Публикация посвящена различным аспектам становления традиций металлообработки в среде населения таежной периферии Западноазиатской Евразийской металлургической провинции эпохи поздней бронзы. Особое внимание уделено проблемам проницаемости и ограничивающих барьеров принципиальных инноваций бронзового века животноводство, металлопроизводство, транспорт в среду населения присваивающего образа жизни. Рассмотрены различные модели становления бронзового века в таежном Приобье и на Среднем Урале, обладавших различными природными ресурсами. Начало бронзового века здесь было стимулировано миграциями групп сейминско-турбинского населения и влиянием культур степного пояса. Появление бронзовых орудий не произвело кардинальных перемен в системе жизнеобеспечения таежного мира Сибири. Это был яркий эпизод, активированный мобильными сейминско-турбинскими группами, во многом обусловленный факторами Оби и Иртыша — основных транспортных меридиональных магистралей Западной Сибири. После окончания сейминско-турбинского дрейфа вглубь западносибирской тайги местные культуры, по сути, утрачивают ярко выраженные признаки бронзового века. На Среднем Урале археологически зафиксировано две вспышки горно-металлургического производства в дописьменную эпоху, обозначенные коптяковской и иткульской археологическими культурами. Они демонстрируют уникальный для Евразии, в регионе, где не было условий для производства пищи, феномен — развитие прогрессивной металлообработки, в основе которой лежало производство оружия. Исторический пример этих образований показывает, что собственно сырьевой фактор не является решающим в становлении высоких технологий. Гораздо большее значение имеют образ жизни, востребованность прогрессивных навыков и умений, сложившееся разделение труда, так как производство пищи и металла требуют, помимо соответствующих условий, специализированных профессиональных компетенций и выработанных алгоритмов передачи знаний. Еще один существенный фактор — демографический. В условиях низкой плотности населения, слабой вовлеченности в систему межкультурных связей, утраты эксклюзивности меди после открытия свойств железа, ограниченности возобновляемых ресурсов Средний Урал и вовсе потерял свою привлекательность для освоения и статус производящего центра.
Конец третьего начало второго тысячелетия до нашей эры в Северной Евразии были ознаменованы кардинальными переменами в основных сферах жизнеобеспечения. В степном поясе происходило становление продуктивного хозяйства, основанного на подвижном скотоводстве с преобладанием в стаде крупного рогатого скота. Особое значение имело одомашнивание лошади и развитие колесного транспорта. Перечисленные достижения во многом были обусловлены дальнейшим развитием традиций металлообработки и совершенствованием оружия. Заметно возросла плотность населения. Именно эти факторы скорее всего послужили толчком для переоформления культурной карты Северной Евразии. Подстегнутая аридизацией климата повышенная мобильность населения, ориентированного на освоение новых земель и пастбищ, привела к колоссальному расширению зоны культур производящей экономики далеко на восток, а также в подтаежную зону. Усилились процессы глубоких интеграций и межкультурных коммуникаций. На языке археологической систематики данные процессы выразились в феномене культурно-исторических или археологических общностей абашевско-синташтинская, срубная, андроновская, кротовско-елунинская и другие, который Евгений Николаевич Черных предложил образно именовать степным синдромом непрерывности культурного полотна.
Тесные информационные связи во многом были стимулированы потребностью в металлических орудиях, и прежде всего оружия. Металл и доступность к сырью начинают играть ключевую роль в системе коммуникаций. В этой ситуации культуры, локализованные в меднорудных зонах, приобрели качества магистральных образований и во многом определили стилистику взаимодействий эпохи. Исключительным транскультурным маркером подобных общностей являются металлические орудия как носители самой разнообразной информации о технологии, связях, проницаемости или, напротив, непроницаемости некоторых инновационных барьеров, войне и мире, движении людей, идей, даров.
Именно на этой особенности металлических артефактов основан принцип выделения металлургических провинций эпохи раннего металла, который зарекомендовал себя как универсальный исследовательский подход и инструмент.
Процессы, рассматриваемые в данной работе, адресуют к периферийным таежным районам Западноазиатской Евразийской металлургической провинции. Самая обширная по своему территориальному охвату до шести-семи миллионов квадратных километров провинция складывается в конце третьего начале второго тысячелетия до нашей эры, что, по сути, знаменует начало эпохи бронзы к востоку от Урала. В рамках глобальной периодизации эпохи раннего металла Евразии это время соответствует позднему бронзовому веку.
Внедрение традиций металлообработки к востоку от Урала происходило по разным сценариям и во многом было сопряжено со становлением производящей экономики: металлургия и металлообработка развивались в тех обществах, которые перешли к продуктивному скотоводству. Исследователи специально отмечают отсутствие достоверных свидетельств земледелия в этих регионах. Вместе с тем археологические материалы, накопленные в результате обширных исследований в таежном Приобье и на Среднем Урале, сообщают о вовлеченности в круг металлоносных культур и населения, которое проживало на землях, лишенных условий для земледелия и скотоводства. Данное обстоятельство придает особый интерес протекавшим здесь процессам, так как предупреждает о нетипичных и неоднозначных ситуациях, сопровождавших становление и развитие эпохи бронзы в таежном поясе.
Конец третьего начало второго тысячелетия до нашей эры соответствует суббореальному периоду, для которого характерны продолжительные аридные фазы. В подтаежной зоне Западной Сибири перемены в климате сопровождались обмелением водоемов, уменьшением ареала сосновых лесов. На Среднем Урале происходили процессы интенсивного заболачивания озер. Сокращение основных кормовых угодий заметно сказалось на демографической ситуации: к концу третьего тысячелетия до нашей эры население здесь резко сократилось. В таежном Приобье подобные подвижки в климате не привели к сколько-нибудь значимым переменам в демографии. Карта археологических памятников этого времени показывает довольно высокую плотность населения, преимущественно в бассейнах малых рек, что вполне объяснимо с точки зрения сложившихся здесь стратегий рыболовства.
Таким образом, становление эпохи бронзы на Урале и в Западной Сибири протекало в разных условиях. В Среднем Приобье, преимущественно на правобережье Оби, это время обозначено памятниками кульеганской культуры, в Кондинской низменности — полымьятскими комплексами, в Нижнем Притоболье — поселениями ташковской культуры. На Среднем Урале количество памятников начальной фазы бронзового века коптяковской культуры и комплексов карасьеозерского типа резко диссонирует с западносибирскими. Даже с учетом местонахождений, на которых известны немногочисленные фрагменты керамики, их наберется не более двух-трех десятков против более сотни памятников предшествующего времени. Можно было бы предположить, что часть из них оказалась под водой, так как большинство местных озер подпружены плотинами, а аридность как будто диктовала расположение поселений на более низких гипсометрических отметках. Однако стратиграфия уральских торфяников подтверждает замеченные особенности: в их напластованиях немногочисленность артефактов карасьеозерского и коптяковского типов резко контрастирует с обилием комплексов предшествующего и последующего периодов. Эти обстоятельства отражают скорее всего реальные демографические ситуации.
Традиции металлообработки были привнесены в тайгу пришлыми группами населения. Самые ранние опыты металлообработки относятся к третьему тысячелетию до нашей эры. В так называемых энеолитических комплексах Среднего Урала и Западной Сибири появляются немногочисленные артефакты — миниатюрные металлические предметы проволока, колечки, пластинки и остатки литейного дела тигли, ошлакованная керамика. Изделия, судя по химизму металла, тяготеют к ямному очагу металлообработки. Западный импульс, ассоциируемый с прикамскими гаринско-борскими комплексами, представлен в материалах ранней фазы полымьятского типа единичными маловыразительными миниатюрными предметами и глиняными матрицами.
Ситуация резко изменилась на рубеже третьего-второго тысячелетий до нашей эры, когда в Евразии происходило переоформление культурной карты, связанное с дальними миграциями и процессами колонизации. В рамках Западноазиатской металлургической провинции катализаторами мобильных процессов явились группы населения, оставившие археологические памятники синташтинского и сейминско-турбинского типов. Уже не раз было отмечено, что сложение этой провинции собственно и стимулировало разнонаправленные и разномасштабные потоки, имевшие встречный характер. Синташтинские древности отражают своего рода западный пучок инноваций, а сейминско-турбинские - восточный. Ярко выраженный встречный характер миграций предполагает сложные модели взаимодействия, а их территориальные устремления подсказывают вероятные "горячие точки" пересечений. Ареал памятников синташтинского типа и генетически связанных с ними петровских приурочен к степной полосе Южного Урала и Северного Казахстана, не простирался восточнее бассейна Ишима и севернее широты современного Челябинска. И если северные границы очерчивались ландшафтно-климатическими барьерами здесь находилась зона, так называемого непродуктивного скотоводства, то на востоке территориальные амбиции были ограничены кротовско-елунинским массивом. Явная приуроченность кротовско-елунинских древностей к зоне полиметаллических месторождений Рудного Алтая дает основание полагать, что местная элита контролировала их весьма успешно. Именно в этой среде состоялось эпохальное открытие технологий тонкостенного втульчатого литья и оловянных сплавов, которые являются "визитной карточкой" сейминско-турбинского транскультурного феномена.
Адреса сейминско-турбинских находок и мемориалов определенно сообщают о преимущественно таежном коридоре передвижений, а синташтинские памятники приурочены исключительно к степным ландшафтам, что как будто исключало точки "рандеву" носителей столь разных традиций. При этом модели мобильности различались кардинально. Степной пояс был охвачен процессами масштабной колонизации, становления здесь полного цикла металлопроизводства горное дело, выплавка металла из руд, литье и продуктивного скотоводства, основанного на сезонных перекочевках. Бурный демографический рост сопровождался строительством укрепленных поселений до двадцати пяти тысяч квадратных метров с регулярной планировкой, сложной инфраструктурой и большим количеством домов. Усложнение социальной структуры общества и расширение межкультурных контактов сопровождались формированием этнической идентичности, воплощенной в мифоритуальной практике, археологические индикаторы которой наиболее выпукло проявляются в погребальном обряде, костюме, изобразительной деятельности.
=== Генерация 2 ===
Причины миграций сейминско-турбинских кланов не столь очевидны. Учитывая их разнонаправленность, различные способы перемещения пешие, водные, конные, можно предположить самые разнообразные мотивы мобильности. Но одним из главных стало наличие передового для своего времени вооружения и высокий градус воинской активности. Еще одно весьма существенное обстоятельство — это кардинальные перемены в мировоззрении. Соглашусь с теми исследователями, которые считают, что важны не только сами по себе технологические открытия, но и то, как они меняют отношение к миру. Человек, который научился превращать руду и камень в металл, уже выступает в качестве демиурга и преобразователя. В данном случае перед нами типичный пример обратной связи: если в обиходе человека появилось совершенное оружие, то оно будет использовано по назначению. Кроме того, оружие — это демонстрация силы и власти, которые были столь необходимы при освоении новых территорий.
Именно сейминско-турбинские и абашевско-синташтинские миграции, по сути, положили начало бронзовому веку в изучаемых районах. Оставим в стороне степной пояс, так как происходившие здесь процессы получили широкое освещение в работах специалистов, а обратимся к менее изученной таежной зоне Среднего Урала и Среднего Приобья. Что их объединяет и отличает? Здесь проживало близкое в культурном отношении население, о чем сообщают прежде всего керамические комплексы. Однако условия жизни отличались кардинально. С точки зрения возобновляемых природных ресурсов западносибирская тайга неизмеримо богаче, стабильнее, нежели соседний Средний Урал. Здесь нет высококачественного каменного сырья, нет меднорудных месторождений, но их отсутствие компенсировалось богатством животного и растительного мира, прежде всего обилием и разнообразием рыбных ресурсов. К началу второго тысячелетия до нашей эры в тайге сложилось продуктивное хозяйство на основе рыболовства, охоты и собирательства. Контроль над промысловыми угодьями и территориальные конфликты рано приобрели столь нехарактерную для таежных аборигенов остроту. Одним из убедительных индикаторов напряженной социальной обстановки является феномен фортификаций. Первые укрепленные поселения появляются в тайге Западной Сибири еще в неолите. Причем радиоуглеродные данные неолитического городища Амня первое демонстрируют беспрецедентно ранние даты шестое тысячелетие до нашей эры.
Дальнейший всплеск фортификационного строительства приходится уже на рубеж третьего начала второго тысячелетия до нашей эры. В это время возводятся большие триста шестьдесят – четыреста квадратных метров одиночные бревенчато-земляные дома, окруженные валом и рвом, иногда с дополнительной защитной стеной. По мнению коллег, которое я разделяю, возведение подобных фортификаций свидетельствовало "не только об очередном периоде военной напряженности и междоусобных войн, вызванных ростом населения. Отчасти эти процессы были стимулированы притоком новых групп населения из более южных областей, что стимулировало освоение глубинных территорий тайги, удаленных от крупных водных артерий. Центрами общин, закреплявших за собой наиболее богатые рыбные и охотничьи угодья, по-видимому, были эти первобытные "крепости". Кроме того, такие сооружения олицетворяли собой явный прогресс в местном домостроительстве, стимулированный применением металлических орудий. Впоследствии большие одиночные укрепленные жилища различных форм возводились в западносибирской тайге вплоть до позднего средневековья".
Специально стоит подчеркнуть: в отложениях всех домов-крепостей обнаружены следы металлообработки, а также иные артефакты изделия из камня, керамика, которые адресуют к культурам, вовлеченным в сферу действия сейминско-турбинского феномена. Тогда же в тайге появляются могильники Сатыга шестнадцать и Товкуртлор три, которые сообщают о присутствии в западносибирской тайге не только вещей, отлитых из оловянных бронз, но и собственно их носителей. Именно в глубине таежной зоны обнаружены два погребения литейщиков: одно в составе некрополя Сатыга шестнадцать, другое местонахождение Сайгатино шесть. О правомерности отнесения сайгатинского объекта к разряду погребальных можно спорить, однако ярко выраженная литейная атрибутика в любом случае связывает его с выделившейся профессиональной группой пришлого сейминско-турбинского населения. И еще раз стоит подчеркнуть, отсылая к более развернутым аргументам в монографии, посвященной могильнику Сатыга шестнадцать, ярко выраженную автономность перечисленных культовых памятников, свидетельствующих об определенном дистанцировании этих групп от местного культурного окружения. Столь заметная изолированность, а также ярко выраженный воинский характер захоронений Сатыги шестнадцать, поддерживают версию о некоторой социальной напряженности, что вполне ожидаемо в условиях появления в тайге инокультурных групп, оснащенных бронзовым оружием и ориентированных на совершенно иные модели коммуникаций.
Сформированный на сегодняшний день банк радиоуглеродных данных по эпохе бронзы Среднего Урала и Западной Сибири демонстрирует в целом совпадение хронологических интервалов. Бронзовый век начался в конце третьего тысячелетия до нашей эры. О принадлежности бронзовой эпохе кульеганских, полымьятских, карасьеозерских, коптяковских и ташковских комплексов сообщают прежде всего металлоносные знаки, причем весьма своеобразного свойства. Фиксируются очевидные следы металлопроизводства тигли, ошлакованная керамика, капли, сплески, литейные формы, а вот собственно металлические орудия единичны. Среди них пластинчатый нож с рукоятью из слоя с карасьеозерской посудой Горбуновского торфяника, нож-скобель из ташковского комплекса САО, определенно имеющие сейминско-турбинский круг аналогий. Немногочисленные литейные формы, найденные на полымьятских и кульеганских поселениях, отчасти соответствуют сейминско-турбинским стандартам, повторяя их, пожалуй, только в одном: среди них есть формы для отливки втульчатых орудий. Однако металлические реплики некоторых орудий неизвестны. Надо сказать, что подобная ситуация не является экстраординарной. На знаменитом поселении Самусь четвертое, который исследователи склонны считать культовым объектом, найдено беспрецедентное количество литейных форм, однако металлические отливки подобного рода до сих пор не найдены.
Чрезвычайно интересным в этом плане представляется мнение А.Д.Дегтяревой и С.В.Кузьминых, которые детально подошли к проблеме особенностей цветной металлообработки населения ташковской культуры. По их мнению, "аналитические данные фиксируют лишь стадии подражания обработке металла, владение технологическими параметрами получения меди и бронз освоено еще не в полной мере. Литье в тиглях, в особенности декорированных, вполне возможно, носило скорее сакральный характер, нежели бытовой, производственный". Полагаю, что это наблюдение имеет принципиальное значение. Таежные аборигены получали бронзовые слитки из соседних производящих центров, а их неудачи при манипулировании с мышьяковыми и оловянными сплавами, которое требовало особых профессиональных навыков, объяснялись скорее всего недостаточной компетентностью. Показательно, что и для кульеганских комплексов характерно изготовление не только сложных и богато орнаментированных тиглей, но также сопел. Таким образом, аксессуары литейного дела первых металлоносных культур Западной Сибири носят подчеркнутый символический характер, что является универсальной чертой ранних производств.
Магически-ритуальная гипотеза первых литейных опытов среди населения присваивающего образа жизни, проживавшего на территориях, где не было собственных меднорудных месторождений, заслуживает самого пристального внимания. Эту версию поддерживает целый ряд иных аргументов. Особое отношение к металлу демонстрируют культовые памятники ташковской культуры, для которых характерна особая планировочная архитектура и комплекс артефактов. Многокомпонентный состав керамического комплекса святилища Шайтанское Озеро второе, аналогии которому усматриваются в гончарных традициях памятников алакульской культуры лесостепного Зауралья, близких коптяковским в Предуралье и Тюменском Притоболье, могут указывать на участие различных групп населения в освоении меднорудных залежей Среднего Урала, к которым приурочены немногочисленные памятники коптяковской культуры. Данная гипотеза переводит из разряда парадокса в разряд специфического феномена формирование авангардного центра металлопроизводства на территории, лишенной условий для производства пищи. Этот сценарий проясняет нетипичную для металлоносных культур чрезвычайно низкую плотность населения горно-лесного Зауралья в коптяковский период. Подобная картина соответствует характеру археологических памятников эпохи поздней бронзы в зоне основных месторождений Уральско-Мугоджарского горно-металлургического центра, которые отражают один из начальных технологических циклов добычи и обогащения рудного материала во время сезонного пребывания скотоводов на летних пастбищах. Последующие стадии рафинирования, легирования и литья осуществлялись на стационарных поселениях. Близкая модель, вероятно, реализовывалась в горно-лесном Зауралье, где разработка местных рудопроявлений осуществлялась близкородственными группами населения сопредельных территорий.
Какова судьба среднеуральского центра металлообработки? Судя по археологическим материалам черкаскульской, бархатовской и межовской культур, отражающих более поздние фазы бронзового века на Среднем Урале, он перешел в латентное состояние. Крайне немногочисленные металлические артефакты свидетельствуют о том, что традиции втульчатого литья не были утрачены. Однако ассортимент изделий был весьма ограничен, популярными стали кельты с пещеркой, прототипы которых адресуют к изделиям с раскованной втулкой, столь характерным для степной металлообработки. Изделия становятся более грацильными.
Несмотря на крайне скупые металлические знаки, есть основания полагать, что традиции металлообработки и использования местных руд на Среднем Урале сохранялись. Об этом сообщает прежде всего феномен иткульского горно-металлургического центра, функционировавшего в восьмом - третьем веках до нашей эры. В ассортименте изделий кельты, наконечники стрел, копий прочитываются сейминско-турбинские технологии втульчатого литья, а в рецептуре большинства изделий, выплавленных из "чистой меди", наследие в том числе и коптяковско-сейминского центра. На Урале неизвестны месторождения олова, поэтому местные литейщики недостаток лигатур "восполнили практическим знанием технологии литья и обработки "чистой меди", что передает технологическое своеобразие иткульского металлопроизводства.
Сложение и функционирование иткульского центра было во многом стимулировано "степным запросом" и сформировавшимся разделением труда, в основе которого лежали взаимовыгодные связи — металл в обмен на скот. По сути, иткульский горно-металлургический центр развивает модель коптяковско-сейминского центра и демонстрирует перспективы и ограничения культивирования высоких технологий в обществах присваивающей экономики, которые определялись степенью интегрированности в круг производящих культур степного пояса.
Таким образом, на Среднем Урале археологически зафиксировано две вспышки горно-металлургического производства в дописьменную эпоху, которые показывают, что собственно сырьевой фактор не является решающим в становлении "высоких технологий". Гораздо большее значение имеют образ жизни, востребованность прогрессивных навыков и умений, сложившееся разделение труда, так как производство пищи и металла требует, помимо соответствующих условий, специализированных профессиональных компетенций и выработанных алгоритмов передачи знаний. Немаловажное значение имеет потребность в изделиях из металла, прежде всего оружия. Еще один существенный фактор — демографический. В условиях низкой плотности населения, слабой вовлеченности в систему межкультурных связей, утраты эксклюзивности меди после открытия свойств железа, ограниченности возобновляемых ресурсов Средний Урал и вовсе потерял свою привлекательность для освоения и статус производящего центра. В позднем железном веке здешние земли заселяли немногочисленные группы охотников и рыболовов.
На уровне сегодняшних знаний весьма сложно составить развернутую картину протекавших здесь процессов, так как в нашем распоряжении имеются только крайне скупые свидетельства новой эпохи. Яркий этап сейминско-турбинского дрейфа сменяется невыразительным в археологическом отношении периодом. До сих пор неизвестно, какие памятники в глубине тайги Западной Сибири соответствуют андроновским и андроноидным в лесостепи и степи. Инокультурных знаков, которые так хорошо регистрируются в рамках речных трансферов в начале бронзового века, раннего железного века, Средневековья, в интересующий нас период нет. Исчезновение символических систем периода сейминско-турбинских экспедиций позволяет предполагать, что в условиях отсутствия источников собственного сырья, ослабления коммуникаций с жителями лесостепного Тоболо-Иртышья и Приобья, интегрированных в систему связей скотоводческих культур, а также в силу низкой плотности населения и снижения межгрупповой конкуренции за промысловые территории появление металлического оружия и технологий не произвело кардинальных перемен в образе жизни местного населения. Косвенно это предположение подтверждает заметная лакуна между памятниками начала и конца бронзового века в культурно-хронологической шкале памятников второго тысячелетия до нашей эры, разработанная на основе археологических материалов Сургутского Приобья и Кондинской низменности.
На территории Среднего Зауралья самые ранние эпизоды появления бронзовых орудий и свидетельства бронзовой металлообработки относятся к концу третьего тысячелетия до нашей эры. Речь идет о памятнике абашевской экспедиции Серный Ключ, находках типичных изделий абашевского круга наконечнике копья с кованой втулкой из окрестностей Екатеринбурга, вислообушном топоре из шестого Разреза Горбуновского торфяника около Нижнего Тагила. К этому же времени относится появление первых бронз сейминско-турбинского типа. Как особо ценное свидетельство можно рассматривать пластинчатый нож с деревянной рукоятью из шестого Разреза Горбуновского торфяника, датировка которого лежит в интервале две тысячи двести десять - тысяча девятьсот семьдесят годов до нашей эры. Раннюю позицию в рамках разработанной типологии сейминско-турбинских бронз занимает также кельт, найденный в окрестностях города Артемовский. Ранее нам уже приходилось высказываться на тему связи данных предметов с карасьеозерским эпизодом бронзового века. Оригинальный облик керамики карасьеозерского типа, морфологические, технологические и орнаментальные особенности которой не имеют прототипов в местной среде, отсылает к восточному кругу аналогий.
Приведенные примеры свидетельствуют не только о движении вещей, но и движении людей с запада и востока, и прямо указывают на возможность довольно раннего освоения зауральских месторождений и овладения местным населением технологий металлопроизводства. Однако столь оптимистический вывод представляется несколько преждевременным. Вряд ли можно рассматривать в качестве носителей подобных знаний представителей ташковской культуры - непосредственных восточных соседей. Их собственные опыты по копированию сложных технологических операций, зафиксированные на ряде поселений с замкнутой планировкой, по мнению специалистов, не выходили за рамки символических акций. Носители аборигенных культур не обладали сложными знаниями в области горного дела и металлургии. Гораздо более весомым может считаться абашевский вклад, но и он, похоже, не стал стимулом для становления новых технологий в горно-лесном Зауралье в конце третьего тысячелетия до нашей эры. Единственный известный памятник абашевской культуры - поселение Серный Ключ, удаленный от основного ареала культуры на триста километров, воспринимается как исключительный эпизод и трактуется авторами как свидетельство дальней экспедиции. Существенных продвижений групп абашевского населения на территорию Среднего Зауралья археологический материал не фиксирует.
Настоящий век металла, масштабное освоение металлургических ресурсов региона относится к последующему времени и совпадает с проникновением в таежное Зауралье высокомобильных скотоводов степного пояса - носителей раннеалакульских традиций позднего бронзового века и относительно поздних сейминско-турбинских групп, обладавших сложными технологиями металлопроизводства. Ключевым фактором, обеспечившим включение региона в систему связей формирующейся Западноазиатской металлургической провинции, явилось наличие крупнейших на Урале месторождений меди, содержавших в зонах вторичного обогащения высокомедистые минеральные смеси вторичных сульфидов, отвечавших технологическим возможностям бронзового века.
В горно-лесном Зауралье эти процессы отражает коптяковская археологическая культура первой трети второго тысячелетия до нашей эры, сложение которой происходило на фоне тесной интеграции различных культурных компонентов: местного автохтонного, пришлых сейминско-турбинского, алакульского и, возможно, при участии групп приуральского населения. Этот вывод проистекает из анализа металлокомплекса и керамики опорного памятника - святилища Шайтанское Озеро второе. На его территории аккумулировано около восьмидесяти процентов металлических изделий той поры. Среди них есть типичные изделия сейминско-турбинского типа, общеевразийских форм, смешанного облика, а также специфические предметы, имевшие хождение на весьма ограниченной территории таежного и лесостепного Зауралья. Керамический комплекс, в отличие от поселенческих памятников, характеризует ярко выраженная многокомпонентность, которая отражает направление и интенсивность связей участников проводившихся здесь обрядов и ритуалов.
Святилище представляет совершенно новую форму символической деятельности местного населения, которая была вызвана кардинальными переменами в образе жизни на фоне главной инновации того времени - металлопроизводства. Ярко выраженный сейминско-турбинский компонент, воплощенный в обилии предметов, отлитых по технологии тонкостенного втульчатого литья на основе оловянных сплавов, как будто свидетельствует о приоритете сейминско-турбинского импульса в становлении местного производящего центра. Однако не менее весомый степной петровско-алакульский вклад, выраженный в серии двулезвийных кинжалов, в том числе с прилитой рукоятью, изделиях с несомкнутой втулкой, украшениях и других, с такой же вероятностью указывает и на воздействие лесостепных и степных центров.
Создание сайтов