О предназначении некоторых видов предметов художественной металлической пластики в жизни народов Прикамья

О предназначении некоторых видов предметов художественной металлической пластики в жизни народов Прикамья первого тысячелетия до нашей эры – первого тысячелетия нашей эры

Хаярова, Голдобин

Аннотация. Основной целью работы является включение дополнительных источников информации для раскрытия семантики ПЗС. Приведен пример исследования по объяснению семиотики некоторых видов ПЗС с использованием предложенной методологии. Представлена аргументация изучения культового литья посредством соотнесения с аналогами окружающих Прикамье территорий, что расширило пространство изучения.

Предлагается комплексный междисциплинарный подход, предполагающий применение результатов изучения традиций и мировоззрения прикамского населения и соседних к нему территорий. Исследование основано на данных обрядовых практик, отраженных в археологических и этнографических материалах, интегрированных с лингвистикой и фольклорными сведениями.

Задействование современных лингвистических данных нескольких финно-угорских народов, удмуртского, коми-зырянского, коми-пермяцкого, хантыйского и мансийского, продемонстрировало значительное совпадение в аспекте общих мировоззренческих понятий. Языковое различие компенсировано межъязыковыми омонимами, что также отражено в различном зооморфизме культового литья.

Представлено схождение элементов погребальной обрядности народов Предуралья и Западной Сибири. Двухкомпонентный зооморфизм души в родственных этносах объясняется фратриальностью.

Результат сопоставления также указывает на наличие общей культурной составляющей, что обусловливает близкое взаимодействие этносов на протяжении длительного времени.

Лбова приравнивает историю развития культуры к истории «выражения духовных способностей», отраженной «в материальных предметах». Как правило, первобытный религиозный культ тотемов преобразовывался в культы местных антропоморфных божеств, в которых присутствовала вторая зооморфная сущность. То есть на какой-то ступени развития социума проявляются значительные отличия в мировосприятии растений и животных. В связи с этим смыслы, вкладываемые в материальные предметы, в каждой культуре приобретали оригинальные черты, выделяя ее среди других.

В традиционных культурах вещь имеет символическое, сакральное значение. Изучение символизма современными исследователями затруднено при отсутствии письменных источников.

Раскрытие семантики «культового искусства Прикамья», по периоду его бытования нет письменных источников, Смирнов предложил осуществлять посредством «реконструкции отвлеченных представлений… идеологии населения Прикамья… почти за тысячелетний период». Лбова убеждена в продуктивности предложенного синтеза археологических и этнографических знаний – системном подходе, «предполагающем изучение социокультурного явления, объекта, как системы».

Однако такой междисциплинарный синтез предполагается результативным при условии реконструкции «мировоззренческих, осмысленных и неосмысленных, универсалий на основе выявления закономерностей в его функционировании и структурировании вещного мира».

Необходимо сопоставить археологические предметы, которыми пользовался когда-то живой мыслящий и верящий в их некие возможности человек несколько веков или тысячелетий назад, с преобразованными аналогами, находящимися в использовании на данный момент, то есть у дисциплин – этнографии и археологии – разные методологии изучения. Таким образом, история пользования вещью и ее функционал раскрываются посредством объяснения соответствующего ей зафиксированного обряда, что подразумевает задействование других смежных дисциплин, также структурного подхода с двумя видами классификаций: «диахроническими и синхроническими». Соотнесение заключений, сделанных при «изучении семантики… в этнографии, археологии и фольклористике, может быть особенно эффективным».

Междисциплинарное исследование будет более эффективно при изучении обрядовых практик, связанных с погребением, также с последующим уходом за умершими предками, что предполагает знание «архаичного концепта о мироздании, где вера в тотемических предков олицетворяла собой связь родовой общины с территорией». Также исполнение погребального обряда запрашивает применение всего спектра представлений о мире, что сопоставимо «с высшим, мировоззренческим уровнем ментальности».

Во втором тысячелетии до нашей эры волосовско-турбинская этнокультурная общность определила территории, на которых укоренилось пермское население. На них «от Прикамья до Карелии и Белого моря на основе волго-камского неолита сформировалась» и выявляется древнепермская топонимия. Несколько позже здесь выделяются этнокультурные группы.

В эпоху ананьинской культуры, являвшейся союзом группы родственных племен, «каждый поселок, по-видимому, принадлежал отдельному роду, а расположенные поблизости от городищ и селищ могильники являлись родовыми кладбищами». Также функционировали главные святилища, на которых проходили общие обряды для всех родов, Гляденовское костище. Описываемые процессы этногенеза предполагают изменения в лингвистике, что влечет возможную трансформацию наименований местности.

Самые важные топонимы не изменяются. Утрата топонима предполагает уход населения с данной территории, либо происходит идеологическая замена наименований завоевателями, обусловленная значительной сменой мировоззрения и разговорного языка. На основании этого Оятева предлагает для семантической дешифровки образов привлечение этнографии, фольклористики и лингвистики.

Поскольку «многие поселения и могильники, возникнув в ломоватовской культуре, сохраняя древние гляденовские традиции, использовались тем же населением до конца родановской культуры, до пятнадцатого века, что говорит о сохранении древнего этнического ядра в сложении коми-пермяков и незначительной примеси смешанного тюрко-угорского населения», то к приходу русских значительная часть топонимики должна была либо сохраниться в первозданном состоянии, либо измениться в виде прямого перевода значений.

Оборин указывает, что «большая часть рек Среднего Урала до прихода русских была освоена местным населением, давшим им свои названия. В шестнадцатом – семнадцатом веках нерусские названия рек составляли четыре пятых всех названий в Чердынском уезде, округе Ново-Никольской, Осинской, слободы и в Верхотурском уезде, две трети – в вотчинах Строгановых и лишь в Соликамском уезде».

Таким образом, топонимы Прикамья были переведены на языки автохтонного населения к тринадцатому – четырнадцатому векам. К шестнадцатому – семнадцатому векам третья и пятая часть топонимов соответственно, в зависимости от территории, была заменена русскими наименованиями. При такой тенденции к девятнадцатому веку с автохтонными топонимами, вероятно, оставались крупные реки, «русские названия давались преимущественно небольшим речкам и значительной части озер», либо речки труднопроходимых малозаселенных территорий.

Население Прикамья железного века взаимодействовало с жителями Южного Урала и Сибири: «…нуждавшиеся в металле ананьинские земледельцы, а также и скотоводы гороховской культуры приходили со своими товарами на иткульскую территорию». Контакты обусловливали обмен технологиями, компонентами культуры, мировоззрением. Смирнов предполагает, что культовое литье на новых территориях «адаптировалось»: «…заимствовалась лишь чужая техника, а потребности коренились в народной душе».

Балакин указывает, что элементы обрядности у племен могли различаться: «Урало-сибирское культовое литье – явление достаточно вариативное как во времени, так и в пространстве. Можно предполагать, что в основе его лежит несколько ритуальных архетипов». Таким образом, разные типы ПЗС могли иметь отличное друг от друга функциональное назначение.

Так как картографирование – это применение синхронного метода в археологии при условии использования материалов определенной датировки, можно условно отследить частоту встречаемости на определенной местности того или иного вида ПЗС.

Задача по расположению мест нахождения всех артефактов на карте сложна, так как превалирующее большинство предметов в Прикамье находились либо в составе кладов, часто только с примерным описанием местности, либо в виде случайных находок, в девятнадцатом веке крестьянами, что затрудняет датирование, также отсутствует контекст.

Перечень мест нахождения части предметов ПЗС разных подтипов также предоставляет возможность представить их географию. Например, вид «человеколоси» найдены: «пятнадцать – Пермский край, два – Республика Коми». Указываются подтипы, относящиеся территориально к междуречью Ухты и Печоры, к Свердловской области, также имеются предметы, найденные на «Хэйбидя-Пэдарском жертвенном месте на реке Море-Ю», Ненецкий автономный округ. Подтип орнитоморфный, «крылатый», человеколось является не единственным синтезом образов звериного стиля с лосями. Недалеко от удмуртского села Балезино обнаружена птица с лосиной мордой – «утка-лось».

Большинство предметов ПЗС, в отличие от территории современной Республики Коми, в Прикамье найдены отдельно от могильников, например клады. Важно определить, что относить к ПЗС. Поскольку рассматривается не только Прикамье, исследователями этой территории принято только плакетки квалифицировать как ПЗС, то к культовому литью причисляются и зооморфные украшения, пронизки, подвески и так далее.

При расширении географии исследования следует принять условия причисления предметов к культовому зооморфному литью, звериному стилю, и соседних с Прикамьем территорий. Также схожесть сюжетов, стилей, аналогичная многокомпонентность погребальной обрядности свидетельствуют об устойчивости древнего мировоззрения, а также о наличии общего культурного базового компонента и его носителей на территориях Зауралья и Приуралья.

Известно, что угорские народы Сибири по большей части сохранили языческие верования и мировоззрение, тем самым являясь феноменом для этнографов девятнадцатого – двадцатого веков. У хантов «Лось связан с Верхним миром, небом, солнцем; не случайно Полярная звезда носит название Нёх – Лось». По мифу, его создал владыка нижнего мира: «Им были созданы хищные звери и птицы, все рыбы, а также лось, олень и заяц, но впоследствии Ен видоизменил… животных… стали считаться его творениями».

По представлениям коми и удмуртов, у человека два вида души, что соотносится с воззрениями обских угров. Расхождение в количестве одного из типов душ. Душа «лылы», у коми и удмуртов «лол», «лул», у угорских женщин представлена в четном количестве, четыре или шесть, у мужчин – в нечетном, пять или семь. Эта душа имела орнитоморфный облик, трактовалась как «дух, дыхание, жизнь», общепермское «lol» равно допермскому «lewle» – «дыхание». Улетала на юг, юго-запад, «дорогой птиц» по Млечному Пути.

Важно, что по звучанию реинкарнирующая душа-птица «лол» и «лола», с коми «лось», совпадают, также схожи «лось» на удмуртском, «койык» – лось, лосиный, и комар на хантыйском, «кайни». Это насекомое у хантов имеет сакральное значение, поскольку «душа – основная носительница жизни – представляется в виде комара – кайоных… Если умерший был грешен, то его душа-комар навсегда остается с ним». Вид насекомого или птицы определялся, возможно, территорией и родом, поэтому душа «представляется то как человек, то как птица, а у восточных хантов иногда и как комар. Эта душа выглядит совершенно как насекомое. Порода птицы… различна: трясогузка, синица, ласточка, сорока, кукушка, куличок, глухарка и какая-то неизвестная никому птица».

У ненцев есть предание о том, что герой соболиного рода со священного озера Нумто стал духом-хранителем, покровителем этой группы «считается Касум ими, дух реки Казым, один из ее обликов – соболь… Герои превращаются в летающих гусей, то есть становятся духами-покровителями в образе птиц». Таким образом, «соболь» приобрел гусиную ипостась, вероятно, после смерти.

Верхний мир представляли птицы и лоси. Что обусловливает их расположение на плакетках над головой человека или животного либо в области грудной клетки, так как данный вид души размещается в голове и груди.

Интересно, что «лов», «лол», с коми также в одном из значений «голова».

Важно то, как воспринимали реинкарнацию уральские и зауральские этносы, то есть раскрыть этимологию слова: «У северных хантов понятие „реинкарнировать“ обозначают словом „l’aksati“, происходит от слова „l’akti“ – „лепить“, „шлепнуть“, прилепить, на среднеобском хантыйском „t’aksyttaи“ – „приклеиться“, как и на северомансийском „l’aҳtҳati“. У обских и сосьвинских манси это возвратный вид от глагола „laҳti“ – „схватить“, то есть „вцепиться“, „схватиться за что-нибудь“».

На коми-зырянском языке «Лов, лол, вов – душа; вовъыны, ловзьыны – ожить; воскреснуть, привиться, прижиться».

Таким образом, реинкарнирующая душа в образе лося или птицы «приклеивалась», «прилеплялась» к затылочной области носителя или к груди.

Происхождение слова у сургутских хантов обеспечивает понимание совпадения в звучаниях терминов: «У сургутских хантов, относящихся к восточной диалектно-этнографической группе, данный феномен обозначают словом „нäмсинтəп“, что переводится как „передача имени, передача названия“». Передавались смыслы, звучание слова, животные при этом менялись в зависимости от языка или диалекта. Такие слова в лингвистике называются международными, межъязыковыми омонимами.

Комар, как и любой другой вид насекомого, принадлежал к нижнему миру. По мифу, их создал Куль-отыр.

Дифференциация обликов душ является одним из показателей фратриальной структуры социума, как у «хантов и манси: пришлые и местные, но родственные по языку этносы… послужили друг для друга экзогамным брачным классом и позднее постепенно превратились во фратрии, называющие себя Пор и Мось».

Двухкомпонентность представлений об уходе в загробный мир и о реинкарнации выражалась в том, что души представителей одной из фратрий летели на юг по Млечному Пути, а души второй плыли на север по реке мертвых. Что соответственно отражалось в проведении погребального обряда: «у нижне- и среднесосьвинских манси – погребения ногами на север, а у верхнесосьвинских – ногами на юг».

Матвеев трактует «лол» – «душа», транслирует вариант Кривощёковой-Гантман, которая объясняла «лола» как «лось». Слова отражаются в сохранившейся топонимии: наименование реки Лолым «происходит от „лол“ – „душа“, „ым“ – устье реки, то есть души, живущие у устья реки». Одноименное городище первого тысячелетия нашей эры находится в восемнадцати километрах от устья реки Лолым.

У удмуртов соответствующая душа звучит как «лул». Недалеко от Балезинского могильника, где была обнаружена «утка-лось», протекает река Лулым, на ее берегу находилась одноименная деревня. В этимологиях наименований Лолым и Лулым нет схождения по слову «лось», так как на языках коми и коми-пермяцком «йöра» и «лола» – «лось» – относят только к общекоми.

В удмуртских преданиях шестиногий, иногда восьминогий, лось Койык соединял миры мертвых и живых. Также «Юра», коми «йöра» – «лось», «Юра» с удмуртского – «голова», – «исчезнувшая воршудно-родовая группа удмуртов. В районе Нижние Юри и Средние Юри», где «воршуд – род, поколение, относящееся исключительно к лицам женского пола».

Известно, что «некоторые родовые имена удмуртов восходят к именам животных, очевидно, тотемов… В эпоху патриархального строя… культ воршуда слился с культом умерших предков, и воршуд получил человекообразную форму; появились… идолы». То есть воршудная группа «йöра» удмуртов была создана до отделения удмуртов в качестве этноса от предков коми-зырян и коми-пермяков, так как наименование лося у нее прапермское.

Грибова предлагает подвергать комплексному анализу в первую очередь наиболее сложносочиненные образы ПЗС, рассматривая их в формате целостного системного явления. При таком подходе возможна утрата важных элементов мировоззрения, которые могут быть отражены в смежных дисциплинах.

По этой причине прежде всего рассмотрены относительно простые «базовые» образы ПЗС, поскольку они не подают двусмысленную информацию при соотнесении с фольклорными, лингвистическими и географическими данными.

Результат исследования – это вариант трактования вероятных воззрений, побудивших к созданию некоторых видов ПЗС. Методы исследования и алгоритм их использования могут быть иными при изучении разных типов ПЗС.