Аннотация: В статье рассматриваются три спорные пермские этимологии, а именно: коми местоимения третьего лица множественного числа naja, диалектные n'ida, ni̮da «они» и форма генитива местоимений первого и второго лица множественного числа mijan «наш», tijan «ваш». По мнению автора, они являются результатом контактного развития коми языка с прадиалектами прибалтийско-финских языков.
Контактное развитие прибалтийско-финских и пермских языков до сих пор не получило должного системного освещения, хотя изучение этого вопроса имеет давнюю историю. Наиболее последовательно изучена контактная лексика поздних коми-карело-вепсских связей, однако прибалтийско-финско-пермские контакты не исчерпываются этими взаимоотношениями. Данные археологии и топонимики, свидетельствующие о сложных процессах этно- и лингвогенеза финно-угоров на северных территориях, позволяют предполагать более древние и существенные результаты языкового взаимодействия, нежели простые заимствования, поддающиеся этимологизации средствами современных языков.
Наиболее последовательно эта мысль прослеживается в работах Хаузенберг, которая в результате исследования контактной лексики прибалтийско-финских и пермских языков с учетом данных археологии и топонимики пришла к очень значимым для реконструкции этих контактов выводам. Она подвергла критическому анализу общепринятое положение о том, что наиболее ранними контактами коми с прибалтийско-финскими племенами были контакты с так называемой заволоцкой чудью, которая состояла в основном из племен вепсов и отчасти карел. По этой версии встреча вепсско-карельских племен с коми произошла в десятом-одиннадцатом веках, когда они проникли в Северо-Восточную Европу, а коми начали заселять бассейны Вычегды, Выми, Сысолы, Лузы и Мезени. Однако археологические данные свидетельствуют о том, что предки пермских народов заселяли обширные просторы северной тайги еще в первом тысячелетии до нашей эры. Этот регион не был един в языковом отношении, поскольку расселение в прошлом происходило многими этническими группами финно-угоров, языковые различия которых не препятствовали общению, а сходный образ жизни способствовал смешению и ассимиляции близкими по языку племенами.
По мнению Хаузенберг, предки коми в прошлом имели рассеянное расселение в континууме родственных финно-угорских языков и диалектов, о чем свидетельствует анализ контактной лексики, в которой обнаруживаются разные по времени слои. Региональные слова также не всегда могут быть определены как карело-вепсские, причем в северо-западных и юго-западных диалектах они могут иметь разное происхождение. Даже в одном удорском диалекте слова, имеющие отношение к прибалтийско-финским языкам, указывают на различные источники.
С другой стороны, «прибалтийско-финские и пермские диалекты связывают инновации, которые нельзя отнести к традиционно толкуемым инновациям прибалтийско-финско-пермского периода», скорее они говорят о существовании в прошлом этноязыкового континуума. Об этом же свидетельствуют данные топонимики, в частности, тот факт, что широко распространенный в топонимии Севера этноним чудь, закрепившийся за всем дорусским населением, не может быть соотнесен с каким-либо ныне существующим народом. Как отмечает Матвеев, «некоторые из предшествующих русским племен отличали себя от чуди», и «средневековое русское население Севера различало чудь и лопь, чудь и карел и тому подобное», таким образом, заволоцкой чудью могли быть какие-то переходные племена, объединяющие носителей западных и восточных родственных языков. «К нашему времени континуум прервался, и некоторые древние племена вымерли, а потому трудно определить происхождение и развитие давних инноваций. Следы бывших контактов могут сохраняться в диалектах, в частности, и в южно-эстонских говорах».
К сожалению, имеющиеся на данный момент лингвистические материал не позволяет реконструировать историческую ситуацию в полном объеме, однако уже имеющиеся факты доказывают правомерность приведенных взглядов и дают простор для дальнейших исследований в этом направлении.
Свидетельства контактно-конвергентного развития прибалтийско-финских и коми языков пока не носят системного характера, однако они обладают доказательной силой, поскольку касаются глубинных структур языка и не могут быть объяснены поздним заимствованием. К таковым относятся: первое — поразительная близость m-овых отглагольных имен коми языка к прибалтийско-финским инфинитивам; второе — функционально-семантическая близость коми падежей, например, аблатива, элатива и датива, к прибалтийско-финским и мордовским падежам, в отличие от удмуртских, которые почти тождественны с марийскими; третье — наличие n-ового финно-пермского местоимения в коми языке и отсутствие его в удмуртском; четвертое — появление s-ового форманта в глаголах третьего лица, которое проблематично объяснить «как в южно-эстонских, так и в коми диалектах»; пятое — порядок слов коми языка, который часто объясняется русским влиянием, возможно, «сохранил или приобрел прибалтийско-финские черты»; шестое — согласование препозитивного прилагательного в удорском диалекте коми-зырянского языка является результатом западного влияния.
Первое. Среди приведенных фактов наиболее известным и убедительным свидетельством контактного развития коми языка с прадиалектами родственных языков является n-овая указательная основа, сохранившаяся в некоторых северо-западных диалектах коми-зырянского и в коми-пермяцком языке, например ижемское ena «вот эти» – eni̮ «вон те». Она считается инновацией финно-пермского периода, поскольку представлена в прибалтийско-финских, волжских и коми языках. Однако только в коми, марийском и южной группе прибалтийско-финских языков n-овая основа обособилась как личное местоимение третьего лица множественного числа, эстонское n(em)ad, водское nämä(D), ливское ne; марийское nuno, ninщ; коми naja, naje̮ «они», что по всей вероятности является результатом конвергентного развития протодиалектов этих языков. Можно предположить, что в коми языке n-овая основа в качестве личного местоимения выделилась из финно-пермской оппозиции указательных местоимений *t- – *n- в контакте с южно-прибалтийскими и/или марийскими соответствиями, а затем была соотнесена с s-овым указательным местоимением, функционировавшим также в качестве местоимения третьего лица единственного числа.
Указательные местоимения современных пермских языков существенно различаются, сравните удмуртское ta / taos в противопоставлении коми taja, taje̮ / tajajas, taje̮jas «этот, эта, это» / «эти»; удмуртское so «тот, та, то; он, она»/ soos «те; они» в противопоставлении коми sija, sije̮ «тот, та, то; он, она»/ sijajas, sije̮jas «те» / naja, naje̮, nija «они». Основные расхождения сводятся к тому, что первое — в коми языке в качестве указательного и личного местоимения третьего лица множественного числа выступает n-овая основа, отсутствующая в удмуртском и второе — указательные и указательно-личные местоимения в коми языке облигаторно суффигированы, тогда как удмуртские местоимения суффиксов не имеют. Различительным признаком является также относительная стабильность удмуртских местоимений по сравнению с обилием вариативных форм в коми диалектах, здесь приведены только основные.
Сам факт образования числовых форм от разных основ указательных местоимений свидетельствует об относительно самостоятельном развитии пермских протодиалектов в континууме родственных языков. Не менее показательно также формирование на базе n-овой указательной основы личного местоимения третьего лица, которое, несомненно, проходило в контактной зоне коми и прибалтийско-финских праязыков.
=== Generation 2 ===
Системное исследование пермских демонстративов привело нас к убеждению, что толчком к инновациям стало использование n-ового указательного местоимения в качестве местоимения третьего лица множественного числа. Как известно, n-овая основа не имела выраженного плюрального значения и требовала дополнительной маркировки. В тех языках, где она получила распространение, значение множественности было подчеркнуто, а именно: в прибалтийско-финских языках в качестве маркера выступил стандартный суффикс множественного числа -t (-d), в волжских языках произошло удвоение основы. В коми местоимениях мы также имеем некий элемент -ja, -jä, происхождение которого до сих пор не получило обстоятельного объяснения. Обычно его считают эмфатической частицей, роль которой сводится к «усилению выразительности». По нашему мнению, для формирования коми местоимений был также использован маркер плюральности, в качестве которого мог выступить финно-пермский суффикс совместной множественности -*ja, -*jä. В удмуртском языке следов такого суффикса не обнаружено, хотя некоторые исследователи реконструируют «в пермских языках древнейшей поры» несколько форм множественного числа, среди них и собирательное множественное число на -a/-ja. Видимо, он функционировал в контактной зоне коми и прибалтийско-финских языков и был использован коми языком для усиления значения множественности n-овой основы. В прибалтийско-финских языках суффикс -*ja, -*jä представлен, в основном, в разряде личных местоимений, сравните эстонское meie «мы» / teie «вы» менее *meijä / *teijä; финское meijä «наша усадьба» / teijä «ваша усадьба» и другие, что отчасти объясняет тот факт, что местоимение naja, naje̮, nija «они» является по существу личным, тогда как местоимение единственного числа sija, sije̮ «тот, та, то; он, она» – общеуказательным, а удмуртские so «тот, он» – soos «те, они» имеют собственно указательное значение. Таким образом, благодаря формированию местоимения третьего лица множественного числа становление личных местоимений в коми языке продвинулось дальше, нежели в удмуртском. Как справедливо отмечает Бартенс, во множественном числе коми язык различает личные и указательные местоимения: числовая оппозиция s- ~ n- имеется только у личных местоимений. По аналогии взаимосвязанных форм суффикс -ja был перенесен в номинатив местоимения единственного числа, которое до сих пор является указательным, а затем и в другие указательные местоимения: naja «они» → sija «тот, он» → taja «этот» → etaja «вот этот» и так далее.
Второе. Суффикс коллективной множественности -*ja, -*jä, функционировавший в системе личных местоимений коми и прибалтийско-финских прадиалектов, по нашему мнению, принял участие также в формировании коми генитива mijan/tijan «наш»/ «ваш», который лег в основу падежной парадигмы множественного числа.
Происхождение генитива местоимений первого и второго лица множественного числа «представляет одну из наиболее трудных проблем исторической морфологии пермских языков». В коми и удмуртском языках эти формы существенно различаются: коми mijan / tijan, удмуртское mil'am / til'ad «наш»/«ваш», что не позволяет реконструировать общепермский архетип, несмотря на общность номинатива коми mi / ti, удмуртское mi / ti «мы»/ «вы». Многочисленные попытки объяснить эти расхождения в близкородственных языках не увенчались успехом: ни одна из выдвинутых гипотез не получила абсолютного признания. По наиболее распространенной версии в коми форме выделяются финно-пермский суффикс -ja и некий суффиксальный элемент -n. Последний сравнивают с финно-угорским локативом, иногда с суффиксом множественности или уральским указательным местоимением *n и другими. В удмуртской форме также выделяются два элемента: *-l' и *-am/*-ad. Первый генетически связывается с суффиксом l-овых падежей или неким словообразовательным формантом, последние возводятся к лично-притяжательным суффиксам первого лица единственного числа и второго лица единственного числа. В некоторых случаях различие в основах коми mij- / tij- и удмуртское mil'- / til'- объясняется фонетической корреляцией -j ~ -l', имеющей место в пермских диалектах.
По нашему мнению, парадигмы склонения местоимений множественного числа в пермских языках начали складываться достаточно поздно, уже в отдельной жизни коми и удмуртов, как и местоимение третьего лица множественного числа. Об этом свидетельствуют примеры коми-пермяцкого языка, в которых местоимения единственного числа используются на месте множественного числа, вроде: te munate̮ ni? «вы (буквально ты) уходите уже?». Интересно также, что в окраинном коми-язьвинском диалекте формы множественного числа образуются от основы единственного числа с помощью позднего плюрального суффикса -jz: me «я» – mejz «мы». В удмуртском языке различение местоимений первого и второго лица было более определенным за счет использования специального финно-угорского «личного» суффикса -n в единственном числе, сравните удмуртское mon / ton ~ коми me / te «я»/ «ты». Анализ парадигм падежного словоизменения также свидетельствует об отдельном развитии: в коми языке местоимения склоняются по типу существительных без лично-притяжательных суффиксов, в удмуртском – по типу местоимений единственного числа с использованием лично-притяжательной суффиксации, сравните, например: удмуртское генитив mi̮n-am «мой» – mil'-am «наш», аблатив mi̮n-es't i̮m «у меня» – mi-l'-es'ti̮m «у нас», датив mi̮n-i̮m «мне» – mil'-em «нам»; коми генитив men-am «мой» – mijan-le̮n «наш», аблатив men-s'i̮m «у меня» – mijan-li̮s' «у нас», датив men-i̮m «мне» – mijan-li̮ «нам» и так далее.
Таким образом, в формах генитива коми mijan / tijan, удмуртское mil'am / til'ad «наш»/«ваш» следует искать разные элементы, а именно в удмуртской – суффикс с принадлежностным значением, в коми – со значением множественности.
В качестве последнего мог выступить тот же прибалтийско-финско-коми суффикс коллективной множественности -ja, который принял участие в формировании местоимения третьего лица множественного числа. Однако сама форма mijan / tijan, по видимому, не является собственно коми образованием. Она может быть отнесена к субстратной лексике прибалтийско-финского происхождения. На эту мысль наводят данные вепсских диалектов, в которых различаются два разряда местоимений первого и второго лица множественного числа: личные m'ii «мы», t'ii «вы», h'ii «они» и так называемые коллективные местоимения m'ija- «мы», t'ija- «вы», h'ija- «они», которые указывают на коллектив: семью, население деревни, группу родственников и так далее. В современных вепсских диалектах коллективные местоимения употребляются только во внешнеместных падежах, однако в прошлом, по-видимому, парадигма была шире. Хямялянен отмечает, что коллективные местоимения m'ija- «мы», t'ija- «вы», h'ija- «они» употребляются только в генитиве и во внешнеместных падежах и приводит пример: m'ijan lapsed «дети нашего коллектива, семьи, дома, деревни и так далее». Формы mijan «наш» / tijan «ваш» сохранились также в переводном памятнике карельской письменности «Герранъ мiянъ Шюндюруохтынанъ Святой Iовангели Матвьйста, карьяланъ кiельлля», зафиксированы в южно-карельских диалектах: miän oma «наш», tiän oma «ваш», heän oma «их».
В коми язык эта форма могла проникнуть в период формирования плюральной парадигмы: лакуна была просто заполнена готовой формой из родственного контактного языка, например, так: *mijan (pojka)> коми mijan (pi) «наш сын», тем более что усвоение ее облегчалось фонетической и функциональной близостью корневых элементов и общим суффиксом коллективной множественности -ja.
В отличие от коми косвенные падежи в удмуртском языке образованы не от генитива, как принято считать, а от некоей основы mil'- / til'-, сравните mil'-am «наш», mil'-em «нам», mil'-es'ti̮m «у нас» и так далее. На наш взгляд, удмуртские формы ближе к марийским, в которых также имеются «дополнительные звуки -м и -н, не относящиеся ни к падежным, ни к притяжательным суффиксам: ме-м-на-н «наш», те-н-да-н «ваш».
Третье. Местоимения третьего лица множественного числа лузско-летского n'ida, удорского ni̮da «они», коми-язьвинского nida, зарегистрированные соответственно в лузко-летском и удорском диалектах коми-зырянского языка и коми-язьвинском наречии, могут служить примером разновременных региональных контактов, несомненно, имевших место в широком пространстве коми диалектов.
Они выделяются прежде всего необычной формой, происхождение которой до сих пор не разъяснено. Исследователи обычно вычленяют корневую морфему ni- / ni̮-, сопоставимую с местоимением третьего лица naje̮, naja, nija «они» и «загадочный суффикс» -da, который сравнивают с эмфатической частицей -δ∂ в марийском ti-δ∂ «он». Хаузенберг, отмечая западное влияние на формирование n-овых местоимений в коми языке, под вопросом сопоставляет элемент -da как с марийской частицей, так и с прибалтийско-финским плюральным суффиксом.
Однако, по нашему мнению, выделение суффиксального элемента в этих формах проблематично. Коми-язьвинская и удорская формы представлены только в номинативе наряду со стандартными naja, nija, nijez «они», которые и образуют падежные формы по общему образцу от корня na- / ni- / ni̮-: na-le̮n «у них», na-li̮ «им», na-s'an' «от них» и так далее. Лузско-летское n'ida имеет полную парадигму склонения, хотя также выступает как нечленимое слово: n'ida «они»: n'idale̮n «у них (есть)», n'idali̮s' «у них (взять)», n'idale̮ «им», n'ideas «их», n'idae̮n «ими» и так далее. В таком виде оно употребляется в функции определения и в послеложных конструкциях, тогда как в удорских и коми-язьвинских говорах в этой позиции обычно используются краткие основы, сравните лузско-летское н'ида динö «к ним», н'ида ордын «у них», н'идалöн понныс пурc'ö «Их собака кусается», н'идалыc' пылc'ансö ломти «Я затопил их баню»; удорское на керка дорын «возле их дома», ныэслöн керканыс зэв ыджыд «Их дом очень большой»; коми-язьвинское ни ладорı «в их сторону», ни влт «по ним».
Своей нечленимостью эти местоимения скорее напоминают заимствования. Возможно, они проникли в коми говоры из контактных прибалтийско-финских языков в период формирования n-ового местоимения третьего лица множественного числа, однако не в форме номинатива, а в партитиве, сравните водское niitä «этих, тех, их», вепсское niitä, niidä «тех», ливское nenda, эстонское nendе «этих, их» и так далее. Усвоение партитива, по видимому, объясняется стремлением языка заполнить лакуну личного местоимения, для чего больше подходит «определено-одушевленная» форма прямого объекта, нежели нейтральный номинатив. Ближайшим примером может служить верхнесысольский диалект коми-зырянского языка, в котором бытует русское местоимение третьего лица единственного числа, заимствованное в форме аккузатива: jeve̮, je̮ve̮ «он, она» < русское его. Оно имеет полнопарадигматическое падежное словоизменение, по типу очень близкое к прилузскому местоимению n'ida, и также ведет себя в послеложных конструкциях, сравните сiйа н'амöд туйын олö йэвö динын «живя с ним, она терпит всяческие унижения». Возможно этим же процессом объясняется использование в номинативе форм naje̮«они», sije̮ «он, тот» в двух коми-зырянских диалектах (и литературном языке), тогда как во всех других они являются формами аккузатива. Интересно также, что русское местоимение тот проникло в южные говоры коми-пермяцкого языка также в падежной форме: too < tovo < русское того: тоосö сет «дай вон то».
Различия в огласовке лузско-летской и удорской форм (лузско-летское n'ida, удорское ni̮da «они»), а главное разное положение в системе коми местоимений позволяют говорить о разных по времени контактах и, возможно, с разными прибалтийско-финскими диалектами. Форма n'ida могла проникнуть в южные коми диалекты в финно-пермской период, когда «указательные местоимения уральского и финно-угорского периодов, начинающиеся на *n-…путем супплетивности стали формами множественного числа соответствующих указательных местоимений, начинающихся на *t- и *ć-», а в некоторых прадиалектах началось формирование личного местоимения третьего лица множественного числа. Об этом свидетельствует как ее полная грамматическая адаптация в коми языке, так то, что оно является единственным в диалекте местоимением третьего лица множественного числа, тогда как в других диалектах в этой функции выступает несколько местоимений и их вариантов. Удорское местоимение ni̮da «они», видимо, позднее карело-вепсское заимствование, поскольку представлено только в номинативе и функционирует наряду с обычной, более распространенной формой naja. Не исключено также, что на Удору эта форма была «занесена» мигрантами из более южных коми регионов – Прилузья и Прикамья.
Эта гипотеза находит поддержку в работах по истории коми языка и топонимике. В лингвистической литературе неоднократно отмечалось, что в диалектном пространстве коми языков выделяются северо-западная и южная (юго-западная) диалектные зоны, которые в разной степени испытали влияние контактных языков и диалектов, а северо-западные диалекты во многом формировались мигрантами с юга. К сожалению, топонимия республики Коми не получила детальной стратификации, однако имеющиеся данные свидетельствуют о дисперсном присутствии прибалтийских финнов в бассейнах Лузы, Вычегды, Выми и Мезени. Как отмечает Туркин, прибалтийско-финский компонент является самым древним в топонимии республики Коми, однако топонимы распределяются не равномерно. На территории Удоры, в говорах которой больше всего лексических заимствований из прибалтийско-финских языков, выявлен только один топоним этого происхождения. Больше всего прибалтийско-финских топонимов обнаружено в низовьях Вычегды и в бассейне Лузы. По видимому, это свидетельствует о более древних контактах южных коми и прибалтийских финнов на нижней Вычегде и в Прилузье.
Дополнительным свидетельством может служить и тот факт, что именно в южных диалектах, а в лузско-летском как закономерность, склонение личных местоимений первого и второго лица единственного числа и образование послеложных конструкций происходит «по прибалтийско-финскому типу», то есть на основе генитива, а не номинатива, как в других коми языках и диалектах, например: лузско-летское vok2d nač tejad kod' вместо повсеместного vok2d nač te kod' «брат очень похож на тебя», буквально «твой брат совсем как ты».
Вопросы контактирования пермских языков в ранний период их формирования требуют более обширных исследований. Разумеется, рассмотренный нами материал местоимений слишком мал, чтобы делать далеко идущие выводы, однако и он показывает, что в дивергентном развитии пермских языков большое значение имели исторически разновременные контакты отдельных групп пермского языкового континуума с носителями разных родственных прадиалектов.
Создание сайтов