МИГРАЦИИ И КОЛОНИЗАЦИЯ В ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ ПРЕДУРАЛЬЯ

МИГРАЦИИ И КОЛОНИЗАЦИЯ В ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ ПРЕДУРАЛЬЯ

«История России есть история страны, которая колонизируется», — так писал Ключевский об истории Российского государства. Под колонизацией большинство современных исследователей понимает заселение и освоение территорий. Так, Макаров, определяя термин «древнерусская колонизация», указывает, что под ней надо понимать весь комплекс демографических, социальных, культурных и хозяйственных изменений, связанных с интеграцией северных окраин Древнерусского государства в его экономическую жизнь. В плане теории колонизации особый интерес представляет фундаментальное исследование Любавского «Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до двадцатого века», написанное еще в тридцатые годы, но опубликованное лишь в тысяча девятьсот девяносто шестом году. Термин «колонизация» Любавский употребляет в значении «расселение, освоение территорий», это процесс не завоевания, захвата новых земель, а их присоединения, хозяйственного освоения. При этом он указывает на колоссальное значение практики освоения новых территорий в истории России.

По мысли Любавского, колонизация инициируется потребностью в решении демографических проблем, то есть по мере оскудения окружающей среды либо в результате ее хозяйственной эксплуатации, либо по причинам климатических изменений, социально активная часть населения стремилась к освоению новых земель, особенно если существовавшее пространственно-географическое окружение это позволяло.

Таким образом, начало колонизации — это миграции. С нашей точки зрения, можно даже считать, что сам процесс колонизации является цепью миграций — внешней на начальной стадии и внутренней на последующих стадиях, завершающих процесс заселения и хозяйственного освоения территории. В результате колонизации на колонизируемой территории формируется не только определенный вид хозяйства, но и новый этнос. В этом плане автору данной статьи привлекательным кажется определение колонизации, данное более века назад Кауфманом: «колонизация — это способ развития человечества, распространяющий культуру по лицу земли». Именно рождение новых этнических групп считается одним из наиболее значимых социальных последствий древних миграций.

Можно смело утверждать, что на евразийском континенте практически нет народов, в этно- и культурогенезе которых не сыграли бы свою роль миграции и колонизация. Думаю, что заявление о том, что коренные народы Урала есть продукт разнонаправленных миграций и колонизации этой территории, не будет слишком смелым, а, напротив, наиболее точно отразит ситуацию, имевшую место в истории этого региона на протяжении многих тысяч лет.

Однако в оценках этногенеза народов региона, в особенности Западного Урала и Предуралья, большая часть исследователей из региональных научных центров Предуралья сегодня стоит на позициях решительного автохтонизма. Признание факта миграций в разные исторические периоды сводится, как правило, к признанию некоего импульса, изменившего условия ведения хозяйства и облик культуры, но никак не повлиявшего на этнические характеристики населения Прикамья. «Миграция степного и лесостепного населения в Прикамье оказала огромное влияние на финно-пермское население, активно стимулируя развитие хозяйства, торговли, военного дела, металлообработки, материальной и духовной культуры, способствуя социальной стратификации и выделению военной верхушки — элементов грядущего классообразования». По мнению сторонников автохтонизма, финно-пермские народы живут в Предуралье, по меньшей мере, с эпохи энеолита, если не с периода неолита. 

Более того, уже эпоха энеолита именуется периодом функционирования финно-пермской общности, дальнейший исторический процесс в Предуралье сводится только к сепарации предков конкретных финно-пермских народов на основании внутренних миграций, все же внешние импульсы поглощаются и гасятся финно-пермским пранародом, то есть включение пришельцев в эту среду не приводило к этнокультурным изменениям: под давлением внешних миграций мог меняться лишь ареал расселения финно-пермяков, который то расширялся на все Прикамье, то сжимался. К пятому-шестому векам, по мнению автохтонистов, уже сформировались удмурты, коми и коми-пермяки, которые представляют собой, таким образом, древнейшие народы Восточной Европы, на протяжении тысячелетий проживающие на одной и той же территории и сохранившие в неизменности «неповторимый колорит материальной и духовной культуры». 

Концепция автохтонизма, то есть извечной связи народа с занимаемой им ныне территорией, появилась как естественная реакция на идеи и практику «национального размежевания» в двадцатые-тридцатые годы, проявившуюся в образовании автономных республик и округов по этническому признаку. Тогда идеи автохтонизма получили мощную политическую поддержку: именно эта концепция стала идеологической основой для обособления истории каждого народа, разделения региональных и общероссийских исторических процессов на «национальные направления», которые приобрели новую этнополитическую популярность в восьмидесятые-девяностые годы.

Однако археологические материалы Предуралья, их сопоставление с материалами соседних территорий и этнографическими данными позволяют сомневаться в незыблемой автохтонной древности финно-пермских народов и рассматривать их как результат миграционно-колонизационного процесса.

Следует отметить, что еще в эпоху неолита в Предуралье происходит активная миграция населения, оставившего памятники с так называемой накольчатой керамикой. В Предуралье оно расселилось среди носителей камской неолитической культуры с гребенчатой орнаментацией посуды. В итоге их взаимодействия сложилась ямочно-гребенчатая традиция орнаментации. Керамика позднего неолита в Прикамье отражает определенные этнокультурные изменения, связанные со слиянием указанных этнокультурных групп и формированием той своеобразной этнической основы, на которой происходит становление и развитие угро-финского населения Пермского Предуралья. Оно стало основным вмещающим этнокультурным образованием этой территории на все последующее время, вплоть до массового расселения здесь тюрок и славян в эпоху позднего железа. В этом заключается основной этнокультурный итог данной колонизации неолитической поры.

Поздненеолитическая гребенчатая керамика Пермского Предуралья в основной своей массе характеризуется следующими показателями. В примесях к глиняному тесту, помимо шамота и песка, встречается охристая крошка и растительная труха. Установить форму сосудов можно далеко не всегда, но, по всей видимости, наиболее характерны были сосуды со слабозакрытым горлом, с прямыми цилиндрическими шейками, округлыми или уплощенными венчиками практически без утолщений-валиков на внутренней стороне. Что касается дна, то оно могло быть как округлым, так и плоским, но в большинстве случаев форма дна не реконструируется. Скорее всего, большая часть поздненеолитической посуды имела все-таки округлое дно, но наличие плоских днищ, орнаментированных гребенчатым штампом, безусловно, сближает керамику этого времени с накольчатой керамикой.

Возможно, в этом проявляется одна из форм взаимодействия между носителями двух культурных традиций. В свою очередь, в посуде, орнаментированной наколами, появляются округлые и даже приостренные днища. Плотность орнаментальных композиций на сосудах позднего неолита, по сравнению с классической хуторской керамикой, невысока. Свободные от орнамента зоны достигают нескольких сантиметров, в то же время некоторые сосуды покрыты орнаментом полностью. Около двадцати пяти процентов венчиков, помимо основного узора, имеют под срезом глубокие овальные ямки, что более характерно для посуды с накольчатым орнаментом.

На посуде некоторых поздненеолитических стоянок встречаются элементы прочерченного орнамента, что указывает на частичное заимствование населением Предуралья неких западносибирских и среднеуральских керамических традиций. Интересно, что и в Западной Сибири, в частности в Сургутском Приобье, в эпоху позднего неолита в керамическом комплексе ряда стоянок появляются характерные для Прикамья черты «гребенчатой» керамики. Так, на стоянке Барсова Гора собран комплекс полуяйцевидных закрытых и открытых относительно тонкостенных сосудов с орнаментом, выполненным гребенчатым штампом в «шагающей» и печатной технике. Вспомогательные элементы узоров выполнены в технике наколов палочкой с овальным концом. Подобная «накольчато-гребенчатая» керамика на памятниках позднего неолита в Пермском Предуралье связывается со слиянием двух этнокультурных традиций в процессе формирования восточного варианта волосовской общности.

Стоит также отметить, что на эту часть протоволосовского ареала определенное влияние в результате хозяйственных, брачных связей и идейно-культурной инфильтрации оказало население Западной Сибири, которое также принимало участие в складывании восточного ареала волосовской общности. Решающую роль в такой этнокультурной интеграции, вероятно, сыграли близкие природно-географические показатели Предуралья и Зауралья.

Двухкомпонентные культуры, сложившиеся при участии носителей накольчатой и гребенчатой орнаментальных традиций на Урале и в Западной Сибири в период позднего неолита — энеолита, отражают «двуэтнический» путь формирования новых этносов с иными, по сравнению с исходными, чертами хозяйственно-бытовых, мировоззренческих и других традиций, лежащих в основе этнокультурной дифференциации этносов. Очевидно, что в этом случае мы имеем дело с инфильтрацией, в основе которой лежит сегментация с мирным пространственно-временным сосуществованием двух разных групп населения на первой стадии процесса формирования этноса, и с последующей взаимоассимиляцией и рождением нового этноса, который нельзя считать автохтонным.

Начало эпохи бронзы в Пермском Предуралье отмечено появлением в Прикамье памятников турбинского типа семнадцатого-пятнадцатого веков до нашей эры. Наряду с алтайским металлом турбинцы использовали и среднеуральскую руду, из которой отливали бронзовые вещи с примесью мышьяка и сурьмы. Из уральских же руд сделаны вещи, отлитые из медно-серебряного сплава — биллона. Однако местные руды турбинцы почти не использовали. Турбинская металлургия послужила для местного населения мощным толчком к прогрессу во всех областях жизни и способствовала переходу местных племен к бронзовой эпохе через два-три столетия после ухода турбинцев из Прикамья.

Едва ли можно отыскать в истории Евразии эпохи бронзы более яркое культурное явление, нежели турбинско-сейминский феномен. Его воздействие на историю Евразии лесной полосы было чрезвычайным: с ним большая часть исследователей связывает кардинальные инновации в металлургии и обработке металлов, военном деле, хозяйстве многих древних племен Европы и Азии. Характер вооружения и военной организации турбинско-сейминских племен был настолько совершенен для середины второго тысячелетия до нашей эры, что они в кратчайший срок сумели преодолеть в своих миграциях многие тысячи километров лесостепей, заболоченной тайги Западной Сибири, перевалить через Уральский хребет и пройти по лесным равнинам Восточной Европы.

Интересен вопрос о происхождении турбинско-сейминских племен. Тальгрен некогда высказывал мысль о фатьяновском происхождении турбинцев, но отказался от этого предположения уже после первых раскопок Турбинского могильника. Городцов совершенно определенно выразил мнение о восточносибирских корнях этих памятников. С тех пор эта точка зрения почти не подвергалась сомнению, спор велся лишь об исходных для Турбино территориях Сибири. На этом фоне странными кажутся утверждения Тавризяна о местной основе памятников сейминско-турбинского типа, в которых ученый отказывается от гипотезы миграции носителей турбинско-сейминского феномена и обнаруживает гипертрофированный автохтонизм. Однако в его рассуждениях имеется и важное рациональное зерно — мысль об особой социально-политической роли турбинцев в военных, торгово-обменных и социальных процессах древних евразийских обществ эпохи бронзы.

Следует отметить, что турбинские некрополи практически не связаны с поселениями постнеолитических племен охотников и рыболовов Пермского Предуралья эпохи бронзы, за которыми закрепилось название гаринской археологической культуры. Точно так же с сейминским кругом памятников на Оке не связаны поселения местной, чирковской археологической культуры. В последнее время большинство авторов относит гаринскую культуру к более раннему, чем турбинские древности, времени. По мнению Кузьминых, гаринские племена были не готовы к восприятию высоких турбинских технологий металлообработки. Турбинцы продемонстрировали в Прикамье не только передовые способы металлургии и металлообработки, но и навыки культурного коневодства, совсем иной уровень социальной организации, новые виды орудий труда и предметов воинского снаряжения, а также средств передвижения и так далее. Однако, проникая вглубь чужеродных территорий, турбинцы были вынуждены в той или иной степени вступать в контакт с аборигенами, что, в конечном счете, способствовало трансляции их культурных навыков на местную этническую основу. Некоторое время спустя достижения сейминско-турбинского населения оказались усвоенными многими древними евразийскими народами, в том числе племенами Прикамья и Поволжья. 

Показательно, что, по мнению лингвиста Напольских, именно от турбинцев в финно-угорские языки уральской языковой семьи попали прототохарские слова-заимствования, обозначающие колесо, лошадь, меч, цветной металл. Влияние турбинского культурного феномена на население региона ощущается вплоть до финала эпохи раннего железа.

В стремительном движении турбинцев через Предуралье можно видеть транзитную миграцию. С точки зрения структурных моделей миграций передвижение турбинцев напоминает модель выброса разовых миграций на дальние расстояния; этот тип миграций именуется «моделью дробовика». Следует также подчеркнуть, что последствия «турбинского дробовика» вполне сопоставимы с последствиями колонизации, так как в итоге в Предуралье произошли серьезные социально-экономические и этнокультурные изменения, сравнимые с хозяйственным освоением пространства.

Последующие периоды в древней истории Предуралья связаны с колебаниями соотношений между субстратом и суперстратом — между местной культурой и культурой, имеющей пришлый характер. Внимательное рассмотрение корпуса археологических источников Предуралья периодов поздней бронзы и железа указывает на многочисленные миграции разного типа и уровня.

Период поздней бронзы в Среднем Предуралье обычно связывают с бытованием ерзовской археологической культуры, которая по мнению Голдиной, является одной из культур финно-пермской культурно-исторической общности бронзового века. «Учитывая, что ядро этой общности составляли ерзовские и луговские группы, а курмантау и буйская являлись ее периферийными образованиями, есть все основания называть эту группу ерзовско-луговской, подразумевая под ней этап развития пермской общности бронзового века». Однако, по расчетам Иванова, значения коэффициентов типологического сходства керамики памятников указанных культур, вычисленные по опубликованным данным, настолько малы, что ни о какой «общности» между ними не может быть и речи.

По нашему мнению, ерзовская культура представляла собой культуру праугорского урало-сибирского типа. Она возникла на основе местных постгаринских племен при активном участии мигрантов из лесного Зауралья племен межовской культуры из Северной Башкирии, которые сыграли видную роль в формировании протоугорской общности Зауралья и Приобья. Возможно, что именно с этими мигрантами связано усиление монголоидных черт в антропологическом составе населения. В четырнадцатом-двенадцатом веках до нашей эры зауральские племена федоровской и черкаскульской культур совершают миграции в южный Приуральский регион, в бассейны рек Ая, Юрюзани, Уфы с выходом на Белую, нижнюю Каму и среднюю Волгу.

В конце бытования ерзовской культуры сильное влияние на ее носителей оказали племена гамаюнской культуры Среднего Урала, что свидетельствует о проникновении в Прикамье еще одной волны протоугорских переселенцев. В конце второго тысячелетия до нашей эры в Пермское Предуралье мигрируют племена протоугорской лебяжской археологической культуры тринадцатого-двенадцатого — восьмого-шестого веков до нашей эры из Припечорья и Восточного Повычегодья. Фрагменты керамики лебяжского типа найдены на ряде памятников северных районов Пермского края. 

Эта керамика представлена широкогорлыми чашами с округлым дном. Стенки посуды украшались гребенчатыми узорами и крестовым орнаментом. Именно на позднелебяжской посуде впервые в орнаментации появляется шнур, который многими исследователями определяется в качестве характерной черты угорской культуры. В качестве примесей к глиняному тесту использовалась дресва и органика. Наиболее южным памятником, на котором имеются находки лебяжской керамики, в Пермском Предуралье является Усть-Лемвинская стоянка под городом Березники.

Возможно, именно миграционные волны из-за Урала в период поздней бронзы стали первопричиной складывания единого праугорского пространства на восточных и западных склонах Среднего и Южного Урала в последующий период железа и открыли угорскую колонизацию Предуралья. Этническая принадлежность большинства указанных культур поздней бронзы в Предуралье определяется обычно как финно-угорская или даже как прапермская. Однако можно считать, что роль протоугорских племен значительно преуменьшена исследователями, и Верхнее Прикамье, возможно, являлось центром формирования угорской части уральских племен, хотя этногенетические построения для периода бронзы весьма гипотетичны и среди археологов и лингвистов нет единого мнения об их возможности.

Ранний железный век в Среднем Предуралье связывают с существованием ананьинской культуры. Территориально памятники, которые так или иначе соотносятся с ананьинской общностью, охватывают почти весь северо-восток Европы. Размеры территории, занимаемой данной общностью, не оставляют сомнения, что она может быть представлена разными локальными типами и культурами. Особенности сложившихся в пределах общности локальных типов, по мнению исследователей, определялись внешними контактами с соседями, миграцией отдельных групп. 

Так, в генезисе ананьино на средней Каме и Белой значительную роль сыграли маклашеевские группы с Нижнего Прикамья; на Вятке, Ветлуге и Верхней Каме — население лебяжской культуры из Северного Приуралья; в Среднем Прикамье — выходцы из Зауралья и так далее. По оценке Маркова, в ананьинской общности на территории Волго-Камья, в частности на территории Предуралья, можно выделять два и более этнокультурных компонента. «Результаты анализа привели меня к убеждению, что эти памятники были оставлены разнокультурными группами населения, которые ранее в силу недостаточной изученности объединялись большинством исследователей в рамках единой ананьинской культуры».

В настоящее время часть авторов использует термин «ананьинская культурно-историческая область». Термин «культурно-историческая область», обоснованный ранее в исследованиях Мерперта и Генинга, в наибольшей степени отражает как единство, так и многообразие ананьинского мира. Исследование Чижевским погребальных памятников предананьинских культур и ананьинской культурно-исторической области дало дополнительные аргументы в пользу гипотезы Маркова о складывании культур ананьинского мира из разных этнокультурных компонентов, связанных своими истоками с различными популяциями позднего бронзового века.

Присоединюсь к оценкам ананьинской культурно-исторической области как надкультурного объединения, включающего несколько отдельных культур, не связанных общностью происхождения. Содержание термина отражает и отсутствие какого-либо этнокультурного единства, и ананьинская культурно-историческая область, таким образом, это разнокультурное и неоднородное в этническом плане образование. Мне уже приходилось высказывать в печати мысль о том, что основным связующим элементом ананьинской культурно-исторической области можно считать экономику, поскольку именно экономика, связанная с участием огромных территорий от Каргополья до Урала в дальнем обмене товаров, вызвала заметный рост импорта на ананьинских территориях, что и послужило причиной создания мнимого этнокультурного единства. Ананьинская культурно-историческая область, следовательно, не только надкультурное, но и надэтническое образование. В силу этого, безусловно, нельзя утверждать, как это делают сторонники финно-пермского автохтонного происхождения, что ананьинская общность — древнепермская, а ананьинские племена составили основу всех пермских народов.

Вероятно, этнокультурное развитие населения Среднего Предуралья в начале эпохи раннего железа может быть восстановлено следующим образом. Раннеананьинская ямочно-шнуровая керамика в Прикамье появляется уже в сложившемся виде, а ее носителями были, скорее всего, протоугорские племена с лебяжской керамикой. Характерной особенностью «классической ананьинской» керамики является богатый сложношнуровой орнамент. Вопрос о ее происхождении и времени появления до сих пор остается актуальным. Некоторые исследователи полагают, что керамика со сложношнуровой орнаментацией появилась с самого начала ананьинской эпохи, то есть с восьмого века до нашей эры. Однако эта дата совершенно не подтверждается археологическими материалами. Большая часть могильников, где встречена подобная керамика, датируется не ранее шестого века до нашей эры. Основной район распространения «классической ананьинской» керамики находится в Пермском Прикамье. Однако вопрос о ее генезисе остается нерешенным. Версия о ее местном распространении весьма неубедительна. Появление этой керамики на Каме следует связывать с приходом сюда северного населения.

Кроме керамики «классического ананьинского» типа, Марков выделяет еще одну группу керамики с гребенчато-шнуровой орнаментацией, которая встречается на памятниках верховьев Камы, в бассейнах рек Вятки и Ветлуги и на приустьевых участках этих рек на Волге и Каме. В качестве истоков формирования этой группы керамики Марков видит керамические комплексы памятников Северного Приуралья, расположенных в бассейнах рек Печоры и Вычегды. Появление такой керамики на Каме и Вятке Марков относит ко времени не ранее шестого века до нашей эры, то есть когда появилась и «классическая ананьинская» керамика. 

В материалах памятников Среднего Предуралья ананьинского времени фиксируются также и следы проникновения сюда праугорского населения из Западной Сибири. Ананьино Среднего Предуралья является, таким образом, результатом активной колонизации этой территории представителями праугорских культур, то есть угорским этнокультурным компонентом ананьинской культурно-исторической области. Ряд исследователей считают, что именно в среднекамском ананьино сложилась шнуро-гребенчатая керамика носителей праугорских языков лесного Урала. Однако, учитывая возможную многокомпонентность ананьино, можно утверждать, что, наряду с этническими прауграми, в составе населения Среднего Предуралья была и какая-то часть прапермян. Именно они составили племена пьяноборского круга после распада ананьинской культурно-исторической области, на территории которой в третьем веке до нашей эры сформировалось две общности — гляденовская и пьяноборская.

Гляденовская культура, возникшая в Среднем Предуралье после распада ананьинской культурно-исторической области, представляла, вероятно, традиционную для Прикамья двухкомпонентную общность, в южной части которой сохранялись праугорские группы, а в северной — преобладали, видимо, прапермские группы населения.

Своеобразием Прикамской части гляденовской общности является наличие особых по своей сакральности культовых мест — костищ, то есть памятников, содержащих в своем культурном слое множество остеологических остатков, следов каких-либо культовых действий и связанных с ними разнообразных конструкций. Ряд авторов видят в них еще и могильники с обрядом трупосожжения.

Гляденовская керамика продолжает, по-видимому, ананьинскую орнаментальную традицию. Удельный вес шнуровой орнаментации в украшении бытовой посуды гляденовских памятников Прикамья значителен. По подсчетам Лепихина, он составляет от двенадцати процентов до шестидесяти шести процентов на разных костищах; гребенчатый же штамп представлен от трех процентов до тридцати трех процентов на разных костищах.

Отличительной чертой Прикамского гляденово является также широкое распространение культовых поделок из меди, бронзы и железа — фигурок зверей, насекомых, птиц, антропоморфных и вотивных изображений. Несколько тысяч таких поделок собрано на костищах. Окрестности Гляденовского костища, а возможно и одна из его площадок, использовались как главное угорское святилище Урала практически вплоть до нового времени. Еще в конце шестнадцатого столетия в устье реки Мулянки на окраине современной Перми существовала огромная священная ель. Здесь собирались для жертвоприношений остяки с рек Печоры, Сылвы, Обвы, Тулвы, приезжал остяцкий князь Амбал, вогульский Бебяк со своими соплеменниками. Как повествуют жития святых, дерево было срублено преподобным Трифоном Вятским. «На ели висело много предметов, которые язычники приносили в жертву своим богам, — золото, серебро, шелк, полотенца и шкуры зверей. Святой сжег все приношения вместе с деревом».

Поляков выделяет три локальных варианта гляденовской культуры в Прикамье — осинский, пермский и верхнекамский; по мнению Генинга, осинский вариант — это самостоятельная осинская культура, имеющая ряд отличий от гляденовской; с точки зрения Голдиной, осинская культура также не относится к гляденовской, а составляет самостоятельный красноярский вариант пьяноборской финно-пермской общности. Таким образом, гляденовская культура в Прикамье представляет собой двухкомпонентное этнокультурное образование.

Гляденовская культура Европейского Северо-Востока имеет ряд отличий от Прикамской. Здесь нет городищ, костеносных святилищ, нет свидетельств занятий скотоводством и земледелием, погребальный обряд представлен исключительно трупосожжением, практически отсутствует собственная культовая пластика, представлены вещи пьяноборских типов, керамика имеет ряд отличий в составе теста, больше плоскодонных сосудов, меньше шнуровых орнаментов. Интересно, что и эти гляденовские памятники, по мнению Васкула, четко делятся на две культуры — на Вычегде и на Печоре и Мезени — составляющие гляденовскую общность Европейского Северо-Востока. Пиджская культура испытала влияние культур Западной Сибири. Таким образом, и здесь мы имеем характерную для урало-сибирских обществ выраженную дуальную организацию, составленную между субстратом и суперстратом. 

Этническая принадлежность гляденовской общности Европейского Северо-Востока большинством авторов определяется как финно-пермская. Так, Голдина видит в ней предков коми; Халиков и вслед за ним лингвист Белых, подвергнув критике все известные гипотезы о «пермской прародине», предложили рассматривать в качестве таковой территорию камских гляденовских племен, а саму эту археологическую культуру — как еще не разделившуюся прапермскую языковую общность отдаленных предков всех пермских финнов. Безусловно, это более продуктивная концепция, нежели представление в качестве прапермской общности ананьинской культуры. Однако следует подчеркнуть, что более обоснованно считать прапермской лишь гляденовскую общность Европейского Северо-Востока. По нашему мнению, можно рассматривать гляденовские памятники Прикамья как смешанные праугорско-прафинские, а памятники гляденовского типа Европейского Северо-Востока — как в основном прапермские. Такой подход может объяснить смешанность и субстратность населения как Европейского Северо-Востока, так и Пермского Предуралья в последующий период раннего средневековья.

Период раннего средневековья в Среднем Предуралье ознаменовался несколькими волнами угорских миграций. 

Так, в конце четвертого века в Пермское Предуралье по степным и лесостепным рукавам Среднего Урала проникает волна переселенцев из-за Урала. Это население с курганным обрядом погребения, появившееся в Кунгурской лесостепи, видимо, относилось к праугорскому населению саргатской культуры лесостепного Зауралья. По мнению Коряковой, саргатская археологическая культура в четвертом веке до нашей эры — четвертом веке нашей эры концентрируется в лесостепях Западной Сибири — в Прииртышье и Притоболье. Перейдя под давлением гуннов Уральский хребет по Сылвенско-Чусовскому проходу, угры-саргатцы первоначально проникли в северную часть Среднего Прикамья. 

Связанные с ними курганные могильники конца четвертого-пятого веков концентрируются в среднем и нижнем течении реки Сылва и в бассейне реки Шаквы, в бассейне реки Мулянки на Камском левобережье в районе современного города Пермь и на правом берегу Камы севернее Перми. Переселенцы были лесостепным коневодческим населением. В погребениях найдены бронзовые подвески-коньки; в мужских захоронениях собраны остатки наборных уздечек; кости лошади обнаружены в погребениях, в курганных насыпях и канавках, окружавших курганы. Эти материалы указывают на культ коня, развитый у переселенцев. Недаром, по мнению Голубевой, распространение биконьковых подвесок отражает проникновение в Прикамье угорского компонента в харинское время.

Поздние саргатцы после переселения в Предуралье вступили в конфликт с местным постгляденовским населением и сармато-караабзскими переселенцами, оставившими могильники типа Мокинского. О напряженном характере их взаимоотношений свидетельствуют погребения мужчин, убитых стрелами. Однако потребность в женах и постепенный переход к оседлости заставили пришельцев искать пути мирного сосуществования. Так, в бассейне Сылвы начинает формироваться угорское население, оставившее памятники неволинской археологической культуры шестого — середины девятого веков.

В середине пятого века по сылвенско-чусовскому коридору в Пермское Предуралье прибывает еще одна волна угров-переселенцев. Этот массив мигрантов и часть ассимилирующегося населения севера Среднего Прикамья совершают еще более дальнюю миграцию, осваивая в основном лесные районы, в которых, однако, были участки лесостепного типа. Так возникли две группы населения харинской культуры, оставившие курганные могильники на севере современного Коми-Пермяцкого округа — на притоках реки Косы и собственно на Каме. По мнению Голдиной, движение могло осуществляться не по лесостепным рукавам и останцам, а по берегам Камы. Генинг считал носителей этой культуры тюркизированными уграми; Голдина называла прародиной носителей харинской культуры угорскую Западную Сибирь; Казаков и автор статьи относят «харинцев» к уральским уграм; Поляков и вслед за ним Мельничук, отрицая миграцию, считают их поздними «гляденовцами», то есть финно-пермяками.

В конце пятого — начале шестого веков харинское население, продолжая миграцию, проникает в верховья Камы, на Чепцу и на берега Выми, Нившеры и Сысолы территории Республики Коми. Расселение носителей харинской культуры привело к формированию трех археологических культур — в пятом-шестом веках поломской, в шестом-седьмом веках ломоватовской и ванвиздинской. Еще одна часть угров из Зауралья в конце шестого века расселилась в бассейне среднего и нижнего течения реки Белой, составив кушнаренковскую культуру.

Таким образом, в пятом-седьмом веках завершился процесс заселения уграми Сибири и Зауралья пространств Среднего Урала от Приобья до Прикамья, начавшийся еще в конце бронзового века и состоявший из последовательных, разных по интенсивности волн. На расселение в пятом-восьмом веках в Предуралье и в Зауралье близкородственных групп указывает культурная близость, например, макушинских памятников бассейна Туры и Исети и харинских памятников Прикамья, на что неоднократно обращали внимание исследователи. С пятого-седьмого веков начинается период хозяйственного освоения территорий Предуралья уграми — период относительной стабильности этнокультурного состава населения, сопровождавшийся подъемом экономики, социальным прогрессом, расцветом многих сторон бытовой и религиозной жизни угров, живущих в лесной угорской ойкумене Среднего Урала, занявший пятьсот-шестьсот лет.

Активная фаза колонизации завершилась рядом внутренних миграций. Сравнивая облик и компоненты материальной культуры «неволинцев» и «караякуповцев», особенно таких элементов, как убранство костюма, женские украшения, вооружение и конское снаряжение, мы убеждаемся в их родственности и в высокой степени их этнической и этнокультурной близости. Этнографические различия определялись разными условиями и возможностями ведения определенного типа хозяйства. Ломоватовская и поломская культуры также характеризуются весьма сходными чертами. По форме, тесту и технике орнаментации поломская чашевидная с округлым дном посуда обнаруживает значительное сходство с ломоватовской. На раннебулгарском Танкеевском могильнике в ряде случаев в одном погребении помещались одновременно поломский и ломоватовский сосуды — свидетельство близости «ломоватовцев» и «поломцев» на уровне фундаментальных идеологических представлений. Наиболее сходными являются общие для этих культур сосуды, украшенные оттисками в виде ряда «подковок», располагавшихся ниже пояса шнуровых оттисков, а неорнаментированные сосуды вообще неотличимы.

Облик материальной и духовной культуры «поломско-ломоватовских» племен имеет много сходных черт и весьма близок культуре «неволинско-кушнаренковско-караякуповских» племен. Например, широко использовались такие элементы костюма, как накосники в виде арочных и биконьковых шумящих подвесок и пояса, одинаково распространенные как в мужском, так и в женском костюме; встречаются также одинаковые типы браслетов, височных подвесок; наблюдается такой элемент, как декоративные ножны в женском костюме; обнаружены разнообразные украшения «салтовского типа», культовые поделки «урало-сибирского звериного стиля», металлические лицевые погребальные покрытия, «комплекс коня» в погребениях и прочее.

В этих древностях существенное место занимают наборные пояса разных типов, как привозные, так и местного производства. Наиболее известным и широко распространившимся за пределы Предуралья местным типом пояса был пояс «неволинского типа» с ж-образными бляшками, оригинальными кожаными привесками, украшенными накладками-тройчатками. Замкнутую типологическую связь обнаруживают могильники кушнаренковские, караякуповские и угорские, еще одну замкнутую группу образуют ломоватовские, поломские и неволинские могильники Предуралья. Интересно, что обе эти группы демонстрируют тесную связь между собой через могильники древних венгров, на что указывают высокие коэффициенты типологического сходства. На наш взгляд, это однозначно свидетельствует об угорской принадлежности носителей указанных археологических культур.

Различия между угорскими культурами Предуралья имели место, но они носили локальный этнографический характер, во многом обусловленный контактами с окружающим населением, в том числе с финно-пермским. К примеру, наиболее существенным отличием поломских традиций от остальных угорских культур Предуралья и от мадьярских традиций является отсутствие погребальных лицевых покрытий из металла.

Во второй трети девятого века носители неволинской, ломоватовской и поломской культур частично переселяются на Волгу к болгарам, участвуя здесь в формировании этноса и культуры волжских болгар. Это переселение было настолько массовым, что в будущей центральной части Волжской Болгарии угорское население какое-то время преобладало. В конце девятого века многие из перечисленных выше элементов культуры, характерных для угров Предуралья, мадьяры привнесли в культуру Паннонии. Вероятно, вместе с мадьярами на запад мигрируют и представители караякуповской, неволинской и ломоватовско-поломской культур, составив с древними венграми части древнемадьярского союза племен эпохи «обретения венграми Родины».

В одиннадцатом-тринадцатом веках угры Среднего Предуралья под давлением все возрастающей финской миграции постепенно покидают свою родину. Часть угорского предуральского населения активно мигрирует в пределы Волжской Болгарии. Часть предуральских угров была вытеснена древними коми за Урал, а также шедшим в одном потоке с ними славяно-западно-балтийско-финским населением. Но это было начало уже новой колонизации Урала — русской. 

Современные финно-пермские и угорские народы Урала, таким образом, являются продуктом двух крупных многовековых колонизаций, множества миграционных волн, взаимодействия с тюркскими, иранскими, славянскими группами в разные периоды истории. Эти «дети колонизации» не могут считаться автохтонами Урала, хотя и являются его коренным, аборигенным для русских и тюрок населением.