Проблема этногенеза многих народов, в том числе и народов Севера, относится к важнейшим и в то же время недостаточно разработанным, а порою дискуссионным вопросам в изучении древнего прошлого России. Исследователи вынуждены зачастую довольствоваться предположениями, гипотезами, либо выбирать между несколькими, расходящимися между собой взглядами, либо оставлять вопрос вообще нерешенным в ожидании дальнейших более глубоких исследований.
Термин "палеоазиатские народы" был предложен Шренком в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, который этим наименованием обозначал народы, представляющие собой, по его мнению, потомков древнейших обитателей Cевера и Cеверо-Востока Азии, предки которых были оттеснены на Крайний Северо-Восток движением с юга тунгусо-маньчжуров и тюрков. К "палеоазиатским народам" относились эскимосы, алеуты, чукчи, коряки, ительмены, юкагиры, чуванцы, нивхи, айны и кеты. Между собой эти народы далеко не все имели что-либо общее как по языку, так и по культуре и были выделены в особую группу лишь потому, что не входили ни в какие другие языковые группы. Причем обосновывалось это тем, что у них обнаруживались наибольшее количество архаичных черт, свойственных "неолитической стадии", которую предлагалось условно называть "палеоазиатской культурной стадией". Подобный подход, безусловно, уже устарел, но, самое главное, он уже не соответствует уровню научных результатов, достигнутых в изучении народов Северо-Востока Азии. Поэтому термин "палеоазиаты" уже не оправдывается ни в лингвистическом, ни в культурно-историческом смысле и, по-видимому, должен быть выведен из научного обращения. Проблема происхождения так называемых палеоазиатов распадается вследствие этого на целый ряд вопросов этногенеза отдельных народов, что, на наш взгляд, гораздо правильней. Исключение составляет чукотско-корякская группа, для которой оправданно закреплен термин "северо-восточные палеоазиаты".
На основе языковых данных в дальнейшем внутри этой условной "палеоазиатской" группы лингвисты выделили следующие подразделения: первое эскимосско-алеутское (эскимосы и алеуты); второе чукотское (чукчи, коряки и ительмены); третье юкагирское (юкагиры и чуванцы); четвертое нивхское (нивхи); пятое кетское (кеты, котты, арины, ассаны).
Поскольку языковый принцип этнической классификации является ведущим, обратимся к современным данным по народам, причисленным к "палеоазиатской" группе.
Последующие исследования показали, что азиатские эскимосы и алеуты относятся к эскимосско-алеутской языковой семье языков, большая часть носителей которых обитают в Северной Америке. Алеутский язык предположительно обособился три-четыре тысячи лет назад и представлял собой один из древних диалектов эскимосского языка. Эскимосский язык включает около тридцати территориальных диалектов, алеутский – три.
У юкагирского языка обнаруживаются связи с самодийскими и урало-алтайскими языками, в настоящее время он входит в уральско-юкагирскую семью языков; даже выделяют целую семью юкагирских языков. Формирование юкагиров происходило в более южных районах, по антропологическим данным они близки к урало-алтайскому ареалу, к байкальской расе, в связи чем не могут быть отнесены к аборигенному населению Крайнего Северо-Востока. Чуванцы представляют собой юкагиров, ассимилированных коряками-оленеводами.
Чукотско-камчатская семья объединяет чукотский и корякский языки и их диалекты. Ительмены не связаны с чукчами и коряками генетически, что подтверждается также лингвистическими исследованиями. В ительменском языке выделяют седанкинский, хайрюзовский, напанский диалекты.
Кетский язык был родствен языкам коттов, аринов, ассанов и других и входил в большую енисейскую языковую семью; кроме того, прослеживаются связи кетского языка с языками некоторых племен Индокитая, поэтому кетов выделяют в самостоятельную группу и не причисляют к населению Северо-Востока России. Кеты принадлежат к уральской расе и имеют европеоидно-монголоидное происхождение, проживают в Западной Сибири.
Язык нивхов изолированный, имеет амурский, северосахалинский и восточносахалинский диалекты. Выявлены древние связи нивхского языка с алтайскими, что позволяет предположить о более восточном проживании предков нивхов в древности. Обнаружено влияние языков юго-восточной Азии, в частности наличие корейских элементов в нивхском языке. Нивхи обитают на Нижнем Амуре и на Сахалине, никакого отношения к Северу не имеют.
Предки айнов относятся к древнейшему пласту населения Японских островов и образовались от слияния пришельцев австралоидного антропологического типа с неолитическими аборигенами. Постепенно айны заселили Хоккайдо, Курильские острова и южную оконечность Сахалина и Камчатки. В то же время айнский язык является изолированным, генетического родства между ним и австронезийскими языками не обнаружено.
Исследования Богораза, Стебницкого, Скорика показали, что генетически родственными языками являются только чукотский и корякский с его диалектами. Поэтому укоренившийся термин "северо-восточные палеоазиаты" вполне оправдан только для близкородственной группы чукчей и коряков. Отношения ительменского языка к другим чукотско-камчатским языкам определяются как аллогенетические. Когда же к северо-восточным палеоазиатам относят юкагиров, то это в корне неверно и говорит о непонимании этнографического наименования, что приводит к искажению сути обсуждаемых проблем.
По антропологическим данным, чукчи, коряки, эскимосы и ительмены – автохтонные обитатели Крайнего Северо-Востока, образующие особую арктическую расу. В составе этой расы на территории Азии выделяются четыре группы: берингоморская (азиатские эскимосы и береговые чукчи), камчатская (оленные группы чукчей и коряков), ительменская (береговые коряки и ительмены) и алеутская (алеуты).
В то же время устоялось мнение, что чукчи и коряки являются генетически родственными, обнаруживают значительное сходство в материальной и духовной культуре, в языковом отношении, и их выделяют в особую общность – северо-восточные палеоазиаты.
Археологические предположения этнического формирования северо-восточных палеоазиатов многочисленны и довольно часто противоречивы. Якутские археологи полагают, что носители ымыяхтахской культуры (четыре тысячи сто – три тысячи триста лет назад) принимали участие в этногенезе северо-восточных палеоазиатов – чукчей и коряков. Другие исследователи связывают носителей ымыяхтахской культуры с праюкагирами.
Симченко, рассматривая материалы по культуре охотников тундровой зоны Северной Евразии, считал допустимым связывать неолитическое население в Восточной Сибири вплоть до Чукотки с предками юкагиров.
В то же время некоторые ученые полагают, что усть-мильская культура (три тысячи триста – две тысячи четыреста лет назад) относится к предкам юкагиров.
Аргунов считает, что ымыяхтахцы представляют собой полиэтническую историко-культурную общность, которая имеет отношение к этногенезу чукчей, коряков, эскимосов, нганасан и юкагиров. По мнению Арутюнова, ымыяхтахское население вполне могло включать несколько этносов с совершенно различными языками, и все эти этносы могли и не быть прямыми предками современных нам этнических общностей. Алексеев, анализируя материалы по неолиту и бронзовому веку Якутии, пришел к выводу, что потомки ымыяхтахцев и усть-мильцев приняли участие в генезисе разных народов Северо-Восточной Азии.
C предками северо-восточных палеоазиатов связывал позднеонеолитическое население Чукотки и прилегающих с запада и юго-запада территорий Диков. По мнению Кирьяк, памятники позднего неолита и ранней бронзы Якутии и континентальной Чукотки оставила этническая общность, которая приняла непосредственное участие в этногенезе юкагиров.
Как полагает Кирьяк, ымыяхтахцы уже в первой половине второго тысячелетия до нашей эры достигают колымского рубежа, потеснив аборигенную палеоазиатскую (чукотско-корякско-ительменскую) общность к окраинам Азиатского материка и на Камчатку. Однако в это время вряд ли можно говорить о какой-то чукотско-корякской, а тем более еще и ительменской общности. Вернее всего, на Западной Чукотке в это время обитали предки чукчей. Да и сами ымыяхтахцы пока что не имеют какой-либо конкретной этнической привязки.
Левин полагал, что "континентальные районы Чукотского полуострова были издавна заселены юкагирскими племенами и что эти районы первоначально не входили в пределы этнической территории чукчей". Вдовин не согласился с этим выводом, считая, что он не находит подтверждения в имеющихся исследованиях. Выводы Левина основывались на косвенных доводах и были слабо аргументированы, тем не менее это не помешало Кирьяк активно использовать это мнение в доказательство древности обитания юкагиров на Западной Чукотке. По мнению Федосеевой, определение этнической принадлежности археологических культур Северо-Восточной Азии – одна из наиболее сложных проблем, и пока все, что предложено для ее решения исследователями, является не более чем предположениями.
Аргунов также считает, что этническая идентификация археологических культур каменного века Якутии слабо обоснована фактическим материалом. Утверждение Кирьяк, что в настоящее время точку зрения на предков юкагиров как носителей ымыяхтахской культуры разделяет большинство исследователей, не соответствует действительности.
Васильевский считает, что первоначальное формирование северо-восточных палеоазиатов произошло в процессе интеграции различных компонентов при доминировании южных (тихоокеанских), но это скорее всего касается этногенеза коряков. У чукчей все же преобладает доля континентальных элементов.
ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЧУКЧЕЙ
Этнографы, проанализировав материальную и духовную культуру чукчей с учетом данных лингвистики, антропологии и археологии, считают, что чукчи являются древнейшим населением Чукотки и что их предки обосновались там на рубеже четвертого-третьего тысячелетий до нашей эры. Исследования генетиков показали, что предками чукчей были сумнагинцы, обитавшие в Северо-Восточной Азии десять тысяч пятьсот – шесть тысяч пятьсот лет назад. Однако прямых оснований для такого вывода нет.
Здесь также следует упомянуть о том, что в родинкских неолитических захоронениях в низовьях Колымы, датируемых первой половиной второго тысячелетия до нашей эры (ымыяхтахская культура), обнаружен антропологический материал, близкий к арктической расе, что свидетельствует о том, что уже тогда сформировались определенные черты, свойственные представителям арктической расы, среди которых, по нашему мнению, наиболее вероятным потомком из континентальных обитателей Северо-Востока могли быть предки чукчей. У черепов из ымыяхтахского могильника Диринг-Юрях также выявлено некоторое сходство с черепами из зоны расселения арктической расы, но из-за нечеткости комплекса исследователи сделали вывод о том, что население, оставившее могильник, можно рассматривать как представителей сибирской ветви азиатского расового ствола, имеющего крайне своеобразные морфологические черты, а наибольшая близость диринг-юряхских черепов обнаруживается с сериями черепов центральноазиатской расы. Из этого следует, что население ымыяхтахской культуры не было однородным. Интересно также, что изучение серии черепов с неолитических могильников Бойсмана второго из Приморья показало, что "антропометрические и антропоскопические признаки черепов из Бойсмана второго образуют комбинацию, наиболее близкую к древним и современным сериям арктической расы. Максимальное сходство обнаруживается с оленными чукчами". Возраст могильников шесть тысяч лет назад. По мнению Бродянского, бойсманская культура является протоберингийской, а путь на север бойсманцы прошли морем за полторы-две тысячи лет. Доводы, приведенные в доказательство, вызывают критику и сомнительны. Но, самое главное, отсутствуют особые причины для миграции бойсманцев в арктические районы. Вытесненные на север земледельцами-зайсановцами бойсманцы, скорее всего, растворились в среде обитателей Приамурья.
Важным этнокультурным источником являются Пегтымельские петроглифы, где представлены в основном сцены охоты арктических аборигенов Чукотки. Этот археологический памятник датируется довольно продолжительным временем – с начала первого тысячелетия до нашей эры по середину первого тысячелетия нашей эры. Большинство сюжетов петроглифов Диков считал чукотскими и эскимосскими. Также отмечалось, что многие элементы содержания пегтымельских рисунков соотносятся с чукотско-эскимосской хозяйственно-культурной общностью в целом. Кирьяк попыталась обосновать принадлежность некоторых рисунков творчеству юкагиров. Питулько соотнес время создания петроглифов с периодом наибольшего распространения на этой территории эскимосской культуры. Древнейшими датами по этому памятнику являются тысяча триста девяносто семь плюс-минус восемьдесят и тысяча четыреста шестьдесят плюс-минус семьдесят. О более позднем времени нанесения ряда рисунков высказывались мнения некоторых исследователей. В целом же можно отметить, что значительная часть рисунков бесспорно принадлежит чукчам, но датировка многих сюжетов затруднена. По мнению Дикова, пегтымельские наскальные изображения свидетельствуют о выходе предков чукчей к побережью, возможно, еще в древнеберингоморское время, то есть в первой половине первого тысячелетия нашей эры.
Исторические и этнографические источники свидетельствуют о том, что этническое формирование чукчей и коряков проходило с глубокой древности в пределах территории их расселения, а обитание их на Крайнем Северо-Востоке было весьма длительным, поскольку именно в этих северных широтах сложились расовые признаки с их специфическими чертами. Попытки выявить какие-либо языковые связи между юкагирским и чукотским языком не дали почти никаких результатов, в связи чем Крейнович сделал заключение, что самыми древними обитателями Северо-Востока Азии из существующих несомненно являются чукчи. Древнечукотским считал позднеонеолитическое население внутриконтинентальной Чукотки Диков. Он относил к предкам чукчей представителей усть-бельской культуры. По мнению Слободина, на Чукотке проточукотской является северо-чукотская культура, а территория формирования чукотского этноса охватывала районы Чукотки и простиралась до Верхней Колымы. Об этом, вероятно, свидетельствует определенное своеобразие колымских археологических стоянок, их отличие от синхронных памятников Якутии. В связи с приведенными данными отнесение чукчей к пришлому населению Жуковой выглядит безосновательным.
Окончательное формирование чукотской народности связано с распространением оленеводства на Чукотке. Полагают, что чукчи являются потомками одного разросшегося племени, близкородственного корякам. Уже к первому тысячелетию нашей эры чукчи частично перешли к оседлому образу жизни на морском побережье. Время зарождения чукотско-корякского оленеводства пока точно не установлено. Предположение о том, что оно возникло в период первого тысячелетия до нашей эры – восьмого-десятого веков нашей эры, не подкрепляется достоверными свидетельствами. По мнению Вольфсона, корякско-чукотское оленеводство было самостоятельным, однако время появления ему все же определить не удалось, хотя он и полагал, что оно могло появиться еще в неолитическое время. Домашнее крупностадное оленеводство сложилось только в восемнадцатом веке. По данным Долгих, до начала семнадцатого века численность чукчей была не более шести тысяч человек, а затем резко увеличилась впоследствии, что связано безусловно с экспансией чукчей на территории коряков и юкагиров и с захватом их оленьих стад.
Наиболее интенсивно переход к оседлости у чукчей происходил в четырнадцатом-пятнадцатом веках после проникновения в долины Колымы и Анадыря юкагиров, захвативших места сезонной охоты на диких оленей, в результате чего произошло территориальное отделение чукчей от коряков. Это подтверждается также археологическими свидетельствами. Вакаревская (анадырско-майнская) культура отнесена была Диковым к середине второго тысячелетия нашей эры и отражает процесс ассимиляции, происходивший между юкагирами и коряками, хотя впоследствии он связывал эту культуру с предками юкагиров.
Формирование береговых чукчей связано с ассимиляцией чукчами эскимосов, в результате чего вновь образовавшаяся этническая общность (приморские чукчи) восприняла чукотский язык, а ее экономика, культура и быт сохранили следы эскимосского влияния.
По данным антропологии, основной континентальный компонент (чукотский тип) представляет собой самостоятельный, особый тип, отличный от байкальского и других вариантов североазиатской расы. В прошлом он составлял основу морфологии предков чукчей. Его черты отмечены у анадырского черепа усть-бельской культуры, то есть в палеоантопологических материалах рубежа второго-первого тысячелетий до нашей эры чукотский тип уже выражен. Палеоантропологические данные подтверждают вывод Дикова об инфильтрации в древнеэскимосскую этническую среду (древнеберингоморская культура) внутриконтинентального (чукотского) населения, связанного с усть-бельской культурой. Предполагается также, что усть-бельский компонент может быть прослежен и на более восточной территории – на побережье Аляски. Сравнительный анализ серии черепов преалеутов и усть-бельского черепа показывает, что специфические особенности ипиутакцев вполне укладываются в представление о генезисе данной группы путем смешения этнических общностей, весьма различных по расовой структуре и восходящих по своим истокам к регионам к западу и югу от мыса Хоп.
Согласно генетико-антропологическим исследованиям чукчи и эскимосы представляют собой достаточно компактное ядро и обнаруживают разновеликую близость по отношению друг к другу, к этой группе генетически близки коряки, в то же время алеуты и ительмены занимают довольно обособленное положение. Однако отметим, что чукчи и эскимосы в древности имели различные генетические истоки, и только уже в новейшее время наблюдается близкое антропологическое сходство этих народов, которое связано с их смешением на протяжении столетий, в результате чего образовалась близость средних характеристик. Также отмечается, что формирование береговых чукчей проходило позднее, чем эскимосов. Причем между береговыми чукчами и азиатскими эскимосами также сохраняются различия, отражающие, по-видимому, разные пути их этногенеза.
ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ КОРЯКОВ
Археологические исследования показали, что формирование коряков происходило на североохотском побережье. Наиболее древней приморской культурой является токаревская (пока она определяется в пределах седьмого века до нашей эры – второго века нашей эры). В формировании токаревской культуры участвовали, вероятно, неолитические культуры Колымы. Значительное влияние на формирование токаревской культуры оказывали культуры Приамурья – польцевская или талаканская, что особенно отразилось в керамическом производстве, орнаментике, в распространении изделий из металла и копировании их в камне. Появление гарпунного комплекса в токаревской культуре, вероятно, связано с влиянием палеоэскимосских культур Аляски. Близкие черты сходства наблюдаются в культурах Алеутских островов и арктических районов Канады, что объясняется, по-видимому, довольно тесными и глубокими связями древних культур в северной части Тихоокеанского бассейна и в приморских арктических районах. Эскимосо-алеутское влияние на культуры Северо-Западного Приохотья осуществлялось в результате культурных контактов уже опосредованно, возможно, через древние культуры Северной Камчатки.
Токаревцы, вероятно, являются предками приморских коряков. На основе токаревской в первой половине первого тысячелетия нашей эры формируется древнекорякская культура (середина первого тысячелетия нашей эры – семнадцатый век), прошедшая в своем развитии ряд этапов, уточнение которых требует дальнейших исследований. Кроме того, со временем, вполне возможно, могут быть выделены локальные варианты, поскольку для древнекорякской общности характерна неразвитость экономических и социальных связей. Это касается, в частности, древних памятников Северной Камчатки и Северо-Западного Берингоморья, происхождение населения которых, вероятно, также связано с северо-восточными палеоазиатами.
Высказанные ранее гипотезы о том, что предки коряков происходят от носителей ымыяхтахской культуры, можно считать уже неактуальными, хотя они продолжают использоваться. Попытку выявить следы влияния северных внутриконтинентальных культур (ымыяхтахской и усть-мильской) на приохотские на керамическом материале предприняла Кирьяк. Пока что данных, подтверждающих это на приморских памятниках, не обнаружено.
По своему происхождению культуры Северного Приохотья связаны с тихоокеанской культурной общностью. Вероятно, существовала в прошлом и циркумохотская культурная общность, имевшая глубокие связи с сопредельными культурами Азиатского побережья и островов северо-западной части Тихого океана и Северной Америки.
Вследствие передвижения части коряков-охотников к северу и перехода их к оленеводству, который предположительно определяется на Чукотке с одиннадцатого-двенадцатого по шестнадцатый век или всего несколько столетий назад, возникли оленные коряки, которые имели тесные контакты с чукчами и восприняли многое из их культуры, в результате чего сложилась этнолингвистическая общность – северо-восточные палеоазиаты.
Коряки являются генетически родственным чукчам народом по языку, материальной и духовной культуре. В отличие от чукчей, которые сохранили свою компактность и единство, у коряков произошло дробление одной, а возможно, и нескольких этнических групп на более мелкие подразделения, которые имели существенные различия в языке. В конце семнадцатого – начале восемнадцатого века у береговых оседлых коряков выявляются следующие подразделения: ямские, туманские, гижигинские, итканские, паренские, каменские (акланские), паланские, тигильские, карагинские (укинские), алюторские, апукинские, катыркинские (кереки). К началу двадцатого века коряки подразделялись на девять территориальных групп:
Первое чавчувены – оленеводы, расселенные преимущественно во внутренних районах Корякского национального округа
Второе каменцы – своеобразная в экономическом, этнографическом и лингвистическом отношении группа, заселявшая большую часть побережья Пенжинской губы
Третье паренцы, проживавшие на реке Парень, на восточном побережье полуострова Тайгонос
Четвертое итканцы, жившие на восточном побережье того же полуострова
Пятое апукинцы, обитавшие на побережье Берингова моря, в устье реки Апука и севернее ее
Шестое кереки, проживавшие к северо-востоку от апукинцев, от бухты Наталия на юго-западе до мыса Наварин на северо-востоке
Седьмое алюторцы, населявшие обширную территорию Камчатского перешейка – от села Тымлаты на юге до села Олюторка (побережье Берингова моря) и селений Рекинники и Подкагерное (побережье Охотского моря)
Восьмое карагинцы – группа, близкая по языку к алюторцам, обитавшая от села Тымлаты на севере до села Уки на юге (по восточному побережью полуострова Камчатка)
Девятое паланцы, расселенные на побережье Охотского моря от села Лесная на севере до села Воямполка на юге.
Этим территориальным группам соответствовали выделенные девять диалектов. Несмотря на значительные успехи, достигнутые в последнее время в изучении кереков, вопрос о их происхождении еще не разрешен.
В антропологическом типе коряков объединяются признаки двух больших ветвей монголоидной расы – северных (континентальных) монголоидов Сибири и Центральной Азии и южных (тихоокеанских) монголоидов Восточной Азии и Дальнего Востока. По данным молекулярной антропологии, коряки, как и чукчи, являются потомками прежде широко распространенных в Северной Азии недифференцированных монголоидов со слабовыраженными монголоидными чертами.
Причем коряки обнаруживают тяготение к эскимосам и к береговым чукчам, занимая промежуточное положение между ними и ительменами. В то же время при близости к эскимосам и чукчам коряки оказались далеки от алеутов.
Это подтверждается также лингвистическими данными. К палеоазиатской (чукотско-камчатской) группе относят пять языков: чукотский, корякский, алюторский, керекский и ительменский. Все они, кроме ительменского, объединены большей общностью. Также отмечается, что алюторский язык по словарному составу ближе к чукотскому, а керекский – к корякскому. Фонетические, грамматические и лексические расхождения чукотско-камчатских языков являются результатом длительного самостоятельного развития языка каждой из территориально разобщенных групп этнически некогда единой общности. Выделение алюторского языка как самостоятельного оспаривается Вдовиным. По-видимому, самостоятельность керекского языка также до конца не установлена, поэтому его относят к диалекту корякского. Cовременные чукотско-камчатские языки развивались по пути дивергентной эволюции. Никаких близких аналогов чукотскому и корякскому языкам в языкознании нет.
Данные топонимики Западной Чукотки показывают, что подавляющее большинство топонимов этой территории определяются как чукотские названия. По мнению Леонтьева, топонимика Северо-Востока имеет древнекорякско-чукотскую основу. Наличие чукотско-корякских топонимов фиксируется в Северной Якутии.
Оригинальность и своеобразие этнокультурных элементов, складывавшихся и развивавшихся в северной среде, отсутствие в культуре чукчей и коряков каких-либо признаков южного происхождения, по мнению Вдовина, является свидетельством глубокой древности освоения ими окраин северо-востока Азиатского материка. Гурвич также относил чукчей, коряков и ительменов к автохтонному населению Чукотки и Камчатки. По его мнению, комплекс природно-географических условий, относительно постоянное экологическое состояние обусловили на длительное время (в течение последних четырех тысяч лет) устойчивые, однообразные способы добывания средств к существованию, что в свою очередь способствовало консервации естественно сложившегося образа жизни, предопределило характер общественных отношений, их своеобразие. Автохтонное происхождение коряков подтверждается в археологических, этнографических и лингвистических материалах.
Значительную близость по материальной и духовной культуре к северо-восточным палеоазиатам обнаруживает население приморских культур Северо-Западного Берингоморья и Камчатки (кереки и ительмены).
ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ КЕРЕКОВ
Лахтинская культура Северо-Западного Берингоморья, датируемая довольно продолжительным временем – с середины второго тысячелетия до нашей эры до семнадцатого века – и явившаяся основой для формирования кереков, в этногенетическом плане изучена пока слабо. Происхождение керекского этноса связывается с древнейшими протоэскоалеутским и протоительменским этническими пластами, что до сих пор остается только на уровне предположений. Причем это обосновывается тем, что на раннем этапе древнекерекской культуры отмечается архаичность облика каменных изделий.
Здесь следует отметить, что деградация каменной индустрии наблюдается во многих культурах Тихоокеанского побережья в первом тысячелетии до нашей эры, и это скорее свидетельствует о слабых связях с окружающими континентальными культурами и заменой многих каменных орудий костяными. В признании самостоятельности кереков большую роль сыграла монография Леонтьева. В то же время он отмечал, что восстановить этническую историю кереков очень трудно. Он считал, что керекский язык является диалектом корякского, и отмечал сходство керекской и корякской культур, которое отразилось в комплексе жилищ, очагах, промысловом инвентаре, топонимике. Определенная близость имеется у жертвенников Северо-Западного побережья Берингоморья и Северо-Западного побережья Камчатки. Название "кереки" происходит от этнонима "кэрэкэ", который является чукотским названием приморских коряков, а также любых их соседей, занимающихся сухопутной охотой или морским промыслом. Леонтьев полагал, что кереки в далеком прошлом представляли собой особое племя, но это было слабо аргументировано. Кереков, скорее всего, следует рассматривать как одно из обособленных и своеобразных подразделений северо-восточных палеоазиатов, возможно, родственное корякам и испытавшее сильное влияние эскимосов, ительменов и чукчей. Важно также отметить, что керекский язык обособился от корякского, а затем испытал влияние чукотского языка. Как справедливо полагает Слободин, решение проблемы происхождения кереков находится, очевидно, в прямой зависимости от исследований происхождения коряков в целом, во всем ареале их расселения. Керекская проблема далека от разрешения, и необходимы дальнейшие целенаправленные исследования в Северо-Западном Берингоморье, которые не только дополнят представления о развитии лахтинской приморской культуры, но и, возможно, кардинально изменят сделанные ранее выводы.
ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ ИТЕЛЬМЕНОВ
Происхождение ительменов на Камчатке связывают с тарьинской неолитической культурой и даже с более ранним периодом – раннеонеолитической культурой Камчатки. По мнению Пономаренко, формирование древнеительменской культуры происходило на основе позднепалеолитических, позднемезолитических или раннеонеолитических традиций. Однако эти взаимосвязи пока что постулируются без какой-либо аргументации. Дикова объединяла все памятники Южной Камчатки с пятого тысячелетия до нашей эры до середины семнадцатого века нашей эры в единую культуру, выделяя три периода: ранний, средний и поздний. Диков датировал тарьинскую культуру вторым тысячелетием – серединой первого тысячелетия до нашей эры. Пономаренко относит стоянки периода пятого тысячелетия – первого тысячелетия до нашей эры к тарьинскому этапу древнеительменской культуры.
Столь долгое существование тарьинской культуры вызывает сомнение. Скорее всего, более ранние памятники должны быть отнесены к отдельной культуре – тарьинской и датированы временем второго тысячелетия до нашей эры – середина первого тысячелетия до нашей эры. Это обусловлено прежде всего тем, что материальные комплексы более раннего этапа (тарьинская культура) отличаются от инвентаря поздних памятников первого-второго тысячелетий нашей эры (собственно древнеительменской культуры). Тарьинские стоянки севернее долины реки Камчатка пока не выявлены. Наличие лабреток у тарьинцев свидетельствует о том, что эта археологическая общность в какой-то мере близка к эскимосско-алеутскому кругу культур. В то же время Пономаренко считает, что материалы древнеительменских стоянок первого тысячелетия нашей эры Западной и Северной Камчатки свидетельствуют о генетических связях обитателей этих стоянок с тарьинцами.
Однако, по его мнению, проблема происхождения тарьинской этнической общности (тарьинский этап древнеительменской культуры, по Пономаренко) сложна и едва ли разрешима на нынешнем этапе исследований, поскольку существует хронологический разрыв между раннеонеолитическими и тарьинскими памятниками. Несколько иное мнение высказывает Пташинский. Он полагает, что тарьинская культура имеет южные истоки и относится к кругу специализированных неолитических культур, изначально не имевших ничего общего с предками ительменов. Как справедливо полагал Диков, тарьинская культура имеет прямое отношение к предкам ительменов.
Формирование ительменов происходило на рубеже нашей эры и связано с древнеительменской культурой. Древнеительменские памятники распространялись на Западном и Восточном побережьях Камчатки. Выделяются кроноцкий (первое тысячелетие нашей эры) и налычевско-никульский (второе тысячелетие нашей эры) этапы. На северо-западном побережье Камчатки выделяется культура, или группа памятников Теви. Древние приморские стоянки в этом районе исследованы пока слабо. Большинство аналогий культура Теви находит в древнеительменской и в древнекорякской культурах, ряд элементов характерен для древнеэскимосской, алеутской и охотской культур. Высказываются различные точки зрения на их культурную принадлежность. Возможно, памятники типа Теви представляют один из локальных вариантов древнекорякской культуры первого тысячелетия нашей эры на Камчатке. Предполагается также выделение северокамчатской (ивашкинской) неолитической культуры, сформировавшейся на основе тарьинской при влиянии токаревской, северо-чукотской, усть-бельской и лахтинской культур. Северная Камчатка, несомненно, была местом оживленных культурных контактов между древним населением Камчатки, Северного Приохотья и Чукотки, и это не могло не отразиться на материалах стоянок.
Проблема этногенеза ительменов все еще остается во многом открытой. Изучение ительменского языка показало, что он не связан генетически с другими чукотско-камчатскими языками и развивался по пути конвергентной эволюции по отношению к этим языкам. Особенности языка и культуры ительменов свидетельствуют об их отличном от коряков и чукчей происхождении, а элементы общности возникли вследствие контактов исторического порядка. Ительмены имеют ряд признаков, дающие основание выделить их из общей массы аборигенов Северо-Востока Азии. В результате этих исследований выявилось, что ительмены не родственны чукчам и корякам, в связи с чем их не стали относить к северо-восточным палеоазиатам.
ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЮКАГИРОВ
Юкагиры на Крайнем Северо-Востоке являются гораздо поздними пришельцами в отличие от автохтонных предков северо-восточных палеоазиатов (чукчей и коряков). Они относятся к байкальской расе, а их язык входит в уральскую семью языков. В юкагирском языке отмечаются параллели с угро-финскими языками. Этногенез и этническая история юкагиров до сих пор не совсем ясны и вызывают немало споров у этнографов.
Название "юкагиры", вероятно, тунгусского происхождения. Оно было заимствовано русскими из якутского языка и в тысяча девятьсот тридцатых годах было принято за официальный этноним. Юкагиры в семнадцатом веке делились на несколько этнических групп: омоки, чуванцы, ходынцы, лавренцы, анаулы, колымцы и обитали по бассейнам рек Анадырь, Пенжина, Колыма. Главным занятием была охота на дикого оленя и рыболовство. Оленеводство у юкагиров имело подсобный, транспортный характер. Всего юкагиров, живших на территории от Лены до устья Анадыря, было в середине семнадцатого века менее пяти тысяч человек. Косвенными основаниями для утверждения, что юкагиры были древнейшим этническим пластом населения Восточной Сибири, были огромная область расселения юкагирских племен и их относительная многочисленность в семнадцатом веке. Хотя в той же работе Гурвич отмечает малочисленность юкагиров в этот период, а территорию обитания их называет как одну из слабозаселенных областей Сибири. Впоследствии уже о древних юкагирах сообщалось: "Предки юкагиров, оставившие огромные пространства Восточной Сибири, следует думать, были все же крайне малочисленны". Иохельсон очерчивал древнюю территорию юкагиров в пределах с запада на восток между Леной и Колымой и с севера на юг между Восточно-Сибирским морем и Верхоянским хребтом. Причем на карте, составленной Иохельсоном, в начале двадцатого века чистокровные и смешанные юкагиры занимают лишь узкую полосу, примыкающую к Восточно-Сибирскому морю, и участок правобережья Колымы. Данная карта весьма показательна тем, что отображает результат оттеснения юкагиров к северу и востоку тунгусскими племенами с мест их более южного расселения в недавнем прошлом – в семнадцатом веке. В более древние времена они обитали гораздо южнее.
Бурыкин справедливо называет юкагиров пришельцами с юга в Восточной Арктике. Туголуков считает установленным фактом, что этническое формирование эвенов было в первую очередь связано с ассимиляцией древними тунгусами значительной части юкагирских предков, которые до прихода тунгусов жили значительно южнее, нежели в семнадцатом веке, на Среднем и Нижнем Алдане, а также, вероятно, на Нижнем Вилюе, то есть вполне возможно, что движение тунгусов заставило юкагиров переселиться в более северные районы, но происходило это, скорее всего, во второй половине первого тысячелетия нашей эры или даже ближе к концу первого тысячелетия нашей эры. Причем дальнейшее распространение тунгусов на Крайнем Северо-Востоке в это время и особенно в первой половине второго тысячелетия нашей эры привело к отунгушеванию значительной части юкагиров. На начало же массового расселения древних тунгусов по Восточной Сибири относят к двенадцатому веку. Основная масса тунгусов направилась на север, в сторону Верхоянского хребта, куда они прибыли только в четырнадцатом веке. В Заполярье тунгусы начали просачиваться только с середины семнадцатого века. Вторгшиеся в тринадцатом-четырнадцатом веках с юга якуты оттеснили тунгусов и юкагиров от Лены к северо-востоку.
Таким образом, в прошлом основная масса юкагиров проживала в таежной зоне. Предполагают, что юкагиры обитали к западу от Лены и в более южных районах Якутии и только впоследствии эти группы юкагиров были вытеснены или ассимилированы тунгусскими племенами и предками якутов. В девятом веке в результате выхода в Забайкалье тюркоязычных курыканов, который послужил толчком к переселению тунгусов по сибирской тайге на запад и восток от Байкала и на север по реке Лена, началось, по-видимому, переселение к северу юкагирских племен. Юкагиры пришли в соприкосновение с чукчами не ранее тринадцатого-четырнадцатого веков. Вероятно, в это время юкагиры, появляются в Приколымье. В нижнем течении реки Колыма юкагиры разъединили чукчей. Вскоре после прихода юкагиров начался процесс их постепенной физической, культурной и языковой ассимиляции чукчами, а затем в значительно большей степени тунгусами.
Время появления тундровых нижнеколымских юкагиров пока не ясно. Но то, что они были оленными, указывает на сравнительно позднее формирование, поскольку оленеводство у этой группы юкагиров появилось в результате заимствования этого вида хозяйства от тунгусов и появилось, скорее всего, в семнадцатом веке; к тому же оно было у них слаборазвитым и имело транспортное направление. Основой существования тундровых и лесных юкагиров были охота на диких оленей и рыболовство.
Согласно соотношению краниометрических признаков юкагиры близки к народам тунгусо-маньчжурской группы и относятся к байкальской группе типов. Алексеев выделил сибирско-амурский этногенетический пучок, к которому, помимо тунгусо-маньчжурских народов, отнес также юкагиров, считая их антропологически близкими. По антропологическим данным юкагиры обнаруживают связи с народами Северной Сибири. Популяционные генетики полагают, что наиболее вероятными предками юкагиров и сформировавшихся на их основе нганасан являются носители сыалахской культуры (шесть тысяч пятьсот – пять тысяч двести лет назад). Это утверждение пока не подтверждается археологическими свидетельствами. Этническая идентификация даже поздних культур Якутии ымыяхтахской переходного периода от эпохи камня к эпохе ранних металлов и усть-мильской бронзового века весьма затруднена. Однако Гурвич, ссылаясь на мнение многих ученых Сибири, считал, что юкагиры являются прямыми потомками древнейшего аборигенного населения Северо-Востока Азии. Но на самом деле эти ученые (Окладников, Долгих, Левин) высказывали свое суждение в виде предположений и говорили о дотунгусском и доякутском "палеоазиатском" населении этого региона, имея на то время довольно мало свидетельств в поддержку своих взглядов и полагая, что юкагиры – это те самые палеоазиаты – охотники за северным оленем и рыболовы внутренних территорий Северо-Востока Азии. Причем, анализируя антропологические данные по юкагирам, авторы подтверждают бесспорность отнесения юкагиров к урало-алтайскому ареалу, а не к "палеоазиатскому". В то же время Гурвич высказал предположение, что древнейший субстратный пласт, послуживший основой при первоначальном формировании северо-восточных палеоазиатов, был связан с мезолитической культурой бродячих охотников и рыболовов, датируемой восьмым-шестым тысячелетиями до нашей эры, то есть сумнагинской культурой. Дальнейшие археологические исследования в этом регионе показали довольно сложную и не так ясную картину этнокультурного развития. Тем не менее Гурвич, сопоставляя территории ымыяхтахской культуры и расселения юкагиров в семнадцатом веке, а также отмечая некоторую близость культуры археологической (ымыяхтахской) к этнографической (юкагирской), посчитал возможным определить носителей ымыяхтахской культуры прежде всего как праюкагиров. Этому противоречат полученные впоследствии антропологические данные, согласно которым диринг-юряхская краниологическая серия (ымыяхтахская культура) по отдельным признакам обнаруживает сходство с черепами из областей распространения арктической расы (Родинка второй, Усть-Белая) и довольно сильно отличается от черепов с преобладающим комплексом байкальской расы, к которой относятся юкагиры. Тем не менее версия о принадлежности ымыяхтахцев к праюкагирам продолжает поддерживаться.
Недавняя находка якутскими археологами на стоянке Белая Гора (бассейн реки Индигирка) бересты с изображением нагрудника, компонента традиционной распашной одежды эвенов, эвенков и юкагиров, вновь привлекла внимание исследователей к юкагирской проблеме. Кирьяк, соглашаясь с юкагирской привязкой комплекса, считает, что верхняя часть этого рисунка напоминает конструкцию жилища. Изображенная конструкция скорее похожа на сдвоенные шалашеобразные постройки, чем передник. Но таких наземных жилищ нет у аборигенов Северо-Востока, и у юкагиров в частности.
Кирьяк отмечает удивительное сходство сложной композиции, выгравированной на камне с озера Раучувагытгын, и рисунка на бересте с Индигирки. В попытке дешифровать раучуванский рисунок, она опирается на символику юкагирских передников. Однако отметим, что Иохельсон материалы охотских эвенов описывал как часть материальной культуры юкагиров, а передник и украшения служат образцами юкагирской одежды, хотя на самом деле они были заимствованы у тунгусов и, следовательно, не могут быть только юкагирскими. Понимая в связи с этим обстоятельством шаткость доводов о древности юкагиров в арктических районах Северо-Востока, Кирьяк решила "поправить" Слободина, "защитив" тем самым Иохельсона от "некорректности" и объясняя эту путаницу с этнической привязкой передников тем, что он описал не тунгусов, а юкагиризированных тунгусов. Но самое важное в этом вопросе не то, как назвал это метисное население Иохельсон, а то, что передники были заимствованы у тунгусов и уже в гораздо позднее время. Жукова предполагает, что более древняя одежда у юкагиров в арктических районах была глухой, без таких передников, но доказательств не приводит. По предположению Иохельсона, юкагиры, до того как они заимствовали тип одежды у тунгусов, имели одежду глухого покроя "палеоазиатского типа", но это, по мнению Левина, маловероятно. Эверстов же считает, что юкагиры могли заимствовать глухую одежду у чукчей только в районе соприкосновения с ними во время установления интенсивных контактов после прихода русских на Северо-Восток. Каков же на самом деле был глухой тип одежды у праюкагирского населения – неизвестно, как неизвестно, какими могли быть передники у праюкагиров, когда они обитали в таежной зоне в более южных районах, даже если у них имелась одежда распашного типа. Поэтому привлечение аналогий с использованием образцов с нечетко определенной этнокультурной привязкой для сопоставлений требует особой осторожности; особенно это касается этнографических сравнений с археологическими материалами, отстоящими на тысячелетия.
Время появления юкагиров на Западной Чукотке пока остается неопределенным. Тем не менее Кирьяк без особых доводов, поскольку археологических свидетельств просто нет, утверждает, что в первом тысячелетии нашей эры от Вилюя до устья Анадыря формируются юкагирские племена.
Анализ материальной культуры бронзового века Якутии также не дает каких-либо ясных этнографических сопоставлений с коренными народами Северо-Восточной Азии. По мнению Степанова, ранний железный век Якутии представлял единую культуру с разнородными палеоазиатско-самодийскими и, возможно, прототюркско-монгольским и прототунгусским субстратом, на ранних этапах этнически еще четко не дифференцированным, но к середине первого тысячелетия нашей эры получившим тенденцию к этническому разграничению, усиленному притоком таких же этнически оформляющихся инокультурных групп из районов Забайкалья, Прибайкалья и Приамурья. Такая картина этнических процессов гипотетична, но показывает сложность культурного развития этого периода. Алексеев полагает, что даже на раннем этапе эпохи железа в Якутии проживали предки северо-восточных палеоазиатов (чукчей и коряков), поэтому вполне оправданным можно предположить существование этой общности, скорее всего, палеочукотской, и на Западной Чукотке. Степанов считает, что появление гребенчатой традиции в раннем железном веке Якутии (пятый век до нашей эры – пятый век нашей эры) связано с юкагирским субстратом, то есть он допускает, что население этого периода было уже юкагирским. Как полагает Степанов, непосредственно в сложении юкагиров участвовали носители культуры раннего железного века Якутии, которые представляли собой уралоязычный компонент; в то же время другая составляющая была палеоазиатской (усть-мильцы и потомки ымыяхтахцев). С этим взглядом на этногенез юкагиров согласна Кирьяк. Иного мнения придерживается Эверстов, который утверждает, что ымыяхтахская вафельная керамика с ее характерными признаками (многослойность, технический внешний декор, реставрационные конические отверстия, примесь шамота, песка, растительных волокон, шерсти и волос в формовочной массе) служит этническим индикатором древних юкагиров. На наш взгляд, одних только керамических сопоставлений для такого вывода мало. Керамика хоть и является довольно важным источником, но на ее развитие и распространение влияют многие факторы, и не всегда они связаны с определенными этническими переселениями. Алексеев полагает, что юкагиры не расселялись по всей Якутии (а тем более по всей Восточной Сибири) и что появились они в Якутии не ранее бронзового века. По мнению Аргунова, в Северо-Западной Якутии юкагиры распространяются уже после эпохи палеометаллов, то есть во второй половине первого тысячелетия нашей эры. Эверстов считает, что нижнеиндигирские (Белая Гора, Дениска-Юрюйэтэ, Сугуннаах) и нижнеленские (Букачан, Иччилях) памятники с археологическими остатками ымыяхтахской культуры принадлежат протоюкагирам. Причем нижнеиндигирские ымыяхтахцы-протоюкагиры, находясь в длительной изоляции от южных соседей до прихода русских в семнадцатом веке, сохранили свой древний язык и культуру и даже свой физический и антропологический тип. Все эти выводы пока основываются на двух датировках, относящихся к началу первого тысячелетия нашей эры, и простой убежденности в сходстве ымыяхтахской культуры и культуры юкагиров семнадцатого-восемнадцатого веков.
Юкагиры появились на Западной Чукотке позднее, скорее всего, во второй половине первого тысячелетия нашей эры или, скорее всего, ближе к концу первого тысячелетия нашей эры, но гораздо раньше, чем тунгусы, наиболее значительное передвижение которых в северном направлении происходило в конце первого – начале второго тысячелетия нашей эры. Анадырско-майнская (вакаревская) культура, датированная серединой второго тысячелетия нашей эры, по мнению Дикова, как раз свидетельствует о появлении юкагиров в этом регионе и начале их ассимиляции коряками. Лингвистические исследования подтверждают, что юкагиры не являются аборигенами на Северо-Востоке Азии. В исторических преданиях юкагиров имеются прямые указания на то, что, когда они пришли на Колыму, ее берега были заселены чукчами. По мнению Гурвича, выделение у юкагиров каких-либо субстратных элементов при стертости юкагирской традиционной культуры весьма затруднительно, в то же время он полагает, что северо-восточные палеоазиаты в какой-то мере участвовали в формировании юкагирского этноса. В традиционной культуре юкагиров прослеживаются элементы, указывающие на связь с культурой этой общности, из чего следует, что до появления юкагиров на Крайнем Северо-Востоке северо-восточные палеоазиаты на этой территории уже обитали.
Таким образом, изложенные данные свидетельствуют о сложности этногенетических процессов на Крайнем Северо-Востоке и подтверждают точку зрения о том, что северо-восточные палеоазиаты (чукчи и коряки) являются автохтонными народами Крайнего Северо-Востока. Происхождение ительменов не связано с северо-восточными палеоазиатами. Юкагиры и тунгусы – пришлое население на Колыме и Чукотке.
Создание сайтов