Введение
Нельзя сказать, что российской арктической археологии совсем не повезло. Ведь ещё почти за сто лет до открытия знаменитого комплекса, включающего около тридцати стоянок каменного века Костёнки, открытого в тысяча восемьсот семьдесят девятом году Павловым, молодой русский флотоводец Гавриил Андреевич Сарычев, живший с тысяча семьсот шестьдесят третьего по тысяча восемьсот тридцать первый год, уже в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году предпринимал раскопки земляных жилищ на омываемом Восточно-Сибирским морем мысе Баранов Камень, ныне мыс Большой Баранов. Вот как он сам описывал происходящее: «По разрытии земли в середине нашли кости тюленьи и оленьи, также много черепьев от разбитых глиняных горшков и два каменных треугольных ножа наподобие геометрического сектора: сторона, которая дугою – вострая, две другие – прямые и толстые».
Таким образом, Сарычев, помимо большого вклада в океанологию, мерзлотоведение, мамонтоведение и этнографию, также положил начало полярной археологии. Потом в силу разных обстоятельств, если археологическое изучение южных территорий развивалось сравнительно успешно, то арктические земли России оставались в некотором историческом забвении.
Между тем изучение древностей в скандинавских странах началось ещё в семнадцатом веке с учреждения в Швеции Коллегии античности. Деятельность этого органа заключалась в основном в собирании и коллекционировании отдельных вещей и раритетов в виде отдельных находок, как правило, в процессе производства земляных работ. Но это происходило в основном на юге Скандинавии и касалось древностей эпохи викингов, а север оставался археологически практически нетронутым. Положительные изменения в исследовании археологии севера Скандинавии начались в тысяча девятьсот двадцать пятом году по инициативе известного археолога Броггера хранителем Национального музея города Осло Нуммедалем. Его изыскания в Финмаркене, в Северной Норвегии, оказались очень успешными, а основные их результаты были опубликованы в отдельной монографии. Выход в свет этой работы вызвал большой интерес среди археологов и геологов, так как её данные и выводы во многом меняли сложившиеся представления о позднем заселении человеком Крайнего Севера Европы. Кульминационным моментом многочисленных обсуждений и споров явилось отнесение Нуммедалем некоторых стоянок на основании их высотного расположения на древних морских террасах и грубости форм археологического материала к арктическому палеолиту и датировка их концом плейстоцена. Работы, начатые Нуммедалем, были вскоре продолжены на территории соседних стран.
За почти сто последующих лет были подвергнуты археологическому обследованию практически все арктические провинции Норвегии, Швеции и Финляндии: раскопаны и изучены сотни древних поселений, стоянок, селищ, курганов, мест добычи сырья, грунтовых могильников и культовых мест, относящихся к разным эпохам, начиная от памятников каменного века до Средневековья. На основании полученных данных за этот период были опубликованы сотни монографий и тысячи статей, освещающих под разными углами зрения древнюю историю населения западной части Северной Фенноскандии. Некоторые из этих публикаций имеют сейчас лишь историографический интерес, другие же не потеряли своего значения по сей день.
Положение с археологией в российской части Северной Фенноскандии было не лучшим. Хотя ещё в тысяча восемьсот сорок четвёртом году академик Бэр указывал на нахождение лабиринтов в бухте Виловатой и в устье реки Поной, на восточном побережье Кольского полуострова, а в тысяча девятьсот четвёртом году знаменитый археолог Спицын посвятил этим памятникам статью в выпуске «Известий Императорской археологической комиссии», в которой дал полный список известных к тому времени лабиринтов и предпринял попытку их интерпретации и датировки с привлечением широких аналогий.
Но далее лабиринтов археологическое дело не пошло. Были сборы отдельных артефактов, упоминание некоторых скандинавских исследований, собирание материалов для этнографических выставок – и только. Но вот в этой разреженной гуманитарной, а тем более археологической атмосфере, где обитали такие лжеучёные, как пресловутый эзотерик и оккультист, поклонник телепатии Барченко, появилась вдруг замечательная личность, сыгравшая значительную роль в изучении первобытной истории края. Энциклопедически образованный, уже успевший проявить себя как опытный археолог, известный востоковед и финно-угровед Алексей Викторович Шмидт в тысяча девятьсот двадцать восьмом году возглавил Антрополого-этнографический отряд Кольской экспедиции Академии наук СССР, созданный для полевых исследований могильника, расположенного на Большом Оленьем острове в Кольском заливе Баренцева моря. Выбор руководителя работ и объекта исследования, безусловно, превзошёл все ожидания. Небольшой отряд, в который входили Шмидт, Хвостовы и Юневич, в тяжёлых климатических условиях заполярного июня провёл раскопки на самом современном для того времени научном уровне. Через год методично, комплексно, с привлечением антрополога, палеоботаника и палеозоолога Синицына, Гаммерман и Громовой все материалы были обработаны и опубликованы. Это стало событием в изучении древней истории всей Лапландии. После этого учёный больше не возвращался в Мурманский край. Алексей Викторович Шмидт был арестован в тысяча девятьсот тридцать третьем году по «академическому делу», инициированному Объединённым государственным политическим управлением против учёных, и умер во время следствия двадцать восьмого апреля тысяча девятьсот тридцать пятого года.
Оставив глубокий след своими, пусть однолетними, исследованиями Мурмана, Алексей Викторович Шмидт заслуженно по своему вкладу признаётся основоположником Кольской археологии по целому ряду оснований. Во-первых, впервые раскопки были проведены отечественным профессиональным археологом. Во-вторых, могильник был первым, единственным и остаётся до сих пор таковым некрополем второго тысячелетия до нашей эры в Евразийской Арктической зоне. В-третьих, по достоверному материалу представлен широкий обзор природных условий, состояния растительного и животного мира, многих сторон жизнедеятельности населения того времени и его антропологического облика. В-четвёртых, привлечён интерес отечественных и зарубежных исследователей к древней истории северо-западной заполярной территории России. В-пятых, дан образец и вектор полевых исследований, комплексной обработки полученных материалов, которому Кольская археологическая экспедиция следует и поныне вот уже более девяноста лет.
На археологическое изучение Мурманского края повлияли в значительной степени успешные исследования Нуммедаля. В тысяча девятьсот тридцать пятом году по поручению Советской секции Международного союза по изучению четвертичного периода, Государственной академии истории материальной культуры и по просьбе норвежских и финских исследователей было проведено археологическое обследование полуострова Рыбачий экспедицией под руководством ученика Спицына, видного геолога и археолога Бориса Фёдоровича Землякова, с целью поисков на полуострове Рыбачий таких же, как в Северной Норвегии, памятников арктического палеолита. Результатом явилось открытие двенадцати стоянок арктического палеолита, часть из которых впоследствии была отнесена к мезолитической культуре комса, и неолита, а также публикация нескольких статей, в которых на основании изучения высотных данных даётся относительная хронология памятников полуострова Рыбачий, не потерявшая своего значения до настоящего времени. В наше время, обладая более обширными знаниями и техническими средствами, мы получили и вводим в научный оборот данные по антропологическому и генетическому исследованию, взаимно дополняемые материалами археологических источников, полученных в ходе проведения исследований Кольской экспедиции Института истории материальной культуры Российской академии наук за последние годы.
Анализируя реальное развитие исторических знаний и полученные достоверные археологические результаты, необходимо помнить тех подвижников, с героических усилий которых начиналось изучение арктических территорий. В российской европейской части это Карл Эрнст Риттер фон Бэр Эдлер фон Хутхорн, Карл Максимович Бэр, Спицын, Шмидт, Земляков, Гурина, Стоколос, Овсянников, Старков, Куратов. В азиатской части – Сарычев, Санников, Штукенберг, Норденшельд, Окладников, Адрианов, Руденко, Чернов, Диков, Хлобыстин, Мочанов, Федосеева, Алексеев. Именно благодаря многолетним плодотворным усилиям этих исследователей современная археология, продолжая вектор предшественников, в традиционном содружестве с представителями естественно-научных дисциплин выходит на новый практический и теоретический уровень, постепенно переставая быть «историей, вооружённой лопатой».
Теоретическая и практическая значимость
Основываясь на новой серии добытых археологами Кольской археологической экспедиции Российской академии наук антропологических материалов, с помощью применения современных краниометрических и палеогенетических методов удалось наконец после почти столетней дискуссии определить пришлый характер древних оленеостровцев, погребённых в Кольском Оленеостровском могильнике, и их полную генетическую обособленность от предшествующего, лапландского, и последующего, саамского, населения Северной Фенноскандии. Более того, они не получили никаких генетических признаков от первых и не передали свои вторым.
Материалы и методы исследования
Полевые работы выполнялись с соблюдением Положения о порядке проведения археологических полевых работ, раскопок и разведок, и составлении научной отчётной документации, утверждённого Постановлением номер семнадцать Отдела историко-филологических наук Российской академии наук от семнадцатого января две тысячи тринадцатого года, но с добавлением самых современных методик: ведения обмеров и фиксации находок, структур и комплексов на месте строго по слоям электронными тахеометрами в трёхмерной системе координат Пулково сорок два и Балтийской системе высот. Проводилась постоянная фотофиксация всего процесса раскопок цифровыми камерами с максимальным разрешением. Все сложные анализы и обработка образцов выполнялись в Санкт-Петербурге в лабораториях Института истории материальной культуры Российской академии наук, Государственного Эрмитажа и Российского государственного педагогического университета. Установление возраста и культурной принадлежности выявленного материала производилось на основе методов сравнительно-типологического сопоставления с уже известными находками и по уровню его технико-типологических характеристик, а также методами естественных наук. Совместная, начиная с раскопок, работа с антропологами и биологами позволила получить качественные источники и обеспечить корректную атрибуцию археологического материала, что способствовало успеху разработок по краниологии и в области палео-ДНК. В процессе комплекса полевых, кабинетных и лабораторных исследований получены качественно новые интегрированные данные по истории древнего населения Арктики.
Результаты
За последние полтора-два десятилетия на Европейском Севере и Северо-Востоке были проведены колоссальные по своим объёмам и значимости археологические изыскания, которые во многом расширяют, а нередко и обновляют наши знания о древнейшем прошлом населения Евразийской Арктики.
История каждой народности, народа, нации в процессе их возникновения, развития и трансформаций зачастую очень сложна и трудно восстановима. Археология как одно из подразделений исторической науки, изучающей в основном древнейшие, дописьменные, этапы развития человечества, обогащённая современными данными естественно-научных дисциплин, приобретает приоритетное значение в данных вопросах. Только она совместно с зависящими от неё по специфике «добычи» необходимых источников антропологией и этнографией реально может прояснить истоки и процесс становления древних сообществ. Достижения в этой области знания существенны и пополняются постоянно, практически ежегодно.
Современные данные, обеспеченные исследованиями нескольких поколений скандинавских и отечественных археологов, свидетельствуют, что первые поселенцы проникают в Скандинавию, на полуостров Сконе Южной Швеции, в самом конце плейстоцена, около тринадцати тысяч лет назад, с территории Северогерманской низменности. Поступательному, сравнительно быстрому продвижению на север вдоль узкой полоски норвежского побережья способствовали ускоренное освобождение этих участков от ледника под действием уже греющего Гольфстрима и использование водного, морского, транспорта, что косвенно подтверждается очень ранним заселением удалённых островов в незамерзающих водах Северного, Норвежского и Баренцева морей, а недавно ещё и находкой на скалах Эфьорда в округе Нурланд, в Северной Норвегии, изображения четырёхметрового корпуса лодки, выполненного в древней технике прошлифовки контурных линий округлым камнем по поверхности скалы на уровне семидесяти метров над уровнем моря около десяти тысяч лет назад. В этих и других фигурах – контурных крупных изображениях медведей, тюленей, семейства оленьих, самых древних в Северной Фенноскандии проявлениях творчества первопоселенцев, выполненных в такой же технике, – улавливаются традиции палеолитического пещерного искусства Франко-Кантабрии.
Благодаря всем этим факторам северные первопроходцы уже в бореальный период, не позднее десяти тысяч лет назад, достигли арктического побережья Фенноскандии. Возможно, был и второй поток уже восточноевропейского населения, предпочитавшего пластинчатую технику раскалывания, который достиг Кольского полуострова и Северной Финляндии с юга и юго-востока.
Судя по расположению памятников, основой существования первопроходцев было морское собирательство и охота в прибрежной зоне, на литоралях, дополняемые охотой на сухопутных животных. Орудия изготавливались в основном из местного кварца и окремнённых пород. Кроме чумов, использовались небольшие, слабо углублённые жилища.
Небольшие мезолитические коллективы морских собирателей и рыболовов, попав в экстремальные условия, оказались в изолированном положении, сопровождавшемся стагнацией и даже деградацией материальной культуры, но тем не менее сохранили древние мировоззренческие традиции, о чём свидетельствуют крупномасштабные, выполненные методом прошлифовки линий петроглифы этого времени и несколько более поздние писаницы. Мезолитические памятники Лапландии большинство специалистов традиционно связывает с культурой комса.
Определённое, более ускоренное развитие начинается с благоприятными изменениями климатических условий, называемыми атлантическим оптимумом, позволившими к началу неолита, около шести с половиной тысяч лет назад, заселить практически все регионы Северной Фенноскандии. Постепенно осваиваются новые виды и источники сырья – сланец, шифер, – что способствует совершенствованию техники обработки и производству новых типов орудий. Начинается широкое применение шлифованных изделий из сланца, налаживаются контакты с более южным населением, от которого заимствуются навыки керамического производства. Появляются многочисленные групповые и общеплеменные центры наскального творчества, выполнявшие, видимо, роль святилищ и мест традиционных встреч родственных популяций. Всё более существенными становятся признаки начала активного морского зверобойного промысла. Эти изменения оказывали, наряду с природными и социальными факторами, значительное стабилизирующее воздействие на местное население.
Наметившиеся тенденции аккумулируются в эпоху раннего металла, от четырёх до двух с половиной тысяч лет назад, когда на побережье Северной Фенноскандии складывается яркая культура специализированных морских охотников и рыболовов. Возникают многочисленные постоянные поселения с долговременными жилищами типа грессбаккен, расположенными вдоль древней береговой линии. Для этого периода, конца неолита и эпохи раннего металла, известны поселения, на которых сохранилась органика. Помимо каменных, присутствуют костяные и роговые орудия, гарпуны, в том числе поворотные, остроги, рыболовные крючки, кинжалы, наконечники стрел и изделия неутилитарного назначения. Среди кухонных отбросов до девяноста процентов составляли кости морских животных – тюленей, моржей и китообразных. Немало костей морских рыб семейства тресковых. Долговременные углублённые зимние жилища этого периода представляли собой довольно сложные сооружения, в которых могло проживать от десяти до двадцати человек.
Таким образом, население самой северной окраины Европы, начиная с эпохи мезолита, постепенно вырабатывает комплекс культурных адаптаций, позволяющий в рамках присваивающего хозяйства вести оседлый образ жизни в суровых арктических условиях. Выбор мест обитания – кромка морского побережья, фаунистические остатки – морские млекопитающие, орудийные комплексы – гарпуны, в том числе поворотные, крупные рыболовные крючки, грузила и якоря, а также объекты духовной культуры – сюжеты петроглифов – определённо свидетельствуют о сложившейся специализированной культуре охотников на морского зверя. Учитывая обилие природных ресурсов региона и довольно высокий уровень материальной культуры, можно считать выбранную адаптационную модель очень удачной, на тот момент позволявшей населению устойчиво процветать и развиваться в данном арктическом окружении. Необходимость объединения крупных устойчивых коллективов для результативной морской охоты приводит к появлению внушительных по размерам углублённых жилищ. Умение изготавливать деревянные лодки документально подтверждается присутствием изображений лодок в многочисленных сюжетах петроглифов Канозера.
Всё это, а также наличие специализированных эффективных орудий морского промысла, особенно поворотных гарпунов, обеспечивало постоянный достаток и даже изобилие продуктов жизнеобеспечения охотникам на морского зверя. Если рассматривать проблему с точки зрения исторических реконструкций по археологическим данным, то не вызывает сомнений, что с мезолита на этой территории идёт непрерывное развитие местной адаптационной модели древними коллективами. Таким образом, возможность крупных миграций в Северную Фенноскандию после первоначального заселения выглядит маловероятной. Правда, некоторые эпохальные инновации – внедрение керамики и металла – приходят с южных территорий, но это можно объяснить заимствованиями.
Особое место в археологии Лапландии занимает уникальный для всей Евразийской Арктики эпохи раннего металла, середины второго тысячелетия до нашей эры, Кольский Оленеостровский могильник на Большом Оленьем острове в Кольском заливе Баренцева моря. Немногочисленные другие находки погребений этого времени ничего не могут добавить к выводам, имеющим своим источником этот могильник, обладающий редчайшей для Севера сохранностью органических материалов, которая вызвана тем, что погребения были совершены в песчаном грунте с обильной примесью морских раковин и ещё в древности перекрыты слоем торфа.
В тысяча девятьсот двадцать пятом году географами Егоровым и Рихтером было обнаружено здесь два разрушенных погребения. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году проведены первые раскопки отрядом Кольской экспедиции Академии наук СССР под руководством Шмидта, исследовавшим одиннадцать погребений. Значительная часть могильника была разрушена карьером середины тридцатых годов при постройке оборонительных сооружений базы Северного флота. В ходе этих работ военным инженером, техник-лейтенантом Ципленковым, был собран археологический и антропологический материал из примерно двадцати пяти погребений, а четыре предмета были им переданы в Академию наук СССР и ныне хранятся в Кунсткамере. Судьба остальной коллекции до сих пор неизвестна.
С тысяча девятьсот сорок седьмого по тысяча девятьсот сорок восьмой годы Гуриной было вскрыто ещё десять погребений. С двухтысячного по две тысячи четвёртый годы Кольской археологической экспедицией Института истории материальной культуры Российской академии наук под руководством Шумкина было раскопано девять погребений, из которых некоторые были коллективными и содержали до шести костяков. Всего обнаружено двадцать два погребённых. Погребения представляли собой в основном трупоположения. Всего за все годы раскопок обнаружено три неполных сожжения. Погребённые, вытянутые на спине, головой на восток и северо-восток, помещались в могильные прямоугольные или овальные в плане ямы глубиной до половины метра от древней поверхности и до одного метра от современной. Отмечены каменные обкладки разной конфигурации на древней дневной поверхности. Нередко также камни укладывались в ногах и за головой погребённых. Результаты наших раскопок доставили принципиально новую информацию и качественно расширили возможности судить о погребальной практике, применявшейся на Большом Оленьем острове в эпоху раннего металла.
Большинство погребённых помещено в своеобразные гробовища – лодки-кережки, закрытые деревянными крышками. Стыки между бортами и крышками густо просмолены. Судя по остаткам, корпуса лодок были сделаны из тонких деревянных досок, имели шпангоуты. Для двух детских погребений, видимо, были специально изготовлены маленькие лодки-кережки. Вероятнее всего, лодки-гробовища были специально изготовлены для погребальной процедуры по технологии производства настоящих лодок.
Помимо уникальной по сохранности большой палеоантропологической коллекции, представлены многочисленные погребальные дары сородичей как утилитарного, так и художественно-культового характера, выполненные из камня, рога и кости: кинжалы, наконечники стрел и дротиков, долота, тёсла, крючки рыболовные, гарпуны зубчатые и поворотные, иглы, игольники, накладки из резцов бобра, втулки, острия разные, заколки, навершия с головой оленя, так называемые колотушки бубна, гребни, подвески и другие украшения, а также керамика, абразивы из пемзы, раковины, остатки поминальной трапезы.
По результатам наших раскопок можно говорить о различиях в инвентаре между мужскими и женскими погребениями. Только в мужских имеются пары двузубых костяных наконечников дротиков, гарпуны любых типов, рыболовные крючки, выпрямители древков стрел из пемзы, заколки с зубчатой головкой. Только в женских – створки раковин унио, челюсти оленей, четырёхзубые гребни.
Можно предположить, что оленеостровцы были сравнительно небольшой пришлой группой. Однако этому противоречит отсутствие типологических различий между погребальным инвентарём Кольского Оленеостровского могильника и комплексами артефактов со стоянок и поселений Арктического побережья эпохи раннего металла.
На некоторую связь материальной культуры, рогожный орнамент, обратил внимание ещё в середине прошлого века археолог Окладников. Более определённо по этому поводу высказывался Хлобыстин: «Продвигаясь по привычному экологичному коридору тундры и лесотундры, ограниченному побережьем Северного Ледовитого океана и тайгой, в обход основной территории, на которой происходило формирование финно-угро-самодийской общности, эти люди по мере своего продвижения вступали в контакты с различными аборигенными этносами и постепенно растворялись в среде местного населения».
Во многих своих работах автор статьи также неоднократно приводил и акцентировал археологические свидетельства возможного проникновения около трёх-четырёх тысяч лет назад крайне малочисленных групп пришельцев, скорее всего восточного происхождения, которые, как мы считаем, не могли серьёзно повлиять на достаточно развитые сообщества лапландцев, тем более изменить их облик, быт и традиции. Они должны были быстро ассимилироваться, оставив единичные следы в культуре, возможно, в генофонде. Предположения основывались на единовременности появления и неутилитарности некоторых модификаций.
Во-первых, присутствие в некоторых памятниках от Большеземельской тундры до Северной Финляндии, в том числе и в Кольском Оленеостровском могильнике, фрагментов вафельной керамики, которая близка сосудам ымыяхтахской культуры, выглядит инородной и не имеет местного типологического развития.
Во-вторых, новые сакральные представления, в частности единичные инновации в наскальном творчестве.
В-третьих, отдельные элементы, как считают, шаманской атрибутики у местных колдунов-нойдов.
Всё это скорее не следствие заимствований или конвергенции, а результаты непосредственного присутствия носителей новшеств на древней земле Северной Фенноскандии. Но оказывается, всё происходило более серьёзно и основательно.
Изучение всей краниологической серии погребённых в Кольском Оленеостровском могильнике, полученной во время раскопок тысяча девятьсот двадцать восьмого года, с тысяча девятьсот сорок шестого по тысяча девятьсот сорок восьмой годы и с двухтысячного по две тысячи четвёртый годы, квалифицированно проведённое известным специалистом-антропологом Хартановичем из Музея антропологии и этнографии Российской академии наук – Кунсткамеры, начатое со стадии постоянного присутствия в полевых работах на могильнике при участии Васильева и Боруцкой и продолженное в лабораторных условиях с применением самых передовых методов и методик, даёт, помимо определения пола и возраста погребённых, неоценимые свидетельства их прижизненного физического состояния и свидетельствует о крайне специфическом антропологическом облике оленеостровцев.
Выяснилось, что антропологические и генетические особенности, в том числе ДНК, погребённых в Кольском Оленеостровском могильнике около трёх с половиной тысяч лет назад не находят прямых аналогий в современном населении Северной Фенноскандии, существенно отличаются от характеристик саамских групп, и поэтому древние оленеостровцы не могут быть их предками, проявляя при этом тенденцию к сближению с представителями так называемой уральской расы, проживающими сейчас за Уральским хребтом.
Обсуждение
Со времени первых раскопок Кольского Оленеостровского могильника в тысяча девятьсот двадцать восьмом году велись постоянные дискуссии по поводу этнической принадлежности погребённых там людей. Синицын писал, что они близки к современному лопарскому, саамскому, населению. Якимов после продолжения раскопок этого могильника, напротив, подчёркивал неидентичность оленеостровцев с саамами. Дискуссии продолжались и позднее, причём диапазон мнений всё время расширялся.
Такая разность позиций объясняется в основном отсутствием в то время статистически значимых древних краниологических материалов. Раскопки с двухтысячного по две тысячи четвёртый годы Кольской археологической экспедиции Российской академии наук восполнили эту недостачу, а усовершенствованные антропологические методики совместно с проведённым в лаборатории Университета Аделаиды в Австралии анализом митохондриальной ДНК, выделенной из костного материала серии Кольского Оленеостровского могильника, полностью подтвердили зауральские, сибирские, связи оленеостровцев, выявленные на основе анализа краниометрических показателей.
Современные антропологические и палеогенетические данные показывают, что у погребённых в Кольском Оленеостровском могильнике оленеостровцев присутствует как минимум два компонента, ни один из которых не проявляет сходства ни с верхнепалеолитическими и мезолитическими популяциями Западной Европы, ни с современными саамами. Один из них – западносибирский – находит ближайшие аналогии в населении юга Западной Сибири, начиная с эпохи неолита и до современных угроязычных народов, относимых к уральской расе. Аналогии второму компоненту присутствуют у древнего населения Северо-Восточной Сибири в погребениях ымыяхтахской культуры.
По археологическим данным определить время и место смешения этих компонентов пока не представляется возможным, как и территорию распространения в Фенноскандии подобных антропологических комплексов. Вместе с тем доказана преемственность развития материальной и духовной культуры первопоселенцев на протяжении восьми тысяч лет, которые изначально являлись западноевропейским, финально-палеолитическим, связанным с аренсбургской культурой, населением и, возможно, второй волной уже восточноевропейских мезолитических, связанных с бутовской культурой, коллективов, постепенно выработавших атрибуты сложной практики специализированных охотников на морского зверя и собственные специфические мировоззренческие представления.
Как могли они передать эти навыки пришлым сибирякам, не смешавшись с ними, ведь по всем параметрам погребённые в Кольском Оленеостровском могильнике были, без сомнения, именно специализированными охотниками на морского зверя? Выработать такую практику пришельцы сами явно не могли даже во время длительного продвижения из мест раннего обитания на востоке, поскольку и на их родине, и на побережье восточных арктических морей вплоть до Чукотки в то время не было таких специализированных морских сообществ, да и весь орудийный комплекс оленеостровцев не отличается от уже существовавшего у более древнего населения прибрежной Лапландии.
Заключение
Возникла амбивалентность в наших знаниях, которую ещё предстоит разрешить сообща, вероятно, в процессе комплексных исследований представителями гуманитарных и естественных дисциплин. Постановка в эпиграф только третьей и четвёртой строк знаменитого стихотворного шедевра Киплинга сделана намеренно, так как обычно цитируемые первые строки не только ошибочны по своей сути, но и противоречат двум последующим, да и, пожалуй, всему дальнейшему поэтическому повествованию.
Создание сайтов