ТРАДИЦИОННОЕ ПРИРОДОПОЛЬЗОВАНИЕ КОМИ НАСЕЛЕНИЯ БАССЕЙНА ВЕРХНЕЙ УСЫ Конаков

Бассейн верхней Усы начал заселяться (подразумевается появление постоянных оседлых поселений) намного позднее остальных регионов Коми края. Вплоть до второй половины XIX в. единственными населенными пунктами на обширнейшей территории Крайнего Северо-Востока Коми края были села Усть-Уса и Колва, расположенные вблизи от впадения Усы в Печору.
Освоена же эта территория была намного раньше. Бассейн всей Усы издавна входил в районы зимних кочевий большеземельских ненцев. И.И. Лепехин, обследовавший территорию Коми края в последней четверти XVIII в., отметил: «Ижемские самояды кочуют по тундре при озерах и реках, впадающих в реку Усу, Кожим, Косу и Лиозму <Кожым, Косью, Лемва – Н.К.>, с половины марта до декабря месяца» (Лепехин 1805: 244). Этот же автор сообщает, что ижемские коми промышляли по всей Усе уже во второй половине XVIII в. (Лепехин 1805: 245–246). Купец В.Н. Латкин во время своего путешествия по Печоре в 40-х гг. XIX столетия встретил ижемских рыболовов даже в самых верховьях р. Уса, вблизи устьев рек Воркута и Елец (Латкин 1853: 114–127).
Но ранее р. Уса была отнюдь не безлюдной глухоманью. Вплоть до начала ХVIII в. по Усе проходил древний торговый путь в Сибирь. После того, как в конце ХV в. в низовьях Печоры был построен г. Пустозерск, этот путь стал одним из основных для торговых людей, связанных с сибирской пушниной. В письменных источниках конца ХVI в. говорится, что маршрут торговцев пушниной проходил так: вверх по Печоре до устья р. Уса, затем вверх по Усе, и отсюда через «Камень» на Обь (Алексеев 1932: 186–188). К началу ХVIII в. пустозерцы практически полностью захватили в свои руки и пушную торговлю с приуральскими ненцами. Для успешного осуществледаже основан торгово-складской, постоянно действующий пункт Роговой городок. В царской грамоте 1607 г. говорится, что пустозерцы «ходят Печорою рекою в судах с великие товары, а с Печоры на Усу реку под Камень в Роговой городок, а тут они осенюют, а как дорога, и к ним приезжают пустозерская менная самоядь, их знакомцы и други, и та озерная самоядь у тех торговых людей наймаютца и товары их возят за Камень по тундрам к ясашной и кунной самояди, которая приходит с нашим ясаком на Обдор и в Казым; ... и многая де самоядь с теми пустозерцы исторговався и не платя нашего ясаку отъезжают назад по тундрам, а иная самоядь отъезжают к пустозерцам за Камень и торгуют на Усе реке в Роговом городке» (Русская 1875: 167). Беспошлинная торговля в Роговом привлекала не только пустозерцев. «Ходят из Пустоозера и с Пинеги и с Мезени и с Ваги Печорою рекою... И торгуют с кунной самоядью на Печоре и на Усе реке в Роговом городке», – говорится в другом официальном документе начала ХVII в. (Русская 1875: 168).
Беспошлинная торговля на верхней Усе привлекла, наконец, внимание и российских властей. В письменных документах позднее 1614 г. Роговой городок больше не упоминается. Усинский путь в Сибирь в это время был запрещен, но ненадолго. В 1623 г. его обратно открыли для доставки сибирской торговли (Лашук 1958: 79). Окончательное закрытие усинского пути произошло лишь в начале ХVIII в.
Точное местонахождение Рогового городка официально считается неизвестным. Известный этнограф Л.Н. Жеребцов писал: «Точное место этого городка пока не определено, но, вероятно, он связан с притоками р. Усы –Большой и Малой Роговыми» (Жеребцов 1982: 161). В 1992 г. директор госпромхоза «Интинский» В.А. Шашок (потомок первопоселенца с. Петрунь И. Хозяинова по материнской линии) представил достаточно аргументированные данные о том, что Роговой городок был у устья р. Б. Роговая. По его свидетельству, место, на котором стоял городок, в настоящее время уже смыто рекой, но еще несколько лет назад в размываемом берегу были видны его четкие следы. В.А. Шашок сам ездил туда и видел следы строений и расположенные слоями друг над другом пласты пищевых отходов (кости оленя и куропаток, крупная рыбья чешуя) – неоспоримые свидетельства долговременного нахождения здесь значительных по численности обитателей. Кроме того, им были обнаружены остатки очагов и некоторые вещи: костяные грузила, наконечник и др. Убедительным выглядит и объяснение выбора именно этого места для сооружения фактории. По наблюдениям Василия Андреевича, р. Б. Роговая вскрывается позже Усы. После того, как по Усе прошла большая вода, вскрывается Б. Роговая, можно выходить на судах в Усу и подниматься по ней вверх. Место рядом с предполагаемым нахождением Рогового городка очень удобно для зимней стоянки судов.
Ликвидация Рогового городка, по всей видимости, снизила масштабы торговых операций, осуществлявшихся на верхней Усе, но отнюдь не прекратила их. Удобное для торговли расположение этой местности в тради как летом – по воде, так и зимой – оленьим транспортом, стимулировало сохранение активной торговой деятельности на верхней Усе и в последующие столетия. В первой половине XIX в. в ряде мест на Усе были уже построены избы промысловиков и оленеводов. Такие заимки находились в устьях pек Роговая и Лемва. Особое значение имело зимовье на устье Лемвы (в настоящее время на его месте находится дер. Абезь), состоявшее из нескольких жилых домов и торговых амбаров. В.Н. Латкин отметил, что «зимой здесь бывает порядочный торг: размен произведений тундры на потребности ее жителей. Самоеды и ёгры (обские угры – Авт.) тогда прикочевывают к этим местам, или приезжают сюда, как на рынок, с плодами своих промыслов; они привозят сало, оленьи кожи, шкуры зверей, рыбу, кожу морских животных и проч. Ижемцы выменивают эти товары на хлеб, иногда на оленье мясо и разные мелочи и покупают за деньги» (Латкин 1853:121). Пустозерск к этому времени уже давно потерял свое былое значение. Как и по всей Большеземельской тундре, торговлю в бассейне Усы вели исключительно ижемские коми, которые в течение ХVIII в. заселили уже всю Печору от Ижмы до Усы.
Во второй половине XIX в. ижемцы приступили к созданию постоянных поселений по верхнему течению Усы и ее притокам: Лемве, Большой и Малой Роговой, Косью и Адзьве. Возникновение поселков в устьях рек, впадающих в Усу, происходило почти одновременно, в конце 50-х – начале 60-х гг. XIХ в. Создание выселков по р. Уса активно происходило несколько позже – в 80–90-е гг. XIX в. Заселение шло отдельными семьями, по одной-две семьи в год. В 1897 г. во время Всеобщей российской переписи существовавшие уже несколько десятилетий коми поселения на р. Уса и ее притоках были «открыты» (37 нас. пунктов – 564 чел., из них 70 – ненцы), что вызвало существенное замешательство у царской администрации. Больше десятилетия судьба новопоселенцев оставалась неясной, им грозила постоянная опасность принудительного возвращения в места прежнего проживания.
Наконец, после долгих и многократных обсуждений Архангельское губернское присутствие по крестьянским делам постановило: «образовать с 1 января 1911 года из Усинских поселков самостоятельную Балбанскую волость в составе трех сельских обществ» (ИАОИРС 1910:51). Большую роль для принятия этого решения сыграло подворно-экономическое обследование усинских селений, произведенное Н.И. Мамадышским в 1909 г. по постановлению особого губернского совещания (Мамадышский 1910). Обследование показало, что, проживая уже несколько десятков лет в местах самовольного поселения, находящихся за сотни верст от мест их приписки, переселенцы потеряли всякую связь с прежним местом жительства. В то же время экономическое положение поселенцев было достаточно благополучным, чтобы содержать волостное управление. Общая численность населения новой волости на момент образования достигала 744 наличных душ.
В новом волостном центре с. Болбан (Петрунь) в 1909 г. проживало 150 чел. обоего пола. Селение это возникло в 1871 г. Первыми поселенцами были три брата Симон, Василий и Иван Хозяиновы из с. Мохча. Свое название село получило от близрасположенного ненецкого святилища, на котором стояли деревянные идолы («балбаны»). Второе название происходит от имени отца первопоселенцев Петра Семеновича Хозяинова. При обнаружении во время переписи в с. Петрунь было 16 дворов, 91 житель. В 1913 г. в Петруни проживало уже 180 чел.
В состав Балбанской волости входили три сельских общества. На момент образования Абезьское состояло из следующих селений, расположенных по верховьям р.Уса и ее притоку Лемва: Елец – три двора, Никита – четыре, Тит – два, Ошвар – два, Евсявань – один, Яр-пи-яг – четыре, Юн яг – четыре, Епa – пять и Абезь – 15 дворов. Всего 40 дворов с населением 266 чел.
Балбанское общество состояло из поселений, расположенных по средней Усе и ее притоку Роговая: Балбан – 19 дворов, Феон – два, Баган – один, Лёк- Роговой – восемь, Лёк-ди-Шар – два, Кочмэс – три, Сявто – два, Неруято – два, Наум – три и Ручью-вом – два двора. Всего 44 двора с населением 192 чел.
Адзьвинское общество состояло из поселков, расположенных по нижней Усе и ее притокам Косью, Адзва и Большая Сыня: Косья вом – один двор, Яг-ель – два, Адач – три, Адзванк – два, Адзва-вом – один, Адзва -щелья- юр – один, Му-керка – три, Макариха – семь, Ньега – один, Дресвянка – четыре, Косья-да – один, Харута-ю-вом – один, Сыня-вом – один, Мал-вик-вом – один, Нидзь-ель – пять, Сид-Трошка – четыре, Сыня-вом – два двора. Всего 40 дворов с населением 216 чел. (ИАОИРС 1910: 51).
После образования Балбанской волости посемейное переселение в бассейн р.Уса продолжалось вплоть до конца 1920-x гг. На Усе появились новые населенные пункты: Ось-Вань (1913 г.), Циль-Егор (1919), Таблика-Вом (1927), Банан (1919), Исак (1922), Заостренн-Вом (1914). По р. Косъю в 1920 г. возникло селение Усть-Кожым. По годам в новую волость в селения по Усе прибыло: 1911 г. – одна семья; 1913 – две, 1914 – одна, 1916 – две, 1917 – одна, 1918 – четыре, 1919 – четыре, 1921 – две, 1922 – три, 1923 – одна, 1924 – три, 1925 – одна, 1926 – три, 1927 – пять, 1928 – семь, 1929 – две семьи. На р. Косью в 1911 г. переселилась одна семья, 1918 – одна, 1920 – одна, 1921 – одна, 1923 – две, 1926 – две, 1929 – одна семья.
В 1929 г. население селений по Усе состояло из выходцев с Ижмы и ижемских селений по Печоре, переселенцев с верхней Вычегды, осевших колвинских ненцев, устьцилемов. Большая часть принадлежала ижемским коми (Маляревский 1929: 263–264).
В 1933 г. в Петруньском с/с насчитывалось 32 населенных пункта, 1551 житель. В Абезьском с/с было 15 населенных пунктов – 588 чел. (Матусевич 1933: 2a-3).
В 1992 г. сельское население Интинского р-на проживало на территории пяти сельских и поселковых советов: Абезьский п/с (деревни Абезь, Eпa, Тошпи, Ярпияг), Кожымский п/с (дер. Кожымвом), Адзьвинский с/с (дер. Адзва, с. Адзвавом), Косьювомский с/с (деревни. Дресвянка, Ягъёль, с. Косьювом), Петруньский с/с (с. Петрунь пос. Костюк, дер. Роговая). Всего – в 13 населенных пунктах. Кроме того, коми население составляет большинство в некоторых поселках городского типа, ориентированных на сельское хозяйство. По переписи 1989 г. в Интинском р-не был всего 21 населенный пункт. Численно преобладали коми в пос. Нечавом (51% из 111 чел.) и пос. Юсьтыдор (52% из 501 чел.), подчиненных Интинскому горсовету.
В Абезьском поссовете коми численно преобладали в дер. Абезь (числ. нас. 231 чел.), в деревнях Eпa (149 чел.), Ярпияг (120 чел.), Тошпи все коми население составляло 2 чел. (1 муж. и 1 жен.). В Кожымском п/c коми преобладали в дер. Кожымвом (числ. нас. 4 чел.), пос. Комаю (75% из 222 чел. всего). В Адзьвинском с/с в с. Адзвавом коми составляли 75% (все нас. 185 чел.), в дер. Адзва коми преобладали (числ. нас. 18 чел.). В Косьювомском с/с коми преобладали в с. Косью-вом (числ. нас. 294 чел,), пос. Кочмес (99 чел.), дер. Ягъёль (39 чел.). В Петруньском с/с коми преобладали в с. Петрунь (числ. нас. 734 чел.), пос. Костюк (12 чел.), дер. Роговая (93 чел.) (Сельские 1990: 13–15).
Нетрудно заметить, что хотя коми и составляли большинство в 16 из 21 сельских населенных пунктов Интинского р-на, сами эти поселения по численности невелики. Постоянное население всех сельских населенных пунктов в 1989 г. составляло всего 3,7 тыс. чел. обоего пола (Сельские 1990: 7).
Скотоводство
Богатые заливные луга в долине р. Уса и по ее притокам стимулировали у первопоселенцев активное занятие животноводством. Уже в начале XX в. животноводство усинских коми находилось на самом высоком уровне. В 1909 г., по данным Н.Н. Мамадышского, в с. Петрунь и 15 обследованных им выселках в бассейне Усы лошадей не было лишь в 12 хозяйствах из 63. Одну лошадь имело 27 хозяйств, двух – 19, трех – пять хозяйств. Без дойных коров было всего три хозяйства. По одной дойной корове (без учета нетелей, быков и телят) имело 11 хозяйств, по две – 15, по три – 9, по четыре – 11, по пять – пять, по шесть – три, по семь – три, восемь коров – одно, девять – два и 11 – одно хозяйства.
Причем необходимо учитывать, что безлошадные и не имеющие коров хозяйства отнюдь не относились к бедствующим. Это были семьи либо оленеводов, либо торговцев, либо новопоселенцев, которые еще не обзавелись скотом. Так, например, в с. Болбан (Петрунь) не имел скота Яков Филиппов, владевший оленьим стадом в 820 голов, с которым кочевал летом его сын. Безлошадная оседлая ненка по имени Сара имела 500 оленей (Мамадышский 1910: 46–47).
В с. Петрунь на 19 дворов в это время имелось: 38 лошадей, 156 голов крупнорогатого скота и 100 овец (Мамадышский 1910: 4). В 1931 г. в Петруньском с/с у жителей имелось 303 рабочие лошади и 452 дойные коровы (Матусевич 1933: 3). Для сравнения, в 1992 г. в с. Петрунь 214 семей (около 700 чел.) личный скот имеют лишь 40 (?) хозяйств. Всего в личной собственности находится 52 головы крупнорогатого скота, 85 овец и одна лошадь. В дер. Роговой в 1909 г. жило 11 семей, имевших 11 лошадей, крупнорогатого скота – 51 голову и 29 овец. Без лошадей было четыре двора – все недавно поселившихся здесь ненцев, без коровы – одно хозяйство (тоже ненецкое) (Мамадышский 1910: 12). В настоящее время в дер. Роговой Петруньского с/с проживает 26 семейств, имеющих в личной собственности 18 голов крупнорогатого скота, 56 овец и двух коз. Полностью не имеют скота 10 хозяйств.
На выселке Адзвавом в 1909 г. проживали четыре семьи, владевшие шестью лошадьми, восемью овцами и 33 головами крупнорогатого скота (Мамадышский 1910: 17). В настоящее время в с. Адзвавом 63 хозяйства, насчитывающих в личной собственности 16 голов крупнорогатого скота, 100 овец, четыре свиньи и два кролика. Не имеют никакого скота 34 хозяйства.
Упадок частного животноводства не был компенсирован интенсивным развитием государственного сектора. В 1992 г. государственное стадо Петруньского с/с (госпромхоз «Интинский») насчитывало около 200 коров, т.е. вместе с личным скотом в сельском совете насчитывалось 216 голов
(ср. 1931 г. – 452). Лошадей у госпромхоза около 70 (личная – всего одна),
в 1931 г. – 303 лошади. Причем, и это заслуженно, госпромхоз считается наиболее благополучным в районе из сельских госпредприятий, а его директор В.А. Шашок – один из наиболее сильных и компетентных руководителей. По мнению В.А. Шашка, госстадо можно увеличить, но не более чем до 350 голов. Содержать большое стадо не позволяют кормовые угодья. Богатейшие усинские сенокосные угодья мало приспособлены для госсектора: они тянутся на сотни километров, но относительно узкой полосой. Кроме того, существует постоянная проблема доставки сена с противоположного с. Петрунь низменного берега Усы, где и находятся лучшие и большие по площади луга, на ферму до ледостава.
Прежде интинские коми, расселенные в десятках небольших поселений по всему течению р. Уса и по ее притокам (в 1931 г. в Петруньском с/с было 32 населенных пункта, в Абезьском с/с – 15) (Матусевич 1933: 2a), разрабатывали многочисленные сенокосные пожни, которые ныне, после ликвидации выселков и малых деревень, заброшены из-за их дальнего от центральных усадьб расположения. Во всем Интинском р-не в настоящее время сохранилось лишь девять деревень, остальные – ликвидированы. В Адзьвинском с/с, например, сейчас, кроме с. Адзвавом, имеется лишь один населенный пункт – дер. Адзва в 7 км от села, насчитывающая четыре хозяйства. Причем каждое хозяйство в дер. Адзва имеет скот: и коров, и овец. Всего на личном подворье у них шесть коров и 52 овцы (ср. наличие личного скота у жителей с. Адзвавом).
Если ставить вопрос об экономическом развитии интинского сельского хозяйства с использованием традиционного опыта природопользования местного населения, то в отношении животноводства необходимо будет учесть и присущие ему в прошлом недостатки. В частности, несмотря на достаточную молочность, скот у усинских поселенцев был малорослым, и никакой ceлeкциoннoй работы не велось. Более того, молодые и еще слабосильные бычки не изолировались от стада и, становясь производителями, еще более ухудшали породу. Многими недостатками отличались содержание и уход за скотом. Хлева строились низкие, тесные и без света. Стойловый же период на севере весьма продолжителен. Корм состоял в основном из сена; соль, мука и другие добавки (кроме мяса куропаток при бескормице) не применялись. Поили скот, даже в сильные морозы, во дворе или даже выгоняли его на водопой на реку (Мамадышский 1910: 11).
Поскольку сенокосных пожен у первопоселенцев было в избытке, причем находились они близко (от 100 сажен до 8 верст), у усинских коми выработалась традиция обходить те места, где покосы требовали расчистки и отыскивать чистые участки, пусть и дальше расположенные. При этом оставлялись без внимания хорошие, но заросшие ивняком и другими кустарниками участки вблизи селений (Мамадышский 1910: 30, 39).
Земледелие
Интинский р-н принадлежит к зоне крайне неблагоприятной для земледелия. Тем не менее уже первопоселенцы стали производить агрономические опыты. В 1909 г. Н.Н. Мамадышский отметил, что опытные посевы ячменя производились в ряде селений на верхней Усе: Адзва-Щелья-Бöж, Адак-юр, Косья-вом, Кочмес, Ларько. Пробовали сеять ячмень и в с. Петрунь. Отдельные случаи созревания ячменя были, но это явления случайные и исключительные. Более существенных успехов интинские коми сумели достичь в огородничестве (Мамадышский 1910: 24–26). Во всех поселениях успешно удавалось выращивать картофель, редьку и репу. Все эти корнеплоды давали хорошие, а иногда даже отличные урожаи. В с. Петрунь, например, ложка семян репы дала как-то урожай 90 кадушек. Картофель обычно давал урожай сам 8–10. Правда, посевам редьки и репы часто вредили черви (Мамадышский 1910: 27). И.В. Матусевич отметил в начале 1930-х гг., что в большинстве выселков на территории современного Интинского р-на имелись небольшие огороды, на которых сажали картофель.
В 1934 г. в организованном 17 февраля 1931 г. в с. Петрунь колхозе
(72 хоз., 396 колхозников) было засажено картофелем 0,25 га – получено 0,5 ц. Корнеплоды (редька и турнепс) посеяны на 0,5 га – собрано 8,727 ц. В 1936 г. в этом колхозе (78 хоз., 403 чел.) картофель занимал 0,1 га – получили 2 ц; редька и турнепс – 0,35 га (4,18 ц).
В настоящее время сельские коми Интинского р-на в основном предпочитают обходиться своим картофелем. В с. Адзвавом не сажают картофель на своих участках лишь 12 семей. В абсолютном большинстве хозяйств ежегодно засаживается более чем по 200 м². В 1991 г. площадь посева картофеля менее 100 м² имело только два хозяйства (60 и 68 м²), максимальная засаженная картофелем площадь была 619 м². В дер. Адзва сеяли картофель все четыре хозяйства (от 150 до 400 м²). В Петруньском с/с ситуация другая. В с. Петрунь на своих участках в 1991 г. выращивали картофель только 20 хозяйств. Максимальный посев занимал 375 м², девять посевов – менее 100, а шесть из них – менее 50 м². В дер. Роговая 20 хозяйств из 26 сажали картофель. Но и там лишь два участка, засаженных картофелем, превышали 200 м² (330 и 375 м²). 12 хозяйств засаживали в 1991 г. участки менее 100 м², причем шесть из них были в 50 м² и менее. Дело в том, что по инициативе директора госпромхоза В.А. Шашка с начала 1990-х гг. картофель выращивался на государственных полях, и петруньцы имеют возможность закупить его по доступным ценам.
В целом же земледелие в Интинском р-не имеет, безусловно, ограниченные возможности.
Охота
Охотничий промысел имел ведущее хозяйственное значение во всех селениях на территории современного Интинского р-на. В отличие от всей остальной территории Коми края пушная охота у усинцев не доминировала, гораздо большее значение имел промысел белой куропатки в близлежащей тундровой и притундровой зонах. Обширные тальниковые заросли на границе тундры привлекают в зимне-весенний период белую куропатку в массовом количестве, особенно если тундровая кустарниковая поросль оказывается занесенная снегом, поскольку куропатка питается почками и побегами ивовых кустарников. Дореволюционные исследователи интинских коми отмечали: «Главный промысел населения, в удачные годы наиболее доходный на куропаток. Этим промыслом все поселенцы объясняют и причину поселения на Усе. На нем, несомненно, до сих пор держалось и держится существование и благосостояние всех поселенцев р.Усы (кроме Колвы)… Белая куропатка и доходность от промысла на нее были центром всей жизни и интересов населения» (Мамадышский 1910: 27).
Технология добычи белой куропатки достаточно простая, ее добыча велась на расстоянии от 5-6 до 50 верст от селений. Массовым ближним промыслом куропатки занимались женщины и подростки. Взрослые охотники добывали ее реже, больше уделяя внимания добыче ценной пушнины. Количество прилетающей на зиму в лесотундру белой куропатки неравномерно по годам. По сведениям, полученным от информаторов, наблюдаются семилетние циклы – семь лет изобилие куропатки, затем семь лет ее мало. В начале века население с. Петрунь в удачные годы заготавливало более чем по 2 тыс. штук куропаток на каждого участника охоты (Мамадышский 1910: 7). Еще выше была добыча в выселках. Например, в коми выселке на р. Адзва Ниедзёль (Ниедзьёль-вом) в урожайные годы добывали до 10–12 тыс. шт. на один двор (Мамадышский 1910: 60).
Основным орудием добычи белых куропаток у усинских первопоселенцев вначале были деревянные ловушки давящего типа (кляпины). На остальной территории Коми края такие ловушки на боровую дичь называются чöс, а по-русски – слопец. Кляпины для лова куропаток наиболее удобны. Раз поставленные самоловы почти не требуют за собой ухода, а только очистки после большого снегопада. Но ставить их сложнее и дольше, чем петли. Кроме того, для их сооружения необходимо доставить на место промысла деревянные плахи. По этой причине уже в начале XX в. среди усинских промысловиков стала распространяться ловля куропаток петлями. Так, например, в 1909 г. петруньцами использовалось для добычи белой куропатки 1.200 «кляпин» и 800 силков (Мамадышский 1910: 7). В начале 1930-х гг. петли (лэч) ставили уже большинство интинских промысловиков. Тем не менее и тогда некоторые промысловики использовали на промысле и кляпины, и лэч – у них была больше и добыча (Матусевич 1933: 28a). В настоящее время при ловле белой куропатки применяются только силки.
Для изготовления силков берется конский волос длиной 30–40 см. На конце пучка волос завязывается узелок, пучок разделяют на две половины, кладут на правое колено, поверх которого застилается старая малица или просто кусок оленьей кожи, и скручивают ладонью правой руки. Левой рукой придерживают узелок, а когда обе половины закручены, свертывают их вместе. После этого завязывают второй узелок, обрезают торчащие волоски и делают петлю. Силок привязывают посередине отрезка шпагата (35 см) и нанизывают на лэч видзан – специальное приспособление для ношения силков. Лэч видзан делаются из оленьего рога, дерева или проволок в виде треугольника, имеющего с одной стороны цепочку, через которую и нанизываются силки. В настоящее время, к сожалению, сказывается нехватка конского волоса, и силки обычно делают из суррогатных заменителей (бечевок, капроновых лесок и т.д.).
Ставятся силки обычно вдоль тальниковых зарослей, если они густые и занимают большую площадь, среди них расчищают специальную дорожку до метра шириной. С помощью специальной промысловой лопатки – посоха (койбедь) делают крепкий холмик из снега, по бокам его втыкают две палочки, к ним привязывают шпагат с лэч, так чтобы петля висела посередине. Для приманки втыкают ивняк с обеих сторон лэч либо в виде кустиков, либо по типу наводящей дорожки. Снизу петелька подпирается палочкой, воткнутой в снег и слегка продетой между волос лэч. С одной стороны холмик срезают, иногда в снегу делают еще углубление, чтобы куропатка, попав в силок и начав биться, повисла. Ставят лэч лентой в 2-3 м один от другого, за день один промысловик успевает поставить 40–60 петель. В одном угодье выставляется обычно 100–300 петель, столько же ставится еще в двух-трех местах. Каждый участок проверяется через три-четыре дня.
Силки требуют определенного ухода, необходимо следить, чтобы не перевернулась петля, не замело ее снегом. Птица примерзает к лэч, поэтому ее снимают вместе с петлей. Куропаток после доставки вносят в дом, оттаивают их, снимают лэч, а затем выносят на холод и опять замораживают.
Обычно промышляют куропаток в одиночку, хотя наиболее продуктивной добычей считается совместный лов опытного промысловика на пару с подростком 12–14 лет. При этом происходит рациональное разделение труда: подросток выполняет более простые операции (приготовление снежных холмиков, установка приманки, привязывание силков, отвязывание силков с пойманными куропатками), опытные же промысловики выбирают место для установки лэч, настораживают петли и т.п.
Помимо добычи белой куропатки с помощью кляпин и петель, интинские коми применяли в прошлом для этой цели также и ловчие сети. Во время весенних заморозков куропатка очень неохотно поднимается в воздух, предпочитая стайками убегать от человека по земле. Используя это ее обыкновение, промысловики устанавливали сделанные из тонких белых ниток ловчие сети и загоняли в них куропаток. Весной же использовался другой оригинальный способ добычи куропаток. Куропатки-самцы во время токования очень агрессивны. В это время у них уже вылинивает голова и шея, туловище же остается еще белым. Промысловики устанавливали на проталинах небольшие капканы, а рядом ставили снежок с воткнутой в него черной палочкой. Принимая этот снежок с палочкой за соперника, петушок набрасывался на него и попадал в капкан (Матусевич 1933: 30a).
Для собственного потребления куропаток обычно засаливали в бочках. Помимо пищи для людей и собак в бескормные годы куропатки использовались и на корм скоту. Коровам давали смесь, приготовленную из рубленых куропаток, мелкого ивняка и небольшого количества сена. Перед употреблением эта смесь заливалась крутым кипятком и распаривалась (Соловьев 1927: 34). В конце XIX – начале XX в. существовал повышенный спрос на перья для украшений как в России, так и зарубежом. С территории Коми края для этой цели в основном поступали шкурки белой куропатки. Н.Н. Мамадышский, обследовавший в 1909 г. селения интинских коми, отмечал: «Спрос на белую куропатку очень большой. Скупается ижемцами, идет заграницу. Продаются крылья и хвосты» (Мамадышский 1910: 7). Технология заготовки шкурок куропатки на продажу была несложной. Куропаток после доставки домой размораживали и отрезали им ножом крылья. Затем делали надрез на брюшке и шкурку выворачивали чулком до клюва, который подрезался и оставался при шкурке. Умелые съемщики за день снимали вдвоем до 600 шкурок. Снятые вывороченные шкурки подвешивали на бечевке для просушки на три-четыре дня, а если близко от печи – то на одну ночь. У высохших шкурок отрывали ножки, остававшиеся до того при них, связывали шкурки десятками за шейки и подвешивали в сухом месте до продажи. Отрезанные крылья в течение ночи подсушивали в печи на железных листах или на два-три дня клали на печь (Соловьев, 1927: 32–33).
Запасы белой куропатки сохраняются и в настоящее время. Но существует большая проблема с организацией сбыта добытой дичи. Так, например, в 1992 г., который был «урожайным» на белую куропатку, в с. Адзвавом закуп не был организован вообще. В с. Петрунь, где куропаток закупали по цене
5 руб. за ш., добыто и сдано около 100 тыс. куропаток.
Высокое хозяйственное значение для коми населения р. Уса и ее притоков имела артельная добыча линных гусей, которая производилась летом в тундровой зоне. В июле, в разгар линьки гусей, в тундру отправлялись не большие артели в три-четыре человека на одной-двух лодках в сопровождении собак.
Первые из артелей, добравшихся до тундры, имели особенно большую добычу. Гуси в период линьки обычно пасутся небольшими группами по берегам рек. Первая из артелей, поднявшаяся по какой-либо реке или речке, начинала медленно продвигаться вниз по воде, сгоняя в нее птиц, пасущихся по берегам. Сзади образовавшегося гусиного стада плыла лодка, а по обоим берегам шли охотники с собаками, не давая птицам выйти на берег и непрерывно пополняя их количество. Если встречалась боковая речка, то с нее таким же образом сгоняли гусей до устья и там присоединяли к основной стае. Ближе к ночи в заранее намеченном месте гусям давали выйти на пологий берег и попастись, а рано утром их опять сгоняли в воду.
Вблизи устья реки оставался один из членов артели, который ко времени пригона гусиной стаи подготавливал загон. На пологом берегу реки, переходившем в крутой подъем, преграждавший птицам дальнейшее передвижение, вбивалось несколько кольев, которые обтягивались сетями, образуя довольно просторный круг. На высоте 60–90 см от земли по направлению к реке делалось отверстие, к которому было проложено несколько наклонных досок, замаскированных сверху землей и травой. Отверстие закрывалось гибкими ивовыми прутьями, падающими при незначительном давлении на них внутрь загона. Поперек берега натягивалась изгородь из сетей, с одной стороны, соединяющая загон с высоким береговым скатом, а с другой – уходящая на некоторое расстояние в воду. При приближении гусиной стаи промысловик, остававшийся для сооружения загона, еще издали начинал пугать птиц, ударяя длинной палкой по воде. Остальные члены артели вместе с собаками не давали гусям выйти на противоположный берег, а путь назад им преграждал один из промысловиков, находившийся в лодке. В конце концов у них оставался один путь – на берег и вдоль него, вплоть до заграждения из сетей, а потом по помосту гуси попадали один за другим в загон. При счастливой охоте количество пойманных гусей превышало 1 тыс. шт. (Шренк 1855: 245–249).
Следует отметить, что, несмотря на кажущуюся простоту, сплав гусей требовал большого навыка и осторожности, а также хорошего знания местности, так как неосторожно преследуемая стая рассеивалась во всех направлениях. Кроме того, такой способ был приемлем лишь для небольшого количества артелей, добравшихся до тундры первыми.
Большинство же артелей добывали гусей на месте, охватывая широкую прибрежную полосу. Охотились с хорошо обученными собаками, которые догоняли птиц и перегрызали им шею. Огнестрельное оружие применялось крайне редко, а обходились палками, которыми убивали гусей, подкравшись к ним вплотную. Также гусей добывали с помощью наземных сетей. Сети высотой около 1,7 м и длиной 40-50 м двое охотников ставили вблизи тундрового озера, на котором находилась гусиная стая, остальные промысловики с помощью собак спугивали гусей и гнали в круг, образованный сетью затем сеть стягивали, а попавших в нее птиц добивали палками (Белинский, 1867: 76).
После возвращения домой производился раздел добычи по общему для всех охотничьих артелей принципу равного распределения. Затем каждый из промысловиков производил засолку своей добычи, большей частью она шла для собственного потребления. Существенное, хотя и меньшее значение, чем на остальной территории Коми края, у населения бассейна Усы имела промысловая охота и на других зверей и птиц. Население небольших выселков, разбросанных по течению рек Усы, Адзьвы, Роговая, обычно обходилось без промысловых избушек, охотясь попросту в близлежащих угодьях. Охотники из относительно крупного с. Петрунь сохраняли коми промысловые традиции в большой степени, у них, как правило, в ближних лесах были выстроены охотничьи избушки. Находившиеся в них на промысле охотники обычно раз в неделю возвращались в село для отдыха и пополнения запасов продовольствия. У некоторых петруньских охотников промысловые семейные угодья находились и на значительном удалении от села. Так, например, у А.И. Хозяинова охотничья избушка стояла на берегу небольшой р. Нерцета, более чем в 60 км от села. Уходили промысловики из с. Петрунь в верховья притоков Усы Большая и Малая Роговая обычно на весь сезон с кратковременным перерывом в конце декабря – начале января. Несколько охотников имело свои промысловые избушки на р. Лемва и Урале, уходили на промысел они также на весь зимний сезон. Охотничьи избушки строились на двух–четырех человек, топились они по-черному. В притундровой зоне из-за недостатка леса промысловики сооружали для себя полуземлянки (му керка). При дальней охоте в тундровой зоне, в районе, где не было промысловых избушек, коми охотники из усинских селений сооружали для ночлега балаганы: втыкали в снег в виде конуса лыжи и охотничий посох – койбедь и накрывали их сверху брезентом. В верхнеусинских выселках, начиная с дер.Ошвора, охотники с первым снегом вывозили на собаках в тундру за 40-50 км чумы и устанавливали их там на всю зиму. Разъезжая на собаках, промысловики расставляли капканы с приманкой на песцов в радиусе до
10 км от поставленного в тундре чума и возвращались домой. Потом они периодически приезжали на три-четыре дня для осмотра и новой насторожки капканов (Матусевич 1933: 5a).
В качестве промысловой одежды у интинских охотников использовалась лёк малица – ношенная три-четыре года и потерявшая ость малица, сшитая из шкур молодого оленя (неблюя) шерстью внутрь, длиною немного ниже колен. К рукавам малицы были пришиты рукавицы из камусов, нa голову одевался плотно облегающий голову капюшон, обшитый сверху пыжиком. Внизу малица обшивалась пандами – полосой меха из летней шкуры оленя с коротким и плотным волосом шириной 15–20 см. Поверх малицы для защиты от сырости надевалась «рубаха» из темной бумажной материи, доходящая до «панд». Малица подпоясывалась широким ремнем (тасмой), застегивающимся спереди двумя медными узорчатыми пряжками. Вдоль ремня в виде украшения прикреплялись медные или вырезанные из оленьего рога узорчатые накладки. К тасмой привешивался деревянный чехол для ножа, обшитый черной кожей или кожей налима, и кожаный чехольчик для точильного бруска. Ножи охотники делали обычно сами из старых напильников, рукоять изготавливалась из рога или дерева. На ноги промысловики одевали тöбоки – сапоги из камусов. Их головки иногда пропитывали сир ва (дегтем), чтобы они не промокали, нo обычно охотники предпочитали этого не делать, поскольку смоленые тöбеки менее теплые. Подошвы тöбеков делали из оленьих лбов. Обычно тöбеки шились на всю длину ноги, до бедер. Под коленом они перевязывались шерстяными шнурками с кистями (вонь), а сверху завязками прикреплялись к брючному поясу. При ходьбе на лыжах промысловики часто одевали поверх тöбеков еще вылыс тöбек (верхние тобоки), доходящие только до щиколоток и сшитые из старой оленьей постели. Вылыс тöбек использовались как против холода, так и против сырости, при входе в помещение их снимали по типу галош. Под тöбеки охотники надевали липты – меховые чулки мехом внутрь, сделанные из оленьих, телячьих постелей, иногда из собачьего меха. Собственно говоря, эта одежда была заимствована у оленеводов, которые используют ее и сейчас. Традиционную у коми промысловую накидку – лузан интинские охотники употребляли редко, преимущественно осенью.
Такого широкого разнообразия всевозможных самоловов, которое было традиционно для коми охотников в других районах, у интинских промысловиков не было. Охотовед И.В. Матусевич отмечал в начале 1930-х гг.: «Можно отметить, что различные самоловы почти совершенно забываются, а целый ряд добычливых приборов совершенно не был знаком местным промысловикам» (Матусевич 1933: 9a). Основной пушной промысел производился капканами, которых было у каждого промысловика от 15 до 30 шт. Из самоловов наиболее распространены были слопцы (кляпины). Помимо белой куропатки ими добывали глухарей. Плашки (деревянные ловушки давящего типа) на горностая и черканы (ловушка, использующая силу тетивы, приспособления, напоминающего лук) также для его добычи были известны, но уже в 1930-е гг. почти не применялись (Матусевич 1933: 9a).
Из пушных зверей добывались песец, лисица, горностай, куница, норка, выдра, росомаха, медведь, белка, заяц. На песцов охотились капканами с привадой. Во время гона интинские охотники оригинально использовали потребность песцов в это время часто мочиться. Посреди тундровой снежной равнины втыкали черную палку и устанавливали возле нее капкан. Даже далеко пробегающий песец, увидев палку, подбегал обнюхать ее и оставить свою «метку» и попадал в капкан. Или же промысловик, идя на лыжах, выбирал одинокий кустик на занесенном снегом тундровом болоте и, держа на него курс, крошил и бросал после себя на лыжню мороженое мясо. Не доходя несколько десятков шагов до кустика, охотник переставал бросать приманку, устанавливал под кустиком капкан, а через несколько шагов после куста опять оставлял кусочки мяса. Песец, следуя от одного кусочка к другому и увидев кустик, обязательно останавливался, чтобы оставить под ним свой «след» (Матусевич 1933: 13a).
Лисица в Интинском р-не встречается как в лесной, так и тундровой зонах. У первопоселенцев ее добыча вначале практиковалась с помощью отравленной стрихнином привады. Позднее промысловики перешли на капканный лов.
Медвежье мясо интинские коми раньше не ели, специально на медведя охотились редко. В то же время, если медведь задирал скотину, то для его истребления всегда снаряжалась охотничья артель, поскольку считалось, что, отведав раз мясо домашнего скота, медведь будет совершать потравы регулярно.
Белка обитает только в лесной зоне. Добывали ее преимущественно ружьем. В начале зимы главную роль играли промысловые собаки. С выпадением глубокого снега их значение снижалось, и собак в основном использовали для проверки, есть ли белка на деревне, куда ведет след. В лесу с густым подростом и редкими хвойными насаждениями, где белка для поиска пищи бегает от дерева к дереву тропками, на них иногда ставились капканчики.
Зайцы в Интинском р-не имеются в большом количестве и встречаются в разнообразных типах промысловых угодий. Наиболее была распространена их добыча капканами. Ставили их на открытых участках заячьей тропы, где заяц ускоряет свой ход и менее внимателен. Весной зайцы, держащиеся до того в лесу, обычно концентрируются в ивняках в лесотундровой полосе, где питаются главным образом ивовыми побегами. Интинские охотники выставляли в это время на болотах, заросших ивняком, деревянные самоловы – кляпины. «Наводящая» дорожка и приманка делались из отборных ивовых побегов с почками. Ружье при охоте на зайцев использовалось только осенью (в октябре), когда снег еще не выпал, а заяц уже выбелел, хорошо виден на темной земле и неохотно покидает свою лежку. Поздней весной, во время половодья, производилась массовая добыча зайцев, спасающихся от полой воды на островах, главным образом в устьях рек. При этом в ход шли и ружья, и сети, и просто палки. В это же время зайцы скапливались в массовом количестве на пожнях, жируя возле оставленных стогов, и там их добывали всеми возможными способами.
Из боровой дичи определенное хозяйственное значение для интинских коми имели глухари. Осенью их добывали обычно слопцами (кляпинами), устанавливаемыми в ягодниковых болотах или вдоль них. С начала зимы на глухарей охотились из ружей, обычно без собаки. В середине зимы, когда глухари в основном питаются хвоей, их начинали добывать силками (чукчи лэч). Для их установки срубали две сосенки и клали их под прямым углом так, чтобы между верхушками оставался небольшой проход. В проходе устанавливали петлю из конского волоса, прикрепив ее к верхушкам деревьев. По обеим сторонам петли в снег втыкали молодые сосенки, которые служили приманкой. Поклевав хвою одной из них, глухарь замечал другую, направлялся к ней прямым путем и попадал в петлю. Запасы тетерева в Интинском р-не небольшие. Летом на него охотились с ружьем преимущественно в лиственных лесах, зимой – в смешанных, где растет можжевельник, которым питаются в это время тетерева.
Рябчики обитают в районе чаще всего по берегам ручьев и рек, заросшим рябиной и черемухой, не покидая эти места в течение года. Охотились на них с ружьем, редко используя еще и манок. Силков на них не ставили. Существенного значения рябчиковый промысел не имел.
О значении охоты в традиционной экономике интинских коми говорит тот факт, что еще в начале 1930-х гг. в Петруньском с/с, в котором
числилось 1561 чел., проживающих в 32 населенных пунктах, было 210 профессиональных охотников-промысловиков (Матусевич 1933: 2a,6). В настоящее время в Петруньском с/с – всего три населенных пункта (с. Петрунь, деревни Роговая и Костюки), охотников-профессионалов, работающих по контракту, всего семь человек. В с. Адзвавом на данный момент охотников- промысловиков нет вообще. Охотничье-промысловые угодья бассейна верхней Усы на территории Интинского р-на сейчас явно недопромышляются.
Домашнее звероводство
Традиции выращивания случайно пойманных или же специально добытых детенышей лесных зверей были известны по всей территории Коми края. Но как массовый промысел и в значительных размерах домашнее звероводство существовало только у коми населения бассейна Усы, чему способствовало близкое расположение тундровой зоны.
Ежегодно весной, сразу после вскрытия рек, собирались артели для добычи из нор песцовых щенков. В зависимости от возраста песцовые щенки называются «норники», «крестоватики» (так как их спинка пересечена крестообразно серыми полосами), «голубцы-чалки» и «недопески».
Численность артелей по отлову песцовых щенков колебалась от трех до 15 чел., обычно односельчан. На трех человек полагалась одна большая лодка с крытой серединой, а в больших артелях брали с собой еще несколько маленьких лодок для разъездов. Вглубь тундры, нередко за 300–500 км от дома, лодки доставляли бечевой с помощью весел и шестов, иногда еще осенью, впрягая в бечеву лошадей, а небольшие лодки – ранней весной по снегу с помощью оленеводов, двигающихся на летовку. Места нахождения нор песцов обычно были уже известны из предыдущих поездок. Продвигались с максимально возможной скоростью, делая лишь кратковременные остановки на отдых по три-четыре часа в сутки.
Добравшись до первой из песцовых нор в районе намеченного промысла, артель растягивалась по реке примерно на 40 км и приступала к отлову щенков. У лодки, оказавшейся посередине, устраивали базовый лагерь, к которому съезжались остальные лодки с добычей. Отлов песцовых щенков происходил на относительно узкой полосе вдоль реки, не удаляясь от нее более чем на 10–15 км. В отличие от оленеводов, которые из-за недостатка времени практиковали раскапывание нор или выкуривание из них песцовых щенков дымом, отлов «крестоватиков» проводился только с помощью капканов, поставленных у входа в норку. До распространения капканов усинские промысловики использовали для этой цели деревянные ловушки – «черканы». Если отлов песцовой молоди оленеводами был, безусловно, экологически вреден, поскольку заставлял песцов покидать определенные места – одни норы были разрушены, другие обкурены (и песцы их больше не заселяли), то после отлова «крестоватиков» самоловами песцы своих нор не покидали. Учитывая большую плодовитость песцов, применявшаяся усинскими звероловами техника добычи особого вреда природе не наносила.
На некотором удалении от песцовой норы строился шалаш, в котором промысловики жили, дежуря по очереди у поставленных капканов. Попавших в капканы «крестоватиков» переносили в лодку. Ловля заканчивалась, как только все норы были осмотрены. Первая из освободившихся лодок отправлялась на добычу линных гусей для питания всей артели. Если песцов оказывалось мало, то вся артель переходила на ловлю рыбы и линных гусей. После возвращения в селение добыча распределялась поровну между членами артели (Соловьев 1927: 4–7).
Выращиванием «кормежек» занимались, как правило, сами промысловики, продажа добытых щенков практиковалась редко. Песцовый молодняк помещали обычно на чердаки жилых домов, реже – в специальные амбарчики. В одном помещении содержали от двух до 17 зверей, «норников» от «крестоватиков» отделяли перегородками. На пол подсыпали песок или опилки, устраивали полати или доски для лежания, чтобы песцы не портили шкурки, в качестве кормушек использовали небольшие долбленые колоды. При долблении внутри колоды оставляли внутренние перемычки, так что в одной колоде получалось несколько отдельных мисочек по числу «кормежек». Воду наливали в круглые деревянные чашки или также в долбленые колоды. Перед линькой песцов вдоль стен помещения ставили наклонно ряд срубленных елочек так, что под ними образовывался узкий коридор, бегая по которому, песцы освобождались от старой шерсти.
Кормили песцовых щенков по приезде из тундры сырым, преимущественно парным молоком и простоквашей. В молоко добавляли кусочки черного хлеба или картошки. «Норников» кормили три раза в день, давая около пяти стаканов молока в сутки, «крестоватиков» – два раза, но большими порциями за раз. Некоторые сразу сажали песцов на «щи» (шыд) – заваренную кипятком до средней густоты кашу из ячменной муки, которую разбавляли холодным молоком. Впоследствии понемногу добавляли мясо, хорошей пищей считались мыши и кроты.
Перед убоем песцов держали впроголодь, считалось, что от этого мех у них становился лучше. Убой происходил постепенно, по мере линьки, с конца ноября до конца февраля. Если линька у песцов долго не завершалась, то их выносили из помещения наружу и держали там на цепочке. Убивали палкой ударом по носу. Процент гибнущего песцового молодняка, по данным охотоведа проф. Д.К. Соловьева, был равен 13% и не превышал естественных потерь в природе, в то время как у оленеводов гибло до 40–60%. По воспоминаниям Н.К. Кожевина (1923 г.р.), ныне жителя с. Адзвавом, а до того жившего в ликвидированной дер. Ниедзель (7 км от Адзвавома), ниедзельские промысловики занимались выращиванием «кормежек» еще в 1930-е гг. Выращивал песцов и его отец. Держали их по 20–30 шт. на хозяйство, щенков добывали сами. Занятие это считалось высоко рентабельным. Домашнее звероводство у интинских коми было ликвидировано волевым решением под девизом борьбы за охрану природы. При этом не только не было произведено каких-либо дополнительных исследований, но и не приняты во внимание результаты квалифицированной оценки этого хозяйственного занятия коми населения бассейна Усы, сделанные проф. Д.К. Соловьевым. Усилиями биологов-охотоведов эту работу, учитывая современную государственную экономическую политику, можно было бы провести и сейчас. После анализа полученных результатов возможна постановка вопроса о возвращении этого промысла силами коми сельского населения Интинского р-на при поддержке районной и республиканской властей.
Занимались интинские коми и выращиванием лисят. Так, например, в с. Петрунь (Болбан) в 1909 г. выращивали лисят (11 шт.) в двух хозяйствах (Материалы, 1910: 89).
Упряжное собаководство
Бассейн р. Уса, выше места впадения в нее р. Адзьва – единственный на Европейском Северо-Востоке регион, в котором местное сельское население до настоящего времени использует в качестве транспорта собачьи упряжки.
Упряжное собаководство было известно на Европейском Северо- Востоке уже в I тыс. н.э. В сообщении Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. говорится: «В 20 днях пути от их страны Волжской Булгарии находится местность под названием Ису, а далее за Ису живет народ, именуемый юра... Жители Болгара совершают поездки в ту страну и привозят туда одежду, соль и другие товары, которыми они торгуют. Для доставки этих товаров они изготавливают повозки, похожие на малые тележки, в которые запрягают собак, ибо там много снега и никакое другое животное не может передвигаться по этой стране» (Хенинг 1961: 254). Арабский автор ХIV в. Йбн-Баттура (1304–1375) после посещения им Волжской Булгарии также сообщает, что в «Страну мрака» путешествие совершается «...не иначе, как на маленьких повозках, которые возят большие собаки» (Хенинг 1961: 257). Интересные подробности об упряжном собаководстве сообщает Ибн- Баттута: «Путеводитель в этой земле – собака ... Повозка прикрепляется к ее шее; вместе с нею прикрепляется (еще) три собаки. Это авангард, за которым следуют прочие собаки с повозками. Остановится он, и они останавливаются. Такую собаку хозяин ее не бьет, не ругает. Когда подается корм, то он кормит собак раньше людей» (Заходер 1967: 66). Сигизмунд Герберштейн, бывший в России в 1516–1517 гг., говорит уже конкретно об упряжном собаководстве в области Пермия, т. е. у коми: «В качестве вьючного скота у них служат собаки, которых с этой целью они держат крупных, и при их помощи перевозят на санях тяжести, так как это будет ниже сказано про оленей» (Россия 1986: 118). Использование собачьего транспорта на территории Европейского Северо-Востока подтверждают и русские источники. Имеются письменные сведения, что в конце ХVI – начале ХVIII в. «торговые всякие люди со всякими товары зимним путем ходили на Березов с Выми через Камень на собаках» (Андреев 1940: 154).
В более поздних литературных источниках сведения о наличии у коми упряжного собаководства отсутствуют. Можно предположить, что с включением Коми края в состав Российского государства и вхождением его впоследствии в структуру общероссийского рынка использовать собачий транспорт для перевозки товаров стало нерентабельно. Дело в том, что упряжное собаководство в чистом виде подразумевает наличие регулярных значительных запасов собачьего корма. Не случайно, упряжное собаководство было характерно в преобладающей массе лишь для оседлых рыболовов и арктических охотников, которые во время сезонного лова рыбы могли создавать годовые запасы корма для собачьих упряжек. У пеших охотников таежной зоны такие возможности ограничены. В то же время у верхневычегодских и печорских охотников традиционно использовали промысловых собак как добавочную тягловую силу для передвижения ручных охотничьих нарт. Существовала для этой цели и специальная собачья упряжь (Конаков 1983: 71–75). Таким образом, необходимые предпосылки для возрождения упряжного собаководства в традиционной культуре народа коми имелись. У интинских коми потребность возрождения, казалось бы, утраченного упряжного собаководства обусловлена природными условиями новой среды обитания. Переселенцы, основав свои поселения в районе, непосредственно примыкающем к тундровой зоне, естественно, были заинтересованы в наиболее полном использовании ее естественных природных ресурсов. Причем не только летом, как ижемские оленеводы, но и зимой. Охота как на песца, так и на белую куропатку малопродуктивна без транспорта. Олений же транспорт зимой в тундре малопригоден, так как ягельники находятся под толстым слоем снега, покрытого ледяной коркой, и олени не в силах добывать его самостоятельно. В то же время добыча той же белой куропатки давала гарантированную возможность обеспечения ездовых собак годовым запасом корма. По мнению Л.П. Лашука, упряжное собаководство у интинских коми появилось в результате заимствования у приуральских хантов и ненцев. Но данный автор отмечает и своеобразие интинского упряжного собаководства, заключающееся в том, что оно сложилось под несомненным влиянием оленного транспорта (Лашук 1954: 33). Этот факт позволяет усомниться в наличии прямого заимствования, поскольку имевшийся у интинских переселенцев оленеводческий опыт и широко распространенные у печорских коми охотников навыки использования собак как тягловых животных были достаточным базисом и для самостоятельного развития упряжного собаководства в бассейне р.Уса. Помимо охоты в тундровой зоне собачьи упряжки используются интинскими коми и для других хозяйственных нужд; перевозки дров, сена и других грузов; при подъеме грузов в лодке вверх по течению ездовых собак припрягают к ней бечевой. Ездовые собачьи нарты отличаются по назначению и устройству. Для перевозки грузов предназначены низкие и неширокие сани длиною около полутора метров на прямых копыльях. Для езды и мелких грузоперевозок применяют более легкие косокопыльные собачьи нарты, напоминающие ижмо-ненецкие оленьи. Упряжь состоит из лямки-петли, надеваемой на шею собаки; потяга, который проходит между передними и задними ногами собаки, и поясного ремня. Собаке-вожаку, которая припрягается слева, немного впереди остальных, лямка надевается через левое плечо на правый бок, а остальным собакам в упряжке – через правое плечо на левый бок. При дальних поездках каюры время от времени перекладывают лямки у собак с одного плеча на другое, чтобы они не уставали. С нартами каждая из собак соединена концом потяга, привязанным к «барану» (передку) нарт, располагаются они веером. Обычно в упряжке от трех до пяти собак. Применяется и блоковое соединение потягов с нартами – такое же, как в оленьих упряжках. Как и на оленьих нартах, каюр сидит с левой стороны, управляет упряжкой с помощью хорея.
Специальной породы ездовых собак у интинских коми нет. Для собачьих упряжек пригодны любые, достаточно крупные и сильные животные. Их отбирают еще щенками и постепенно приучают к упряжи. Для этой цели для щенков делают небольшой хомутик, привязывают к нему веревку с небольшим грузом и заставляют тащить. Когда щенок вырастает, его припрягают уже к нартам, но обязательно с другими, хорошо обученными ездовыми собаками, которые знают свои обязанности. Они приучены идти следом за хозяином, дойдя до места постановки силков на куропаток, они укладываются и ждут пока промысловик их проверит. Как охотничьи ездовые собаки не используются, они специально обучены не обращать внимания на зверя и дичь. Хорошо обученной упряжкой с опытным вожаком у интинских коми умели и умеют пользоваться не только охотники-мужчины, но и женщины и даже дети.
В качестве собачьего корма во время дальних поездок обычно берется запас сушеного мяса белых куропаток и специально заготавливаемые для этой цели во время забоя оленьи кости ног с сухожилиями и предкопытьем – после снятия с них камусов. Когда ездовые собаки дома, питание их более разнообразно за счет остатков пищи хозяев.
Основным центром упряжного собаководства у интинских коми в настоящее время является с. Петрунь, где упряжи имеют около 20 хозяйств.
Рыболовство
Бассейн р. Уса богат рыбными запасами: пелядь, сиг, хариус, зельдь, язь, сорога, окунь, карась, щука. В р. Кожым много кумжи. Богаты рыбой и тундровые озера. Для первопоселенцев это было одной из причин основания выселков в этих краях. Для собственного потребления рыбу заготавливало практически каждое хозяйство. Существенное значение имело и товарное рыболовство. В 1909 г. в 16 обследованных Н.И. Мамадышским выселках на верхней Усе (без Колвы), насчитывающих всего 64 хозяйства, по существенно заниженным опросным данным, было продано около 4 т рыбы, преимущественно соленой (Мамадышский 1910: 5–19).
Большая часть рыбы заготавливалась типичным для коми артельным способом. После спада воды в начале июня в ближайших озерах и висках (протоках, соединяющих озера с рекой) начинался лов рыбы переметами, ближе к июлю – неводный лов в более отдаленных крупных озерах. Рыболовные артели интинских коми добирались до особо обильных рыбой тундровых Вашуткиных озер в истоках р. Адзва и оз. Харбей. В августе артели возвращались и продолжали добычу рыбы на тонях («песках») по р. Уса. Тогда же на некоторых усинских притоках коллективно сооружались рыболовные заграждения – тшуп. В неводные артели обычно входило четыре человека, в сооружении тшупа и добыче затем с его помощью рыбы «мордами» (гымга) и вентерями (фэтэль) – пять-шесть человек. С октября-ноября, когда окрепнет лед, рыбу ловили неводами подо льдом.
Сети вязали сами. Женщины пряли коноплю (пыш), вязали мужчины с помощью деревянной сетевязальной иглы (реж) и таб – мерки ячеи. Конопля была покупная. При ее недостатке использовалось волокно крапивы, которая в ижемском диалекте так и называется – дикэй пыш (дикая конопля). По данным Н.Ермилова, искусством вязать сети из крапивного волокна владел в совершенстве живущий в с. Болбан крестьянин Петр Семенов (Ермилов 1888: 69) – Петр Семенович Хозяинов, от имени которого с. Петрунь и получило свое название. По сведениям, полученным от информаторов, рыболовные сети из крапивного волокна имели массовое распространение среди усинских коми в разруху после гражданской войны. Технологию их изготовления помнят до сих пор. Дикэй пыш собирали осенью в лесу, сушили, а потом размачивали несколько недель в озерках и опять сушили. Затем крапивные стебли мяли на деревянной мялке, вычесывали, делали пряжу, а затем из нее пряли нить. Данная технология изготовления крапивной пряжи практически полностью совпадает с принятой раньше у манси (Лепехин 1814: 18). На остальной территории Коми края сетей из крапивы не употреблялось. Большее применение у интинских коми имели невода (тыы) длиною 100–150 м. Использовались и ставные сети – кулэм. Грузила для неводов делали из камней, завернутых в бересту, поплавки – из дощечек.
Вентеря (фэтэль) – рыболовушки в виде сетчатого конусовидного мешка, надетого на деревянные обручи, были обычного для коми типа. Некоторое отличие от общепринятой у коми формы имели «морды» (гымга). Традиционной для коми является гымга с четырехугольным устьем, изготовленным из колотых деревянных реечек. У интинских коми – чаще всего круглая, изготовленная из ивовой лозы. Такая форма и способ изготовления этого рыболовного приспособления известны у других народов, у интинских коми эта традиция, по всей видимости, появилась по экологическим причинам: низкое качество древесины при наличии большого количества ивовой лозы.
В среднем на одного рыбопромышленника у интинских коми приходилось прежде: один невод, до 15 переметов, до шести гымг, до 10 вентерей, а кроме того – одна-две небольшие лодки. У постоянных рыболовных артелей имелись общие «каюки» – килевые деревянные грузовые суда, грузоподъемностью до 2,5 т и «неводницы» – большие лодки грузоподъемностью до 1 т.
Заготавливали рыбу преимущественно засолом. Бочки изготавливались из еловой клепки. Для собственного потребления обычно солили все сорта рыбы вместе, на продажу – раздельно. Некоторые из усинцев солили более ценные сорта рыбы отдельно и для себя. В 1931 г. в Петруньском с/с в промысловой добыче рыбы участвовало 45 чел., в Абезьском с/с – 47 чел. (Матусевич 1933: 4). В настоящее время, исключая лов рыбы для собственного потребления, промысловым рыболовством попутно занимаются лишь охотники-профессионалы. Рыбные запасы Интинского р-на явно недопромышляются.