Конец третьего — начало второго тысячелетия до нашей эры в Северной Евразии были ознаменованы кардинальными переменами в основных сферах жизнеобеспечения. В степном поясе происходило становление продуктивного хозяйства, основанного на подвижном скотоводстве с преобладанием в стаде крупного рогатого скота. Особое значение имело одомашнивание лошади и развитие колесного транспорта. Перечисленные достижения во многом были обусловлены дальнейшим развитием традиций металлообработки и совершенствованием оружия. Заметно возросла плотность населения. Именно эти факторы скорее всего послужили толчком для переоформления культурной карты Северной Евразии. Подстегнутая аридизацией климата повышенная мобильность населения, ориентированного на освоение новых земель и пастбищ, привела к колоссальному расширению зоны культур производящей экономики далеко на восток, а также в подтаежную зону. Усилились процессы глубоких интеграций и межкультурных коммуникаций. На языке археологической систематики данные процессы выразились в феномене культурно-исторических или археологических общностей, таких как абашевско-синташтинская, срубная, андроновская, кротовско-елунинская и другие, который Черных предложил образно именовать «степным синдромом непрерывности культурного полотна».
Тесные информационные связи во многом были стимулированы потребностью в металлических орудиях, и прежде всего оружия. Металл и доступность к сырью начинают играть ключевую роль в системе коммуникаций. В этой ситуации культуры, локализованные в меднорудных зонах, приобрели качества магистральных образований и во многом определили стилистику взаимодействий эпохи. Исключительным транскультурным маркером подобных общностей являются металлические орудия как носители самой разнообразной информации о технологии, связях, проницаемости или, напротив, непроницаемости некоторых инновационных барьеров, войне и мире, движении людей, идей, даров.
Именно на этой особенности металлических артефактов основан принцип выделения металлургических провинций эпохи раннего металла, который зарекомендовал себя как универсальный исследовательский подход и инструмент.
Процессы, рассматриваемые в данной работе, адресуют к периферийным таежным районам Западноазиатской или Евразийской металлургической провинции, схематично показанной на первом рисунке. Самая обширная по своему территориальному охвату, достигающему от шести до семи миллионов квадратных километров, провинция складывается в конце третьего — начале второго тысячелетия до нашей эры, что, по сути, знаменует начало эпохи бронзы к востоку от Урала. В рамках глобальной периодизации эпохи раннего металла Евразии это время соответствует позднему бронзовому веку.
Внедрение традиций металлообработки к востоку от Урала происходило по разным сценариям и во многом было сопряжено со становлением производящей экономики: металлургия и металлообработка развивались в тех обществах, которые перешли к продуктивному скотоводству. Исследователи специально отмечают отсутствие достоверных свидетельств земледелия в этих регионах. Вместе с тем археологические материалы, накопленные в результате обширных исследований в таежном Приобье и на Среднем Урале, сообщают о вовлеченности в круг металлоносных культур и населения, которое проживало на землях, лишенных условий для земледелия и скотоводства. Данное обстоятельство придает особый интерес протекавшим здесь процессам, так как предупреждает о нетипичных и неоднозначных ситуациях, сопровождавших становление и развитие эпохи бронзы в таежном поясе.
Конец второго — начало второго тысячелетия до нашей эры соответствует суббореальному периоду, для которого характерны продолжительные аридные фазы. В подтаежной зоне Западной Сибири перемены в климате сопровождались обмелением водоемов, уменьшением ареала сосновых лесов. На Среднем Урале происходили процессы интенсивного заболачивания озер. Сокращение основных кормовых угодий заметно сказалось на демографической ситуации: к концу третьего тысячелетия до нашей эры население здесь резко сократилось. В таежном Приобье подобные подвижки в климате не привели к сколько-нибудь значимым переменам в демографии. Карта археологических памятников этого времени показывает довольно высокую плотность населения, преимущественно в бассейнах малых рек, что вполне объяснимо с точки зрения сложившихся здесь стратегий рыболовства.
Таким образом, становление эпохи бронзы на Урале и в Западной Сибири протекало в разных условиях. В Среднем Приобье, преимущественно на правобережье Оби, это время обозначено памятниками кульеганской культуры, в Кондинской низменности — полымьятскими комплексами, в Нижнем Притоболье — поселениями ташковской культуры. На Среднем Урале количество памятников начальной фазы бронзового века, то есть коптяковской культуры и complexes карасьеозерского типа, резко диссонирует с западносибирскими, как это отражено на втором рисунке. Даже с учетом местонахождений, на которых известны немногочисленные фрагменты керамики, их наберется не более двух-трех десятков против более сотни памятников предшествующего времени. Можно было бы предположить, что часть из них оказалась под водой, так как большинство местных озер подпружены плотинами, а аридность как будто диктовала расположение поселений на более низких гипсометрических отметках. Однако стратиграфия уральских торфяников подтверждает замеченные особенности: в их напластованиях немногочисленность артефактов карасьеозерского и коптяковского типов резко контрастирует с обилием комплексов предшествующего и последующего периодов. Эти обстоятельства отражают скорее всего реальные демографические ситуации.
Традиции металлообработки были привнесены в тайгу пришлыми группами населения. Самые ранние опыты металлообработки относятся к третьему тысячелетию до нашей эры. В так называемых энеолитических комплексах Среднего Урала и Западной Сибири появляются немногочисленные артефакты — миниатюрные металлические предметы, такие как проволока, колечки, пластинки, и остатки литейного дела, включая тигли и ошлакованную керамику. Изделия, судя по химизму металла, тяготеют к ямному очагу металлообработки. Западный импульс, ассоциируемый с прикамскими гаринско-борскими комплексами, представлен в материалах ранней фазы полымьятского типа единичными маловыразительными миниатюрными предметами и глиняными матрицами.
Ситуация резко изменилась на рубеже третьего и второго тысячелетий до нашей эры, когда в Евразии происходило переоформление культурной карты, связанное с дальними миграциями и процессами колонизации. В рамках Западноазиатской металлургической провинции катализаторами мобильных процессов явились группы населения, оставившие археологические памятники синташтинского и сейминско-турбинского типов. Уже не раз было отмечено, что сложение этой провинции собственно и стимулировало разнонаправленные и разномасштабные потоки, имевшие встречный характер. Синташтинские древности отражают своего рода западный пучок инноваций, а сейминско-турбинские — восточный. Ярко выраженный встречный характер миграций предполагает сложные модели взаимодействия, а их территориальные устремления подсказывают вероятные «горячие точки» пересечений.
Ареал памятников синташтинского типа и генетически связанных с ними петровских приурочен к степной полосе Южного Урала и Северного Казахстана, не простирался восточнее бассейна Ишима и севернее широты современного Челябинска. И если северные границы очерчивались ландшафтно-климатическими «барьерами», поскольку здесь находилась зона так называемого непродуктивного скотоводства, то на востоке территориальные амбиции были ограничены кротовско-елунинским массивом. Явная приуроченность кротовско-елунинских древностей к зоне полиметаллических месторождений Рудного Алтая дает основание полагать, что местная элита контролировала их весьма успешно. Именно в этой среде состоялось эпохальное открытие технологий тонкостенного втульчатого литья и оловянных сплавов, которые являются визитной карточкой сейминско-турбинского транскультурного феномена.
Адреса сейминско-турбинских находок и мемориалов определенно сообщают о преимущественно таежном коридоре передвижений, а синташтинские памятники приурочены исключительно к степным ландшафтам, что как будто исключало точки встреч носителей столь разных традиций. При этом модели мобильности различались кардинально. Степной пояс был охвачен процессами масштабной колонизации, становления здесь полного цикла металлопроизводства, включающего горное дело, выплавку металла из руд и литье, а также продуктивного скотоводства, основанного на сезонных перекочевках. Бурный демографический рост сопровождался строительством укрепленных поселений площадью до двадцати пяти тысяч квадратных метров с регулярной планировкой, сложной инфраструктурой и большим количеством домов. Усложнение социальной структуры общества и расширение межкультурных контактов сопровождались формированием этнической идентичности, воплощенной в мифоритуальной практике, археологические индикаторы которой наиболее выпукло проявляются в погребальном обряде, костюме, изобразительной деятельности.
Причины миграций сейминско-турбинских кланов не столь очевидны. Учитывая их разнонаправленность, различные способы перемещения — пешие, водные, конные — можно предположить самые разнообразные мотивы мобильности. Но одним из главных стало наличие передового для своего времени вооружения и высокий градус воинской активности. Еще одно весьма существенное обстоятельство — это кардинальные перемены в мировоззрении. Соглашусь с теми исследователями, которые считают, что важны не только сами по себе технологические открытия, но и то, как они меняют отношение к миру. Человек, который научился превращать руду или камень в металл, уже выступает в качестве демиурга и преобразователя. В данном случае перед нами типичный пример обратной связи: если в обиходе человека появилось совершенное оружие, то оно будет использовано по назначению. Кроме того, оружие — это демонстрация силы и власти, которые были столь необходимы при освоении новых территорий.
Именно сейминско-турбинские и абашевско-синташтинские миграции, по сути, положили начало бронзовому веку в изучаемых районах. Оставим в стороне степной пояс, так как происходившие здесь процессы получили широкое освещение в работах специалистов, а обратимся к менее изученной таежной зоне Среднего Урала и Среднего Приобья. Что их объединяет и отличает? Здесь проживало близкое в культурном отношении население, о чем сообщают прежде всего керамические комплексы. Однако условия жизни отличались кардинально.
С точки зрения возобновляемых природных ресурсов западносибирская тайга неизмеримо богаче, стабильнее, нежели соседний Средний Урал. Здесь нет высококачественного каменного сырья, нет меднорудных месторождений, но их отсутствие компенсировалось богатством животного и растительного мира, прежде всего обилием и разнообразием рыбных ресурсов. К началу второго тысячелетия до нашей эры в тайге сложилось продуктивное хозяйство на основе рыболовства, охоты и собирательства. Контроль над промысловыми угодьями и территориальные конфликты рано приобрели столь нехарактерную для таежных аборигенов остроту. Одним из убедительных индикаторов напряженной социальной обстановки является феномен фортификаций. Первые укрепленные поселения появляются в тайге Западной Сибири еще в неолите. Причем радиоуглеродные данные неолитического городища Амня один демонстрируют беспрецедентно ранние даты, относящиеся к шестому тысячелетию до нашей эры.
Дальнейший всплеск фортификационного строительства приходится уже на рубеж третьего — начала второго тысячелетия до нашей эры. В это время возводятся большие одиночные бревенчато-земляные дома площадью от трехсот шестидесяти до четырехсот квадратных метров, окруженные валом и рвом, иногда с дополнительной защитной стеной. По мнению коллег, которое я разделяю, возведение подобных фортификаций свидетельствовало не только об очередном периоде военной напряженности и междоусобных войн, вызванных ростом населения. Отчасти эти процессы были стимулированы притоком новых групп населения из более южных областей, что стимулировало освоение глубинных территорий тайги, удаленных от крупных водных артерий. Центрами общин, закреплявших за собой наиболее богатые рыбные и охотничьи угодья, по-видимому, были эти первобытные крепости. Кроме того, такие сооружения олицетворяли собой явный прогресс в местном домостроительстве, стимулированный применением металлических орудий. Впоследствии большие одиночные укрепленные жилища различных форм возводились в западносибирской тайге вплоть до позднего средневековья.
Специально стоит подчеркнуть: в отложениях всех домов-крепостей обнаружены следы металлообработки, а также иные артефакты, включая изделия из камня и керамику, которые адресуют к культурам, вовлеченным в сферу действия сейминско-турбинского феномена. Тогда же в тайге появляются могильники Сатыга шестнадцать и Товкуртлор три, которые сообщают о присутствии в западносибирской тайге не только вещей, отлитых из оловянных бронз, но и собственно их носителей. Именно в глубине таежной зоны обнаружены два погребения литейщиков: одно — в составе некрополя Сатыга шестнадцать, другое — местонахождение Сайгатино шесть. О правомерности отнесения сайгатинского объекта к разряду погребальных можно спорить, однако ярко выраженная литейная атрибутика в любом случае связывает его с выделившейся профессиональной группой пришлого сейминско-турбинского населения. И еще раз стоит подчеркнуть, отсылая к более развернутым аргументам в монографии, посвященной могильнику Сатыга шестнадцать, ярко выраженную автономность перечисленных культовых памятников, свидетельствующих об определенном дистанцировании этих групп от местного культурного окружения. Столь заметная изолированность, а также ярко выраженный воинский характер захоронений Сатыги шестнадцать, поддерживают версию о некоторой социальной напряженности, что вполне ожидаемо в условиях появления в тайге инокультурных групп, оснащенных бронзовым оружием и ориентированных на совершенно иные модели коммуникаций.
Сформированный на сегодняшний день банк радиоуглеродных данных по эпохе бронзы Среднего Урала и Западной Сибири демонстрирует в целом совпадение хронологических интервалов. Бронзовый век начался в конце третьего тысячелетия до нашей эры.
О принадлежности бронзовой эпохе кульеганских, полымьятских, карасьеозерских, коптяковских и ташковских комплексов сообщают прежде всего металлоносные знаки, причем весьма своеобразного свойства. Фиксируются очевидные следы металлопроизводства, такие как тигли, ошлакованная керамика, капли, сплески, литейные формы, а вот собственно металлические орудия единичны. Среди них — пластинчатый нож с рукоятью из слоя с карасьеозерской посудой Горбуновского торфяника, нож-скобель из ташковского комплекса, определенно имеющие сейминско-турбинский круг аналогий. Немногочисленные литейные формы, найденные на полымьятских и кульеганских поселениях, отчасти соответствуют сейминско-турбинским стандартам, повторяя их, пожалуй, только в одном: среди них есть формы для отливки втульчатых орудий, при этом металлические реплики некоторых орудий неизвестны. Надо сказать, что подобная ситуация не является экстраординарной. На знаменитом поселении Самусь четыре, которое исследователи склонны считать культовым объектом, найдено беспрецедентное количество литейных форм, однако металлические отливки подобного рода до сих пор не найдены.
Чрезвычайно интересным в этом плане представляется мнение Дегтяревой и Кузьминых, которые детально подошли к проблеме особенностей цветной металлообработки населения ташковской культуры. По их мнению, аналитические данные фиксируют лишь стадии подражания обработке металла, владение технологическими параметрами получения меди и бронз освоено еще не в полной мере. Литье в тиглях, в особенности декорированных, вполне возможно, носило скорее сакральный характер, нежели бытовой, производственный.
Полагаю, что это наблюдение имеет принципиальное значение. Таежные аборигены получали бронзовые слитки из соседних производящих центров, а их неудачи при манипулировании с мышьяковыми и оловянными сплавами, которое требовало особых профессиональных навыков, объяснялись скорее всего недостаточной компетентностью. Показательно, что и для кульеганских комплексов характерно изготовление не только сложных и богато орнаментированных тиглей, но также сопел. Таким образом, аксессуары литейного дела первых металлоносных культур Западной Сибири носят подчеркнутый символический характер, что является универсальной чертой ранних производств.
Магически-ритуальная гипотеза первых литейных опытов среди населения присваивающего образа жизни, проживавшего на территориях, где не было собственных меднорудных месторождений, заслуживает самого пристального внимания. Эту версию поддерживает целый ряд иных аргументов. Особое отношение к металлу демонстрируют культовые памятники ташковской культуры, для которых характерна особая планировочная архитектура и комплекс артефактов. Поселки кольцевой планировки мало соответствуют статусу мест, где протекала обыденная жизнь. Об этом свидетельствуют, во-первых, большое количество жилищ на ограниченной площади. Во-вторых, отсутствие культурного слоя за пределами и малая мощность культурного слоя внутри кольца, что указывает на кратковременное или эпизодическое использование внутреннего пространства. В-третьих, аномально малое для поселений бронзового века представительство фрагментированной посуды и керамики. В-четвертых, выразительный набор каменного инвентаря, включающий подчас большое количество наконечников стрел. В-пятых, специфический керамический комплект, отражающий ядро культуры вне ее связей. В-шестых, отсутствие бытовых построек, хозяйственных ям, малочисленность костей животных, птиц, рыбы.
Симптоматично, что практически все артефакты, связанные с архаичным металлопроизводством, обнаружены именно на таких поселениях — Ташково один, ЮАО тринадцать, Иска, Заводоуковское десять. Химизм ташковского металла определенно указывает на сейминско-турбинский вклад, а также возможные связи со степным синташтинско-петровским очагом металлообработки. Признаки оловянной лигатуры в металлических артефактах таежного Приобья также ориентируют на сейминско-турбинский круг связей. Известные металлоносные знаки подтверждают смоделированный исследователями магистральный путь распространения сейминско-турбинских новаций преимущественно в таежной среде. Попытаемся развернуть этот вывод с точки зрения накопленных на сегодняшний день археологических данных.
Какой характер носили сейминско-турбинские миграции? Есть основания полагать, что речь идет о продвижении малочисленных групп вооруженного населения, ориентированных не столько на освоение, сколько на открытие новых земель. Движение групп, обладавших уникальным оружием и орудиями, средствами транспорта, означало, что эти люди были знакомы с навыками производящего хозяйства: они знали, как разводить и содержать домашних животных, как плавить металл и делать из него оружие и орудия. Однако все эти навыки не сказались в полной мере на культуре жизнеобеспечения населения, с которым они контактировали, или сказались в разной степени, чему есть целый ряд объяснений. Среда обитания и образ жизни таежного населения, по сути, нивелировали некоторые прогрессивные навыки и умения мигрантов. Сложившаяся к тому времени в тайге система хозяйствования была оптимально адаптирована к местным условиям и степные инновации здесь были не востребованы. И точно так же, как в степном поясе информационные связи циркулировали внутри круга производящих культур, в таежной зоне коммуникации поддерживались преимущественно среди населения близкого образа жизни, поэтому достижения мастеров степных металлургических центров не проникали в тайгу.
В отрыве от источников сырья весьма проблематичными становились занятия металлопроизводством. Многочисленные примеры самостоятельных опытов выплавки металла, зафиксированные на памятниках ташковской, кульеганской, полымьятской культур, свидетельствуют о заметных трудностях сибирских аборигенов в овладении навыками работы с легированными сплавами, поиске оптимальных температурных режимов. Ярко выраженный автономный характер погребений литейщиков, а также обряд намеренной порчи литейных форм, указывают на особый, закрытый статус мастеров-литейщиков, принадлежавших к сейминско-турбинским кланам. Показательно, что традиции сейминско-турбинской металлообработки не укоренились в западносибирской тайге и не нашли своего развития в дальнейшем к западу от Урала. Во многом это было продиктовано сырьевым дефицитом, но немаловажное значение имело и другое обстоятельство — неподготовленность местного населения к восприятию подобных инноваций.
Строго говоря, появление бронзовых орудий не произвело кардинальных перемен в системе жизнеобеспечения таежного мира. Это был яркий эпизод, активированный мобильными сейминско-турбинскими группами, во многом обусловленный факторами Оби и Иртыша — основных транспортных меридиональных магистралей Западной Сибири. Археологически фиксируется распространение не новых технологий, не нового образа жизни, а передового оружия. Такая же модель реконструируется и на основе сейминско-турбинских памятников западной зоны, среди которых самыми информативными являются большие и малые некрополи: Турбино, Решное, Бор-Ленва, Сейма, Юринский или Усть-Ветлуга. Практика сооружения воинских мемориалов и ярко выраженная манифестация собственной идентичности именно в обрядовой сфере — свидетельства скорее военных агрессивных акций, нежели хозяйственного освоения новых земель.
И еще один показательный момент, на который исследователи обратили внимание: тесные интеграции касаются взаимодействий с носителями технологий металлообработки. Так, например, к западу от Урала весьма заметным становится вклад в сейминско-турбинский металлокомплекс абашевских инкорпорантов. А вот присутствие мигрантов в культуре местного населения обнаружить весьма сложно. Об этом прямо сообщают те трудности, с которыми археологи сталкиваются в попытках определения культурного контекста сейминско-турбинских мемориалов.
После окончания проникновения сейминско-турбинских традиций в глубь западносибирской тайги местные культуры, по сути, утрачивают ярко выраженные признаки бронзового века. До сих пор здесь неизвестны какие-либо артефакты, которые свидетельствовали бы о поставках металла из степных центров, где следующий этап бронзового века обозначен археологическими памятниками андроновской общности. Более того, в тайге до сегодняшнего дня неизвестны археологические комплексы, синхронные андроновским, либо эти памятники мало отличаются от комплексов предшествующего времени, либо они до сих пор не идентифицированы среди известных археологических материалов. Свойственный лесным культурам консерватизм при отсутствии инокультурных импульсов создает эффект плавной преемственности. Очередной культурный слом обозначился на рубеже второго и первого тысячелетий до нашей эры миграциями групп северного населения на юг Западной Сибири, для керамики которых характерна так называемая крестовая орнаментация: в перечне археологических образований стали фигурировать памятники атлымского, лозьвинского, белоярского, красноозерского и карьковского типов.
Уровень наших сегодняшних знаний позволяет утверждать, что распространение животноводства, металлопроизводства и колесного транспорта в таежной зоне наталкивалось на культурные и сырьевые барьеры — невостребованность этих инноваций и отсутствие условий для развития собственной металлообработки, в качестве таковых выступают либо собственно сырьевые ресурсы, либо устойчивая система связей по поставке металла.
По иному сценарию развивались процессы внедрения новшеств бронзового века на Среднем Урале — регионе также малопригодном для ведения производящего хозяйства, но обладавшего богатыми меднорудными месторождениями с выходами окисленных руд. Последнее обстоятельство имело особое значение, так как именно окисленные руды соответствовали возможностям металлургии того времени. Уже не раз обращалось внимание на то, что Урал до недавнего времени представлял собой малообъяснимую лакуну в широтном сейминско-турбинском транскультурном коридоре. Вполне вероятно, что с этим же временем связана находка топора абашевского типа на Горбуновском торфянике. Перечисленные единичные находки воспринимаются как сейминско-турбинские и абашевско-синташтинские импорты. В той же связи стоит упомянуть и обнаруженные около Нязепетровска остатки литейной мастерской, которые коллеги интерпретируют как следы абашевской экспедиции. Таким образом, Средний Урал довольно рано попадает в орбиту интересов первых металлургов.
Однако полноценное включение региона в систему связей металлургической провинции произошло чуть позднее, о чем сообщает феномен местной коптяковской культуры. Самым замечательным памятником этого времени является святилище Шайтанское Озеро два, до открытия которого Средний Урал производил впечатление региона, по каким-то причинам весьма слабо вовлеченного в сферу действия сейминско-турбинского феномена. Сейчас очевидно, что в начале второго тысячелетия до нашей эры на Среднем Урале сложился самобытный центр металлообработки, который Савинов предложил именовать коптяковско-сейминским. На сегодняшний день корпус металлических артефактов начальной поры бронзового века с этой территории приближается к двумстам пятидесяти единицам, из них восемьдесят процентов аккумулированы на Шайтанке. Радиоуглеродные даты памятника — с двухтысячного по тысяча шестьсот пятидесятый годы до нашей эры — соответствуют хронологическому интервалу памятников ранней фазы Западноазиатской или Евразийской металлургической провинции. От известных некрополей Сейма, [Турбино], Ростовка его отличают некоторые весьма заметные особенности.
В металлокомплексе Шайтанки нет массивного высокорангового оружия, такого как ножи-кинжалы с фигурными рукоятями и скульптурными навершиями, наконечники копий с вильчатым стержнем и крюком, кельты с ушками-петельками. Кельты и кинжалы, которые составляют основу шайтанского собрания, весьма своеобразны. Кельты снабжены ложными ушками, что, по единодушному мнению специалистов, указывает на более поздний этап бытования подобных предметов, когда исходная конструктивная деталь — петелька — сохраняется в виде имитации, как лишенный функционального назначения атрибут.
Среди ножей и кинжалов явно преобладают евразийские формы: речь идет о двулезвийных клинках, иногда прилитых к массивным металлическим рукоятям. Помимо изделий с прилитыми рукоятями, в коллекции Шайтанки есть два цельнолитых орнаментированных кинжала, на которых имитируются подобные рукояти. Вкупе с найденным на Палатках один подобным экземпляром они составляют специфическую группу предметов, неизвестных за пределами Среднего Зауралья. К числу предметов местного происхождения также относятся втульчатые чеканы. Выполненные по технологии втульчатого литья, они демонстрируют и некоторые особенности рецептуры — отлиты из чистой меди, что характерно для местной металлообработки. Еще одна весьма примечательная особенность святилища — обилие остатков металлопроизводства, таких как капли, сплески, литейные шишки, составляющие около тридцати процентов от общего количества металлических артефактов.
Металлокомплекс горно-лесного Зауралья, ассоциируемый с местной коптяковской культурой, представляет собой конгломерат различных технологических традиций. Сейминско-турбинский вклад обозначен присутствием изделий, отлитых по технологии слепой втулки и пластинчатых ножей, а степной, адресующий к традициям, выработанным в среде носителей синташтинских или петровских традиций, представляют изделия с несомкнутой втулкой, двулезвийные кинжалы с нервюрой, серпы, украшения. Среднеуральский вклад в металлообработку Западноазиатской металлургической провинции передают изделия оригинальных форм: кельты с ложным ушком, втульчатые чеканы и цельнолитые кинжалы с орнаментированной рукоятью. При этом надо отметить, что они как будто не имели широкого хождения. Из пяти известных на сегодняшний день втульчатых чеканов четыре обнаружены на Шайтанке, а еще один — в лесостепном Притоболье на поселении Высокая Грива в устье реки Суерь. Кельты с ложными ушками имеют исключительно таежные адреса. Кинжалы с орнаментированными рукоятями за пределами Среднего Урала не найдены.
Высокая степень концентрации металлических предметов на территории культового памятника Шайтанское Озеро два подтверждает универсальность практики отчуждения металлических изделий в сакральную сферу на ранней стадии внедрения металла в культуру населения.
Особого акцента заслуживает географический фактор. Коптяковско-сейминский центр металлообработки сложился в среде населения присваивающего образа жизни. Об этом свидетельствует собственно феномен местной коптяковской культуры. Ареал культуры очерчивается не вполне конкретно, ядро ее локализовано на Среднем Урале, но близкие памятники известны в Прикамье и Притоболье. При этом приуральские, среднеуральские и притобольские комплексы отличаются разительно. Основанием для отнесения их к коптяковской культуре является керамическое собрание Шайтанки, которое представляет своего рода обобщенный синтетический комплекс, резко контрастирующий с поселенческими выборками. Для него характерны ярко выраженный архаизм с очевидными параллелями с предшествующими энеолитическими традициями, многокомпонентность и специализированность, ведь большая часть сосудов непригодна для повседневного использования. Так называемые коптяковские комплексы Тюменского Притоболья демонстрируют значительный алакульский вклад, а в приуральских он не прослеживается вовсе.
Составленная карта памятников коптяковской культуры, помимо указаний на чрезвычайно низкую плотность населения, демонстрирует еще одну весьма замечательную особенность — приуроченность их к зоне медно-скарновых месторождений. Безусловных аргументов в непреложности этой связи нет, что во многом объясняется высокой степенью антропогенных разрушений. Чудские копи, как отмечают геологи, долгое время оставались основным поисковым признаком для горняков Нового времени. Нет в нашем распоряжении и артефактов, которые несомненно свидетельствовали бы о собственно металлургических занятиях носителей коптяковской культуры. Более того, чрезвычайно мало известно и собственно атрибутов литейного дела. В причинах этого еще предстоит разбираться. Некоторые нюансы указывают на вполне вероятное использование окрестных руд для местного центра металлообработки.
В качестве потенциальных источников сырья можно выделить несколько горно-металлургических узлов: Нижнетагильский, Нейво-Рудянский или Калатинский, Пышминско-Ключевской, Гумешевский и Кыштымский. Их локализация в целом совпадает с ядром коптяковской культуры. Помимо того, что в коре выветривания скарновых месторождений образовывались окисленные руды, они были богаты самородной медью. Возможно, именно последнее обстоятельство объясняет отсутствие остатков собственно металлургического производства. Но не исключено, что эта особенность имеет иные объяснения. Феномен Каргалов показывает, что занятия металлургов и горняков представляли весьма закрытую сферу деятельности, а некоторые особенности предварительной подготовки сырья, такие как плавка на медный штейн, объясняют отсутствие шлаков — явных металлургических знаков в местах плавки.
Какова судьба среднеуральского центра металлообработки? Судя по археологическим материалам черкаскульской, бархатовской и межовской культур, отражающих более поздние фазы бронзового века на Среднем Урале, он перешел в латентное состояние. Крайне немногочисленные металлические артефакты свидетельствуют о том, что традиции втульчатого литья не были утрачены. Однако ассортимент изделий был весьма ограничен, популярными стали кельты с пещеркой, прототипы которых адресуют к изделиям с раскованной втулкой, столь характерным для степной металлообработки. Изделия становятся более грацильными.
Несмотря на крайне скупые металлические знаки, есть основания полагать, что традиции металлообработки и использования местных руд на Среднем Урале сохранялись. Об этом сообщает прежде всего феномен иткульского горно-металлургического центра, функционировавшего с восьмого по третий века до нашей эры. В ассортименте изделий — кельты, наконечники стрел, копий — прочитываются сейминско-турбинские технологии втульчатого литья, а в рецептуре большинства изделий, выплавленных из чистой меди, наследие в том числе и коптяковско-сейминского центра. На Урале неизвестны месторождения олова, поэтому местные литейщики недостаток лигатур восполнили практическим знанием технологии литья и обработки чистой меди, что передает технологическое своеобразие иткульского металлопроизводства.
Сложение и функционирование иткульского центра было во многом стимулировано степным запросом и сформировавшимся разделением труда, в основе которого лежали взаимовыгодные связи — металл в обмен на скот. По сути, иткульский горно-металлургический центр развивает модель коптяковско-сейминского центра и демонстрирует перспективы и ограничения культивирования высоких технологий в обществах присваивающей экономики, которые определялись степенью интегрированности в круг производящих культур степного пояса.
Таким образом, на Среднем Урале археологически зафиксировано две вспышки горно-металлургического производства в дописьменную эпоху, которые показывают, что собственно сырьевой фактор не является решающим в становлении высоких технологий. Гораздо большее значение имеют образ жизни, востребованность прогрессивных навыков и умений, сложившееся разделение труда, так как производство пищи и металла требует, помимо соответствующих условий, специализированных профессиональных компетенций и выработанных алгоритмов передачи знаний. Немаловажное значение имеет потребность в изделиях из металла, прежде всего оружия. Еще один существенный фактор — демографический. В условиях низкой плотности населения, слабой вовлеченности в систему межкультурных связей, утраты эксклюзивности меди после открытия свойств железа, ограниченности возобновляемых ресурсов Средний Урал и вовсе потерял свою привлекательность для освоения и статус производящего центра. В позднем железном веке здешние земли заселяли немногочисленные группы охотников и рыболовов.
Создание сайтов