Палеоевропейцы, индоевропейцы и финно-угры в Рязанском Поочье в досредневековую эпоху. Опыт междисциплинарного синтеза.

Палеоевропейцы, индоевропейцы и финно-угры в Рязанском Поочье в досредневековую эпоху. Опыт междисциплинарного синтеза.

Научное изучение древнейшей истории Центральной России имеет давние традиции, и в этой области накоплен обширный материал. Но серьёзной проблемой является разрыв между представителями различных отраслей знания. Между тем, только системный подход, согласование достижений смежных наук даёт возможность представить адекватную картину дописьменного прошлого. В статье делается попытка рассмотреть досредневековую этническую историю одного конкретного региона, Рязанской области, на основе синтеза накопленных данных ряда дисциплин: археологии, антропологии, исторической филологии, ДНК-генеалогии. Показаны как достижения, так и гносеологические ограничители каждой из них. Представлена гипотетическая картина взаимодействия в Рязанском Поочье основных этноязыковых элементов, начиная с эпохи мезолита и заканчивая последними веками первого тысячелетия нашей эры. Поставлен вопрос о пересмотре некоторых устоявшихся представлений об этнических процессах региона в древности. Также обозначены наиболее перспективные направления дальнейших исследований.

Изучение истории населения Центральной России имеет давние традиции. Оно велось и ведётся методами разных дисциплин. Ещё большую, чем прежде, актуальность оно приобретает в связи с новейшими достижениями науки, появлением или принципиальными прорывами в рамках молодых областей знания, позволяющими перепроверить, а иногда и пересмотреть прежние выводы. Так, огромные перспективы для историка открывают достижения в изучении ДНК, делающих возможным выявление генеалогических, родственных связей между людьми, разделёнными тысячами лет и километров.

Между тем, историки зачастую оказываются в плену закосневших схем и стереотипов. В первую очередь, речь идёт об авторах научно-популярных книг. Со стороны некоторых профессионалов отношение к ним – пренебрежительно-снисходительное, что неверно, так как именно популярные издания преимущественно удовлетворяют интерес широких читающих кругов к своему прошлому. И вот, например, у известного писателя, а с недавних пор и популяризатора истории, Акунина читаем: «Разумеется, всякий этнос может считаться "коренным" для данной местности весьма условно. Когда-то он все-таки пришел в эти края, просто история не помнит, когда именно, и уже тем более понятия не имеет, кто там прежде жил и жил ли кто-нибудь вообще.

В этом смысле коренным, изначальным народом древнерусского Леса безусловно являются финно-угорские племена, ветвь уральской смешанной европеоидно-монголоидной расы, населявшая огромные пространства на севере Европы и Азии. Как пишет Карамзин, "мы не знаем никого старобытнее их в северных и восточных ея климатах"».

С начальной мыслью Акунина можно только согласиться. Действительно, «всякий этнос может считаться "коренным" для данной местности весьма условно». Но что почерпнёт неподготовленный читатель из остальной части сентенции? Во-первых, мысль о полном бессилии исторической науки: «не помнит» и «понятия не имеет». Во-вторых, убеждение в том, что за двести лет после Карамзина она ни на шаг не продвинулась по пути решения вопроса о древнейшем населении Центральной России. И первое, и второе неверно, но оба высказанные Акуниным положения имеют широкое хождение среди любителей истории. Их распространению в немалой степени способствует и ассортимент большинства книжных магазинов, где соседствуют, с одной стороны, научные труды преимущественно дореволюционной эпохи и разного рода измышления в жанре фолк-хистори, не имеющие отношения к современной исторической науке – с другой.

Следует вместе с тем признать, что и сама академическая история переживает кризисные времена. В данной статье мы не рассматриваем такие глобальные их причины, как, например, смена общественной парадигмы на рубеже восьмидесятых-девяностых годов двадцатого века, поскольку они являются предметом скорее для публицистических статей. Отметим лишь некоторые объективные моменты, непосредственно связанные с темой нашего исследования.

Представляется, что многие трудности являются следствием процесса углубляющейся специализации отдельных областей знания. Процесс этот, сам по себе прогрессивный и неизбежный, своей оборотной стороной имеет то, что исследователи часто ограничены рамками своей специализации, имея весьма смутное представление о достижениях даже в смежных отраслях науки. Впрочем, и в рамках одной только исторической науки специализация способна привести к тому, что учёный, изучающий, например, историю раннего средневековья на определённой территории может мало что знать о периоде древности или позднего средневековья на той же территории.

По нашему мнению, назрел вопрос о переходе от анализа к синтезу. Подобный переход, естественно, не может быть осуществлён в рамках отдельно взятой статьи, даже если речь идёт об одной конкретной проблеме – этнической истории Центральной России в древности и раннем средневековье. В связи с этим мы сочли целесообразным сузить географию данного исследования до одного региона – Рязанского Поочья. С одной стороны, такое сужение, разумеется, во многом условно и накладывает в чём-то искусственные ограничения на историка, поскольку рассматриваемая территория не была некоей изолированной зоной. Нам, безусловно, придётся затрагивать, и очень часто, смежные, а иногда и достаточно удалённые территории. Но с другой стороны, в некоторых случаях более детальное исследование конкретной территории позволяет избежать ошибок, возникающих при попытках широких обобщений, в особенности, из-за следования общепринятым, но устаревшим схемам.

Свою задачу мы видим в том, чтобы обозначить основные вопросы, связанные с нашей темой и насколько возможно наметить пути решения некоторых из них. В статье не вводятся в научный оборот некие новые, принципиально важные данные. Но, по нашему мнению, принципиальное значение имеет системность в интерпретации уже имеющихся фактов.

Большой сложностью для историка, берущегося изучать древнейшее прошлое Центральной России, является фактическое отсутствие письменных источников, а позднее – крайняя скудость письменных источников. Как следствие, историки вынужденно полностью зависимы от смежных дисциплин.

Начнём с краткого анализа, наиболее значимых данных по интересующему нас вопросу, предоставляемых этими дисциплинами.

Археология.

Первые археологические памятники Рязанского Поочья относятся к эпохе верхнего палеолита. Они достаточно немногочисленны и имеют серьёзные разрывы в датировках. Так, артефакты, обнаруженные у села Польное-Ялтуново, видимо, создавались тридцать-тридцать пять тысяч лет назад, стоянка один у села Шатрище имеют радиокарбонную дату четырнадцать тысяч триста шестьдесят плюс-минус сто пятьдесят лет. Высказывалось мнение, что заселение Окского бассейна в данную эпоху происходило с юга, из районов Подонья. Впрочем, в свете малочисленности находок и разбросанности датировок однозначно говорить о непрерывности заселённости Рязанского Поочья в верхнем палеолите достаточно проблематично.

Находки периода мезолита встречаются чаще. Несмотря на общие черты в материальной культуре, мезолит Рязанской области не представляет в культурном отношении полного единства. Здесь выделяют стоянки бутовской, иеневской и культинской культур, а также памятники типа нижнего слоя стоянки Исток один и типа стоянки Пургасово три. По предположению Сорокина, часть мезолитического населения Волго-Окского бассейна были потомками верхнепалеолитического населения типа Хотылево два – Гагарине. Эта группа известна по памятникам рессетинской культуры. Другая часть населения была пришлой из Западной Европы – она известна по памятникам культур Федермессер и Аренсбург. Культура Федермессер – верхнепалеолитическая культура, восходящая, возможно, к азильской культуре Северной Испании и Южной Франции. Культура Аренсбург – верхнепалеолитическая культура севера Центральной Европы. Каменная индустрия первой группы получила свое развитие в кундской и бутовской культурах, второй – в иеневской культуре, а также, видимо, культуре типа нижнего слоя стоянки Исток один.

На генезис бутовской культуры известное влияние оказало пришлое позднесвидерское население. Бутовская культура возникает в результате слияния коренного населения рессетинской культуры с пришлым свидерским. Судя по имеющимся разрозненным и пока немногочисленным фактам, группы разнокультурного населения не были изолированы друг от друга и эпизодически контактировали. Свидетельства таких контактов фиксируются по присутствию синкретических черт в каменном инвентаре.

Памятники позднемезолитической культинской культуры исследователи склонны связывать с проникновением населения из Прикамья.

В целом, говоря о периоде мезолита, можно подытожить, что на территории Рязанской области она археологически напрямую не связана с предыдущей эпохой. Однако большинство пришельцев имели древнейшее европейское происхождение, уходящее корнями в европейский палеолит. Определённые сомнения вызывает только культинская культура, истоки которой не вполне ясны, а также, возможно, Пургасовская, хотя не исключается её генезис на основе бутовской.

Неолит Рязанского Поочья представлен памятниками верхневолжской, а на позднем этапе – рязанской и волосовской культур.

Происхождение верхневолжской культуры обычно увязывают с эволюцией бутовской при некотором участии лесостепных элементов.

Достаточно спорно происхождение рязанской культуры. Она входит в культурно-историческую общность ямочно-гребенчатой керамики. Данная общность генеалогически либо выводится археологами из верхневолжской, либо связывается с проникновением в Волго-Окское междуречье переселенцев с территории Русского Севера и Карелии – создателей посуды типа Сперрингс и Сяряйсниеми первый.

Проблема возникновения волосовской культуры также дискуссионна. Первоначально господствовала гипотеза о её восточном, прикамском происхождении. В настоящее время возобладало мнение о формировании культуры на местной основе ямочно-гребенчатой керамики. Впрочем, не исключается и влияние волго-камской культуры. Последняя возникла на мезолитическом субстрате Волго-Камского междуречья под влиянием средневолжской культуры, а с периода развитого неолита, видимо, имела место инфильтрация зауральского населения.

Эпоха бронзы в целом проходит в Рязанском Поочье под знаком преобладания культур, традиционно атрибутируемых в качестве индоевропейских.

В первой половине второго тысячелетия до нашей эры с территории лесостепного и лесного Среднего Поднепровья сюда проникают фатьяновцы, а также переселенцы со Среднего Дона. Фатьяновская культура входила в культурно-историческую общность боевых топоров или шнуровой керамики, происхождение которой большинство археологов связывают с катакомбной или ямной культурами Южной России.

В середине второго тысячелетия до нашей эры на Средней Оке в результате продвижения из лесостепного Подонья племён срубной культуры, смешения их с местными племенами и взаимодействия с соседями сформировалась поздняковская культура. Также на рассматриваемой территории известны памятники балановской и абашевской культур, причём последняя оказала серьёзное влияние на поздняковцев.

Наконец, на позднем этапе бытования в Рязанском Поочье поздняковской культуры начинается распространение в регионе сетчатой или текстильной керамики. Как считается, последняя сложилась на основе взаимодействия племён ямочно-гребенчатой керамики, фатьяновцев и поздняковцев. Зачастую именно её носителей связывают с предками финно-угров.

Наиболее распространённой культурой раннего железного века в регионе является городецкая. Начало её сложения относят к седьмому-шестому векам до нашей эры. Верхняя дата до сих пор дискуссионна. Археологи достаточно единодушно атрибутируют её в качестве финно-угорской. Принято считать, что городецкая культура сформировалась на основе сетчатой керамики с бондарихинским суперстратом. Бондарихинская культура, в свою очередь, соотносится иногда с финно-угорскими племенами, иногда с прабалтскими. Считается, что её генезис связан с марьяновской культурой, при непосредственном участии поздняковцев и срубников. Городецкая культура наиболее близка синхронной, располагавшейся северо-западнее дьяковской.

Со второго-третьего веков нашей эры в регионе начинается распространение культуры рязано-окских могильников, верхняя дата которых иногда ограничивается исследователями седьмым-восьмым, иногда – девятым-десятым веками нашей эры. Носителей данной культуры, как правило, также увязывают с финно-уграми.

Наконец, к девятому веку относят начало проникновения на рассматриваемую территорию восточных славян, изначально, судя по всему, с Верхнего Дона.

В рамках статьи невозможно дать подробную характеристику каждой из перечисленных археологических общностей. Здесь показаны лишь современные представления об их генезисе и связях. Однако нелишним будет напоминания об основных гносеологических ограничителях археологии.

Предоставляя историкам бесценную информацию о направлении культурных влияний, географических истоках той или иной общности, археологическая наука сама по себе нема. Она не отвечает исключительно своими силами на вопросы об этнической или лингвистической принадлежности носителей той или иной культуры. Один и тот же этнос может быть представлен несколькими археологическими культурами. И наоборот, одна культура может быть общей для разных этносов.

Краткий обзор археологических культур Рязанского Поочья оставляет открытым по крайней мере один кардинальный вопрос: время проникновения финно-угров на соответствующую территорию. Представляется логичным, что расселение финно-угров должно быть связано с неким восточным – Волго-Камским или Зауральским – влиянием. Между тем, подавляющее большинство местных культур, начиная с мезолита и до рязано-окцев, в том числе, традиционно приписываемые финно-уграм сетчатой керамики и городецкая не имеют выраженного и общепризнанного восточного суперстрата. В связи с этим необходимо рассматривать следующие варианты:

Первый: Финно-угры обитали в Европе, по меньшей мере, с эпохи верхнего палеолита.

Второй: Напротив, проникновение финно-угров на территорию Рязанского Поочья началось не ранее первых веков нашей эры.

Третий: Распространение финно-угорских языков первоначально происходило без сколько-нибудь значительных культурных влияний и этнических передвижек.

Последний вариант представляется практически невероятным и может быть отброшен. Остальные два пока примем к сведению, и обратимся к данным других наук.

Антропология.

Антропологические данные по древнейшему населению Рязанского Поочья отрывочны и неполны. Обряд ингумации начал хождение на данной территории лишь начиная с периода развитого неолита. Позднее он был характерен для фатьяновской, поздняковской, балановской и абашевской культур бронзы, а в первом тысячелетии нашей эры – для рязано-окцев.

Носители рязанской культуры, судя по всему, как и всё население ямочно-гребенчатой культурно-исторической общности, являлись представителями уральской расы, в фенотипе которой обнаруживают монголоидные элементы. Волосовцы – северные европеоиды с лапоноидными чертами. Фатьяновцы и балановцы обладали южноевропеоидными чертами и имели долихокранный узколицый и высоколицый тип, с резкой горизонтальной профилированностью и сильным выступанием носа. Абашевцы относились к европеоидному широколицему типу. Европеоидны, судя по всему, были и поздняковцы.

Кандидатами на роль предков европейских финно-угров, исходя исключительно из антропологических данных, остаются носители ямочно-гребенчатой керамики, и, возможно, связанные с ними волосовцы.

Филология.

В условиях фактического отсутствия письменных памятников по интересующему нас периоду практически единственным источником сведений о языке древнего населения Рязанского Поочья является топонимика, в первую очередь гидронимия. Традиционно исследователи выделяют лишь два дославянских пласта рязанской гидронимии: финно-угорский и балтский. То же самое, впрочем, можно сказать и о всей территории европейской России. Однако в отдельных научных статьях время от времени поднимается вопрос о некоем особом пласте волжской гидронимии, следы которого прослеживаются и на территории Рязанской области.

В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году со статьёй «Волго-Окская топонимика на территории европейской части СССР» выступил Серебренников. Он отнёс к древнейшему пласту топонимики Волго-Окского междуречья и севера европейской части России гидронимы с суффиксами -ма, -га, -ша, и реже встречающимися -ла, -жа, -кса, -да, -та. При этом их распространение, по его мнению, шло именно с Волго-Окской территории. Отсюда в третьем тысячелетии до нашей эры соответствующее население расселилось в Карелию, оттуда – на западное и южное побережье Белого моря, а также южную часть Кольского полуострова, бассейн рек Сухоны, Северной Двины и Мезени, оно продвигается в нижнее течение Вычегды, до современной западной границы республики Коми, а незначительная его часть проникает на Печору. Необходимо иметь в виду, что Серебренников в своих построениях исходил из археологических представлений начала пятидесятых годов двадцатого века, очень серьёзно устаревших к настоящему времени.

Спустя пять лет Никонов опубликовал в журнале «Вопросы языкознания» работу «Неизвестные языки Поочья». В ней он попытался дать лингвистическую и этническую интерпретацию топонимов с конечной формантой -ус. Их наибольшая и компактная группа известна по обе стороны Оки – в мещёрском крае. За пределами данного ареала схожие топонимы известны в бассейне Суры, в Прибалтике, на Валдае, на Мологе, в Карелии, в бассейне Сухоны, на Урале, в хантыйской части Тюменской области и далее к востоку. Однако компактную группу они образуют только на Средней Оке. Никонов отмечает весьма важные для лингвистической идентификации носителей соответствующих топонимов особенности их языка: ударение исключительно на первый слог, среди гласных ударного слога две трети составляют гласные верхнего подъёма, значительный процент зубных согласных, редкость употребления губных, очень частое употребление сонорных согласных, особенно «р», при этом мягкий «р» вообще не употребляется, широкое использование «р» в препозиции к согласным; «к» предпочитает позицию перед гласными переднего ряда, для «н» характерна позиция между гласным и согласным. Далее рассматривается компактная группа топонимов на -х. Все эти названия имеют ударение на первом слоге, чаще всего двухслоговые, основная модель слога – согласный-гласный-согласный, необычайно высоко количественное отношение согласных к гласным, начало слова – исключительно с согласного, очень употребителен «у», если в начальном ударном слоге встречаются «а» или «у», то в неударном, за редкими исключениями, «е» или «и», среди гласных огромна доля плавных, в начале слова чаще всего встречаются «п», «в», «т», «д», «л», «т» и «д» часты и в других позициях, губные в них не встречаются, «р» ни разу не зафиксирован в начале слова, во всех сочетаниях гласных участвует сонорный. Пытаясь найти место языкам создателей соответствующих топонимов в существующей классификации, Никонов с серьёзными оговорками и без попыток хронологических и археологических соотнесений определяет их как наложение архаичнотюркского слоя на финно-угорский.

Спустя почти четыре десятилетия к рассмотрению топонимов с конечным -х обратился Купцов. Он говорит о непреодолимых противоречиях, возникающих при попытках соотнесения соответствующих гидронимов с финно-угорскими и балтскими, а также об отсутствии в районе их компактного распространения следов тюркских языков. Очень перспективной для определения датировки появления топонимов на -х представляется попытка сопоставления лингвистических данных с особенностями ландшафта соответствующей местности. Это обширная сильно заболоченная песчано-боровая пустыня, сложенная эоловыми постледниковыми образованиями. Практическое отсутствие почвенного покрова делает практически невозможным ведение на данной территории какого-либо производящего хозяйства. Отсюда Купцов заключает, что пик плотности населения здесь приходится на исторические эпохи, когда господствовали различные формы присваивающего хозяйства.

В целом, представляется, что большинство филологов излишне схематично представляют себе историю Рязанского Поочья и Волго-Окского междуречья в целом: финно-угры и, возможно, балты, затем славяне. Само по себе наличие здесь финно-угорской топонимики несомненно. Вероятно и присутствие здесь балтской топонимики. Однако, судя по всему, реальная языковая картина досредневекового периода была гораздо сложнее. Во-первых, вопрос о финно-угорском языковом присутствии в местной топонимике нуждается в свете данных Серебренникова, Никонова и Купцова о древнейшем языковом слое если не в пересмотре, то в серьёзном уточнении. Многие слова могли приписываться финно-уграм просто потому, что их просто некому больше было приписать. Во-вторых, балтская топонимика также должна быть уточнена. Следует хотя бы рассмотреть вариант её более архаического, эпохи бронзы, индоевропейского происхождения.

ДНК-генеалогия.

Данная дисциплина является самой молодой из всех рассматриваемых в нашей статье. Она, несомненно, займёт особое место в числе вспомогательных исторических дисциплин. Изучение гаплогрупп и гаплотипов открывает перед историком огромные перспективы. Становится возможным с естественнонаучной точностью прослеживать миграции человеческих популяций, начиная с эпохи палеолита, о чём вплоть до последних десятилетий можно было только мечтать.

Вместе с тем ДНК-генеалогия закономерно переживает сейчас определённые болезни роста. Так, существует явная проблема соотнесения её терминологии с традиционной научной терминологией общественных наук, что часто вызывает взаимное недопонимание между исследователями. Нередко имеет место вера некоторых восторженных неофитов во всемогущество новой науки, её способность решить все вопросы прошлого человечества исключительно своими силами, пренебрежительное отношение к историкам, археологам, филологам академической школы при полном незнании основ данных наук, их новейших достижений и простом непонимании их аргументации. У многих из них, например, отсутствует чёткое представление о принципиальном несовпадении понятий «гаплогруппа», «язык» и «этнос». Всё это вызывает обратную реакцию. Остаётся верить, что в будущем все эти трудности будут преодолены.

В вопросе изучения прошлого ДНК-генеалогия пока использует преимущественно метод ретроспекции. К сожалению, нам не удалось найти сводных данных по современным гаплогруппам Рязанской области. Среди того, что есть, обращает на себя внимание большой процент северной европейской гаплогруппы первая один. Это третье место среди российских регионов – после Вологодской и Архангельской областей. Иногда высказывается предположение, что данная гаплогруппа маркировала варягов-норманнов. Но оно не выдерживает испытания простейшей логикой: наибольший процент первая один на территории современной России наблюдается в Вологодской, Архангельской, Рязанской, Костромской, Пензенской, Ивановской, Тамбовской областях, в отношении которых тезис о сколько-нибудь значительном скандинавском присутствии не выдвигался даже норманистами. В то же время присутствие той же гаплогруппы в Новгородской, Псковской и Смоленской областях – в разы меньше. Также следует отметить относительно невысокий процент финно-угорской гаплогруппы эн один це, сближающий Рязанщину с южнорусскими областями.

Теперь посмотрим, путь к разрешению каких вопросов открывает синтез данных различных наук и какие новые вопросы он ставит перед исследователями.

Первое. Можно предположить, что древнейший слой Рязано-Окской, и шире, Волго-Окской топонимики оставлен палеоевропейскими племенами, имеющими исток, по крайней мере в эпохе мезолита. В таком случае следует обратить внимание на цепочку: бутовская культура, верхневолжская культура, некоторые варианты ямочно-гребенчатой керамики, волосовская культура. У истоков данной последовательности логично предположить значительную долю населения с гаплогруппой первая один, хотя вполне вероятно, что уже в мезолите она не была единственной.

Второе. Финно-угры на рассматриваемой территории либо имели исток в той же ямочно-гребенчатой керамике, либо появляются не ранее второго века нашей эры вместе с племенами рязано-окских могильников. В первом случае имеем цепочку: рязанская культура или, скорее, шире – ямочно-гребенчатая керамика, культура сетчатой или текстильной керамики, городецкая плюс рязано-окских могильников. Во втором цепочка ограничивается связью рязано-окцев с муромой, мещерой и мордвой. Второй вариант мог бы объяснить появление финно-угорских языков в Рязанском Поочье, но не на обширных территориях Волго-Окского междуречья, на русском севере и в Прибалтике. Поэтому следует принять именно первый. Особое внимание привлекает в данной связи население, оставившее мезолитический Оленеостровский могильник, антропологически сочетавшее кроманьоидные и монголоидные черты. В таком случае первоначальное расселение финно-угров в европейской части России, судя по всему, шло с периода неолита с севера, а не с востока, как было принято считать. Рязано-окцы и финно-угры Средней Волги тогда имели другой исток. Можно предполагать также полиэтничность и разноязыкость культуры ямочно-гребенчатой керамики, а также то, что первоначальное распространение финно-угорских языков в Волго-Окском междуречье не связано исключительно с гаплогруппой эн один це.

Третье. Индоевропейцы на рассматриваемой территории появляются не позднее ранней бронзы. При этом можно говорить о присутствии здесь разных их языковых ветвей: праиндо-иранской и, видимо, абашевцы и диалекты культурно-исторической общности боевых топоров. Не исключена, по нашему мнению, и возможность ещё более раннего присутствия индоевропейцев в регионе. До появления бесспорно славянских памятников девятого века нашей эры генеалогически индоевропейцы в Рязанском Поочье должны увязываться преимущественно с гаплогруппой эр один а. Представляется, что атрибутация всей дославянской индоевропейской топонимики балтам нуждается в очень серьёзной перепроверке: весьма вероятны и более архаичные её слои. Не исключено также, что отказ от тезиса об исключительно балтском и славянском языковом индоевропейском присутствии в топонимии региона откроет новые перспективы в объяснении названий, ранее приписывавшихся финно-уграм, что называется, за неимением лучшего.

Все высказанные здесь предположения спорны. Но в случае с нашей темой ситуация такова, что историку приходится делать выбор не между достоверным и недостоверным, а между спорным и невероятным. Выбор, видимо, всё-таки должен быть сделан в пользу первого.

Открытыми остаются следующие вопросы:

имели ли общее или родственное происхождение племена, создавшие древнейшую Волго-Окскую топонимику? Он может быть, пожалуй, положительно решён для племён, оставивших гидронимы с конечными формантами -ус и -х. Но их связи с носителями названий с формантами -ма, -га, -ша, -жа, -кса, -да, -та, по нашему мнению, вызывают сомнения;

можно ли говорить о связи племён древнейшей Волго-Окской топонимики с так называемой древнеевропейской гидронимией?

возможно ли хотя бы отдалённое сопоставление архаичных Волго-Окских топонимов с известными языками? Хочется специально подчеркнуть, что речь не идёт об отдельных лексических или фонетических соответствиях. Нужно рассматривать системные соответствия;

не следует ли пересмотреть тезис об этно-языковой однородности создателей культур, традиционно приписываемых финно-уграм?

чем заполнить хронологические разрывы при сохранении преемственности топонимов между отдельными историческими этапами?

Вопросов, как видим, больше, чем ответов, даже гипотетических. Но, как известно, правильная их постановка открывает путь для решения. Многие из обозначенных в данной статье проблем не новы, и уже отмечались и даже имели попытки разрешения в предшествующей историографии. Принципиальное значение, по нашему мнению, имеют диалектический и системный подходы, заставляющие рассматривать факты и явления далёкого прошлого, а также данные различных связанных с историей дисциплин не изолированно, а в тесной взаимосвязи друг с другом. Процесс постижения истины бесконечен, но не бесперспективен. Различными науками накоплен огромный материал по древнейшей этнической истории Рязанского Поочья, а шире, всего Волго-Окского междуречья. Междисциплинарные обобщения открывают новые перспективы для изучения прошлого данного региона.

---