов публикует только проценты, при этом их пересчет в нескольких таблицах показал, что ни в одном случае они не равняются ста. В таблице шестнадцать ориентировка погребенных на Зуевском могильнике равна девяносто семи процентам, на Шиповском – восьмидесяти шести и девяти десятым процента, на Уфимском – девяносто пяти и двум десятым процента, на кара-абызских могильниках – девяносто девяти и восьми десятым процента, на пьяноборских – девяносто девяти и девяносто пяти сотым процента. В таблице девятнадцать ориентировка погребенных в гороховской культуре составила сто четыре и шесть десятых процента, в неволинских могилах конца четвертого-пятого века нашей эры – девяносто семь и две десятых процента и так далее.
При создании источниковой базы по погребальному обряду угорских культур Ивановым допущены ошибки, не позволяющие считать ее достоверной, таким образом, все последующие исчисления по коэффициентам формально-типологического сходства, тенденциям признака, норме распределения и так далее не имеют доказательной силы. Короче говоря, около ста страниц текста о погребальных обрядах не могут быть использованы для научного анализа. Очевидно, что исследователям, изучающим новые произведения этого ученого, следует с осторожностью использовать как его базы, так и выводы.
В работе много карт, что само по себе заслуживает одобрения, если бы они не относились к области фантастики. Например, на рисунке двадцать присутствует город под названием Й.-Ола; реки текут в совершенно новом для читателя направлении; значки зачастую не читаемы и не соответствуют действительному местонахождению памятников. На рисунке пятьдесят три показаны двести тридцать семь пунктов с "угорскими этномаркерами", которые занимают почти всю Россию от Новосибирска до Приазовья и Приладожья. По непонятной причине проигнорированы этномаркеры на территории Венгрии, ведь это потомки уральских угров. Судя по этой карте, "угорская экспансия" достигла Среднего и Верхнего Поволжья, Приладожья вплоть до Приазовья и Предкавказья. Надо полагать, либо угорская подоснова подстилала все этносы, обитавшие на этой огромной территории, либо допущена ошибка и маркеры – не угорские.
В списке литературы и источников, содержащем пятьсот девять наименований, сто тридцать пять работ не имеют никакого отношения к тексту книги – на них нет ссылок. Однако в списке отсутствуют тридцать девять работ, к которым авторы апеллируют, при этом монография Збруевой приведена дважды. В девяносто девяти случаях авторы, упоминая работы коллег, предпочитают не делать ссылок на статьи, утверждения невозможно проверить: например, только на нескольких страницах нет ссылок на работы Каннисто, Мельничука, Мункачи, Топорова, Смирнова, Лещенко, Федоровой. Книга изобилует орфографическими ошибками и опечатками.
Археология – наука, а не фантастика или цикл сказок. Думаю, что за создание и издание подобной низкопробной продукции должны отвечать не только авторы, но и рецензенты и руководители научных учреждений, рекомендовавших ее к публикации. Кроме всего прочего, она была оплачена государственными деньгами.
На территории Верхнего Прикамья, бассейна реки Чепца и верховьев Вычегды выявлено более тысячи памятников ананьинского времени восьмого-третьего веков до нашей эры, гляденовской эпохи третьего века до нашей эры – пятого века нашей эры и памятников эпохи средневековья пятого-пятнадцатого веков, принадлежавших предкам коми-зырян и коми-пермяков. Все они обладают оригинальной керамикой, металлическими изделиями, самобытными украшениями и особыми деталями погребального обряда, что позволяет выделять эти культуры в особую линию развития пермских народов.
За последние полвека в результате раскопок и новых методик удалось установить, что на территории Приуралья, в бассейне реки Белая и на Средней Каме, проживали угорские племена, о чем свидетельствуют аналогии с материальной культурой хантов и манси, а также особенности топонимики и данные лингвистики. В то же время, родственные кушнаренковской и караякуповской культуры шестого-восьмого веков уже в седьмом веке продвинулись вглубь лесостепей Восточной Европы и в восьмом-девятом веках достигли Дуная, где позже сформировалось государство венгров.
Исторические судьбы угорских племен, оставшихся в Приуралье, складывались по-разному. Часть из них была ассимилирована продвинувшимися на юг пермскими племенами, другая – вошла в состав башкирского населения, а третья переместилась за Урал, где стала основой формирования этносов хантов и манси.
В свете имеющихся данных ясно, что население ломоватовской, родановской, неволинской, поломской, чепецкой, ванвиздинской и вымской культур является предками современных коми-пермяков, коми-зырян и отчасти удмуртов. Не было никакого исхода населения из Приуралья в Зауралье в десятом-одиннадцатом веках, напротив, происходил медленный, но постоянный приток угорских групп с востока на запад, что подтверждается как археологическими, так и лингвистическими материалами.
Проблема этнической истории коренных народов Урала и Приуралья требует дальнейшего изучения с использованием комплексных методик, включающих археологические, лингвистические, антропологические и этнографические подходы. Только такой всесторонний анализ позволит воссоздать полноценную картину сложных этногенетических процессов в регионе.
Вопрос об угорской принадлежности предуральских культур должен быть снят с повестки дня научных дискуссий как не соответствующий имеющимся фактам. Пермская принадлежность культур бассейна Камы, верховьев Вычегды и Печоры не вызывает сомнений и подтверждается многолетними исследованиями как археологических, так и лингвистических материалов.
Для решения проблем этнической истории народов Урало-Поволжского региона необходимо проведение масштабных междисциплинарных исследований, включающих также изучение генетических материалов методами ДНК-анализа. Такие работы уже ведутся и дают интересные результаты, подтверждающие преемственность населения региона с древнейших времен до современности.
Пермские народы имеют древнюю и самобытную историю, восходящую к эпохе бронзы и раннего железа. Они создали яркую материальную и духовную культуру, отразившуюся в оригинальных формах керамики, металлических изделиях, украшениях и предметах культа. Особенности этой культуры сохранились до наших дней в традиционном искусстве коми-зырян и коми-пермяков, удмуртов и других народов пермской языковой группы.
Изучение этнокультурной истории Урало-Поволжского региона имеет большое значение для понимания процессов формирования современной этнической карты Восточной Европы и Западной Сибири, а также для реконструкции древнейших этапов истории финно-угорских народов в целом.
Попытки некоторых исследователей произвольно менять этническую атрибуцию археологических культур без достаточных оснований наносят вред не только исторической науке, но и культурному самосознанию коренных народов региона. Необходимо строго придерживаться научных методов и принципов доказательности при решении столь сложных и ответственных вопросов.
Археологические материалы свидетельствуют о сложности и многогранности этнокультурных процессов в Урало-Поволжском регионе на протяжении многих тысячелетий. Здесь происходило взаимодействие различных этнических групп, взаимовлияние культурных традиций, формирование новых хозяйственных укладов и социальных структур. Все это создавало уникальную историко-культурную среду, в которой развивались предки современных народов Урала и Поволжья.
Создание сайтов