Предлагаемая автореферативная статья основана на сведениях, почерпнутых, по преимуществу, в двух ранее опубликованных словарях и некоторых других публикациях автора, посвященных контактам русских старожилов и первопроходцев Сибири с ее коренным населением. В статье использованы результаты исследований многих ученых, — прежде всего профессора Гамбургского университета Хелимского, очень много сделавшего для изучения рассматриваемой проблематики, а также профессора Широбоковой. Автор имеет счастливую возможность постоянно пользоваться консультациями названных специалистов.
Объем литературы, релевантной для обсуждаемой проблематики, весьма широк и не может быть сколько-нибудь полно отражен в рамках данной публикации. В списке литературы приводятся лишь основные использованные работы, а именно, работы Зализняка, Матвеева, Напольских, Николаева, Селищева, Фасмера, Штейница, Шилова и Янхунена; смотри также литературу в примечаниях к тексту статьи.
Начать уместно с известного тезиса, согласно которому русская колонизация Сибири на раннем ее этапе стала продолжением Новгородской колонизации севера Восточной Европы. В связи с этим — несколько слов о предыстории русского проникновения за Урал.
По археологическим данным, примерно с середины первого тысячелетия нашей эры в бассейнах озер Ильмень и Псковское появилось славянское население, язык которого с одиннадцатого века стал отражаться в древненовгородских берестяных грамотах и иных письменных памятниках, создававшихся на псковско-новгородских землях. Благодаря проводимым в последние десятилетия интенсивным исследованиям этого материала и современных псковско-новгородских говоров, стало ясно, что древненовгородский диалект был чрезвычайно архаичным в лингвистическом плане и обладал целым комплексом особенностей, отличающих его от остальных великорусских и других славянских диалектов. По существу, речь идет об особом славянском языке — точнее, о диалекте с задатками особого славянского языка, которым не суждено было развиться, поскольку Новгород со временем потерял независимость, и его языковая специфика стала нивелироваться.
Ярким примером этой специфики является отсутствие в древненовгородском так называемой второй общеславянской палатализации задненебных согласных, которая прослеживается в русском целый, цеп, цевка — шпулька, цедить и ряде других слов. В древненовгородском же и в современных северо-западных русских говорах эти слова звучат с сохранением начального к-, что подтверждается, между прочим, старым заимствованием из русского в эстонский — kääv — цевка, катушка.
Новогородцы очень рано стали продвигаться на Север, и уже в одиннадцатом — двенадцатом веках стали осваивать бассейны Онеги и Северной Двины, так называемое Заволочье. Само это название образовано от слова волок в значении отрезка пути, по которому челны или иные суда волокут с одного водного пути на другой — важнейший термин восточнославянской колонизации. Возле водно-волоковых путей возникали поселения и кусты поселений. В колонизации территорий, которые нередко именуют Русским Севером, что в узком смысле соответствует современным Архангельской и Вологодской областям, и в дальнейшем расширении своих владений на Севере Новгород имел конкурентов — владимиро-суздальских князей, старавшихся склонить население Заволочья на свою сторону.
Уже в бассейнах озера Ильмень и Псковское новгородцы вступили в тесный контакт с местными финскими племенами — прибалтийско-финскими, с саамами и разной по составу, но в целом уралоязычной чудью — впоследствии вымершей и или ассимилированной. По мере продвижения новгородских колонистов на Север начались их контакты с коми-зырянами и ненцами.
Для обозначения соседей появились особые этнонимы, в том числе этнонимы типа сумь, весь, либь, та же чудь и так далее — все это имена с собирательным значением, как правило иноязычного происхождения.
К ряду подобных этнических названий относится и этноним русь, ставший позднее названием государства восточных славян. Данный этноним, согласно наиболее рациональной и соответствующей фактам этимологии, заимствован от прибалтийских финнов, из источника, связанного с современным финским Ruotsi — Швеция, ruotsalainen — швед, эстонского Rootsi — Швеция, также в карельском и так далее. Исходное прибалтийско-финское слово реконструируется в виде rootsi или ruotsi — скандинав, швед, которое, в свою очередь, выводится из скандинавских языков — предположительно как название гребцов, мореходов. Германский корень — тот же, что в немецком Ruder — весло и прочее — засвидетельствован надежно и сомнений не вызывает. Важно подчеркнуть, что из прибалтийско-финского rootsi происходят также древненецкое луотса — русский и коми роч — русский.
Говоря о проникновении русских за Урал, обычно вспоминают о походе Ермака в конце шестнадцатого века, в результате которого открылся путь в Сибирь через Поволжье, Прикамье, Урал к Тюмени и Тобольску. Этот путь в Сибирь — рано ставший и дорогой на каторгу, в ссылку — открылся русским лишь после того как в середине шестнадцатого века к Московской Руси было присоединено Казанское ханство.
При этом нередко имеет место, в том числе и в лингвистической литературе, недооценка или даже игнорирование двух северных путей в Сибирь.
По крайней мере, к тринадцатому веку новгородцами был прочно освоен Чрезкаменный Печерский путь, ведший через Заволочье в Припечерье и далее в Югорскую землю, простиравшуюся по обе стороны северного Урала и с востока захватывавшую запад современного Ханты-Мансийского автономного округа. Но путь этот несомненно был известен новгородцам гораздо ранее — как можно судить уже по включенному в Повесть временных лет под тысяча девяносто шестым годом рассказу новгородца Гюряты Роговича: послах отрок свой в Печору, люди, яже суть дань дающие Новугороду, и пришедшю отроку моему к ним, оттуда иде во Югру; Югра же людье есть язык нем и соседят с Самоядью на полунощных странах.
Новгородские походы в Югру достигали, по всей видимости, Нижнего Приобья и Северного Прииртышья. Еще более широкую географическую перспективу открывал так называемый Мангазейский морской ход. Если Южный путь ассоциируется с Транссибом, то здесь можно говорить о предшественнике Севморпути. Морской путь на Восток, прочно освоенный к середине шестнадцатого века, но опробовавшийся, видимо, гораздо ранее, вел из Архангельской земли, Поморья — конкретнее из устья Северной Двины — по морю к Ямалу, затем волоками и небольшими реками к Обской губе, пересекая которую попадали в Тазовскую губу — одно время она называлась Мангазейским морем — и затем на Таз, где в тысяча шестьсот первом году и была основана Мангазея; с Таза к Енисею и на Таймыр. Промышленники поднимались и вверх по Енисею.
В тысяча четыреста семьдесят восьмом году Новгород потерял независимость, а его владения отошли к Москве. Интенсивное русское заселение Сибири началось в семнадцатом веке, и шло под московским руководством, по более удобному южному пути. Однако значительную часть русских насельников Сибири семнадцатого — восемнадцатого веков составляли выходцы с севера Европейской России — из Архангельской, Вологодской, Вятской и других земель, на что указывают, между прочим, старые сибирские фамилии вроде Колмогоров, Комогорцев, Холмогорский, Вологодский, Вяткин, Мезенцев и так далее. Землепроходец Ерофей Хабаров, в честь которого назван Хабаровск, был устюжанином.
Выходцы с Севера были носителями русских говоров, которые сложились на территориях как бывших новгородских, так и бывших владимиро-суздальских владений. К наиболее характерным говорам первого типа относятся — из современных — обонежские в Карелии, большая часть архангельских, второго — ярославские, костромские, и большая часть вологодских.
За время длительного соседства два вида говоров сблизились, различия между ними отчасти стерлись и возникли черты единого севернорусского типа, объединяемого, в частности, так называемым оканьем. В Сибирь шли колонизационные волны также из Средней и Южной России, но в целом за Уралом к девятнадцатому веку доминировало севернорусское диалектное начало, что нашло отражение и в старых заимствованиях из русского языка в языки Сибири, особенно на севере.
Выявление новгородских и старых севернорусских черт в массиве русско-сибирских языковых данных начиная от памятников письменности и фиксаций русских слов учеными восемнадцатого века — Миллером, Палласом, Крашенинниковым и другими — и кончая записями современных сибирских диалектов — задача, важная для истории русского языка в Сибири, а в определенной мере и для изучения языкового наследия Древнего Новгорода.
=== Generation 2 ===
В качестве примера сибирского фонетического диалектизма, имеющего севернорусские параллели, можно указать на замену гласного ы после б и м на у в Колымско-Анадырском регионе: промусол вместо промысел, було вместо было, буват вместо бывает и так далее — из формы типа буват заимствовано долганское bubaat c похожим значением. Аналогичные факты отмечены для ряда говоров Вологодчины, Новгородской земли, встречаются они и в берестяных грамотах.
Таких примеров очень много. Они принадлежат не только лексике, но и звуковому и грамматическому строю, а также синтаксису.
Особенно интересны случаи, когда в сибирском материале встречаются очевидные новгородизмы.
Иллюстрацией может служить известное в архангельских и вологодских, но также в колымских, туруханских и прибайкальских старожильческих говорах название южного и юго-западного ветра — шелонник. Это название, непонятное на Русском севере и в Сибири, объяснимо лишь при учете природно-географических реалий Новгорода: оно образовано от названия реки Шелонь, впадающей в Ильмень-озеро с юга, а Новгород расположен к северу от него.
Одной из особенностей древненовгородской фонетики было развитие сочетания -мль в -нь. На Новгородчине и сейчас встречается на зени в соответствии с литературным на земле. Нетрудно заметить, что в известном обозначении плотных слоев древесины, хорошо известном в Сибири — крень, кренëвый — сохраняется обломок древненовгородской фонетики, сосуществующий в говорах с синонимичным кремлëвая древесина.
В Древнем Новгороде было известно слово хамъ — полотно. Оно заимствовано из средненижненемецкого языка, а именно, из слова ham — покров, завеса, родственного современному немецкому Hemd — рубашка. Заимствование из средненижненемецкого — факт характерный ввиду известных экономических связей Новгорода с Ганзейским союзом, где основным языком был именно средненижненемецкий. По всей вероятности, только после присоединения Новгорода к Московской Руси слово хамъ стало известно и в Москве, но лишь в виде производных. Оно до недавнего времени сохранялось в Московской топонимии — в названиях Хамовники, ранее Хамовная слобода, то есть часть города, занимаемая определенными ремесленниками, как и в случаях с Кузнецким мостом, Большой Бронной и так далее. Слово хам отыскалось в одном из памятников русско-сибирской письменности восемнадцатого века, где некто рассказывает, что купил себе два хама на одежду, а также, по-видимому, в русскоустьинской загадке на избе вышитый хамячок лежит — отгадка: созвездие Плеяды, где хамячок может быть названием полотна, близким древненовгородскому хамець, деминутиву от хамъ.
Но еще удивительнее наличие и живое бытование слова qam — полотно в современном селькупском языке, куда оно заимствовано из русского.
Огрубляя ситуацию, можно сказать, что Мангазейский морской ход отмечен прежде всего контактами русских первопроходцев с самодийцами — ненцами, а также нганасанами, энцами; Чрезкаменный печерский путь — русско-коми-зырянскими, русско-самодийскими и отчасти русско-обскоугорскими контактами. Хорошо известно, что коми-зыряне вообще очень активно участвовали в русском движении на Восток, выступая в частности, как проводники.
Южный же путь отмечен прежде всего контактами русских с тюркским языковым миром, особенно с татарами Поволжья, Приуралья и Западной Сибири.
Для обоих северных путей характерны многочисленные — многие сотни — заимствования прибалтийско-финско-саамского происхождения. Из занесенных в Сибирь слов можно указать морда — рыбовная ловушка, нерпа — животное, ровдуга — оленья замша, таймень — рыба, тундра. Сюда же относятся этнонимы зыряне и самоеды, соответственно с прибалтийско-финской и саамской этимологией. Возможно, что этноним чудь из саамского. Часть заимствований происходит из вымерших финно-угорских языков, например, курья — залив и шар — пролив, в названиях проливов Полярных морей — Югорский шар, Маточкин шар и других.
Интересно старосибирское слово одекуй — бисер, относящееся к ранней стадии русско-ненецких контактов и заимствованное из ненецкого нгодяко — ягодка, бисерина. Судя по отсутствию отражения ненецкого нг- в русском, что указывает на заимствование из крайнезападных ненецких говоров, это слово было заимствовано где-то в Заволочье, но сохранилось только на севере Сибири и лишь в семнадцатом — восемнадцатом веках, а затем было забыто.
Наиболее характерным маркером каждого из трех путей в Сибирь, поданных здесь, так сказать, стратегически, отвлекаясь от деталей, является обозначение главных героев рассматриваемого исторического процесса — то есть самих русских.
Для Мангазейского морского хода это упомянутое выше древненецкое луотса, откуда современное ненецкое лууца, заимствованное далее эвенками — лууча — и от эвенков якутами — луучча, нуучча — и другими тунгусо-маньчжурами, а далее нивхами, айнами; указывают также на китайское еluosi.
Основным этнонимическим маркером сухопутного Чрезкаменного пути является коми роч — русский — более древняя форма типа ручь, заимствованное далее в хантыйское руть, а также селькупское рушь.
Наконец, широко распространенное в тюркских языках название русских типа урус, орус можно определить как основной маркер южного пути.
По всей Сибири было распространено еще одно название русских, по-видимому, характерное для московского периода ее колонизации, и представленное якутским хасаах, а также диалектными алтайскими, шорскими и тому подобными названиями типа казак, заимствованных из русского, что не удивительно, поскольку первыми русскими, появлявшимися в разных местах Сибири, часто и были как раз казаки. На Аляске, в эскимосских диалектах, слово касак до тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года обозначало русского человека, а после прихода американцев получило значение американец. Русских же эскимосы стали звать касапик, буквально настоящий казак.
Скорее всего, именно на северных путях возникло старое русское название Урала — Камень. Конечно, оно исконнославянское. Но можно с большей степенью вероятности утверждать, что как обозначение Урала оно сложилось под влиянием коми Из — Урал, буквально Камень, а также ненецкого Хабэй Пэ — Урал, буквально Остяцкие камни и хантыйского Кев — Урал, буквально камень, аналогично мансийскому Hëр — камень.
С Чрезкаменным путем несомненно связан этноним Югра и название Югорской земли — из коми йöгра — хант, мансиец. Здесь же следует указать на известный в новгородских источниках с четырнадцатого века гидроним Обь, на происхождение которого указывает старое название Салехарда в языке коми — Обдор. Это коми слово с буквальным значением место у Оби; отсюда русское название низовьев Оби — Обдора, зафиксированное в берестяной грамоте четырнадцатого века, как минимум за двести лет до основания русского города Обдорска. Коми Об представлено также в коми названии притока Камы Обва — ва река — и может быть тождественно слову об — сугроб, снежный завал. Ряд слов, связанных с Чрезкаменным путем, можно продолжить старым названием ненцев междуречья Оби и Енисея — юраки, близким хантыйскому и мансийскому названию ненцев — Joran/Jaran.
С южным путем в Сибирь связан топоним Сибирь, из татарского Cэбэр, названия столицы покоренного Ермаком ханства — cамо это название, возможно, угорского происхождения. Далее сюда относятся топоним Тюмень — из тюркского tümen в значении область, обязанная поставлять столько-то воинов, буквально десять тысяч; этноним остяк — из тюркского istäk — исходно обозначение инородческого языческого населения, сравните казахское istäk — башкир и тому подобное, ставший у русских до тридцатых годов двадцатого века названием хантов, селькупов и кетов.
Кроме уже упомянутых свидетельств, касающихся Мангазейского морского хода, следует назвать само обозначение Мангазеи — люди самоедь, зовомые Малгонзеи в сказании О человецех незнаемых на восточной стране и о языцех розных, пятнадцатый век, данное русскими по ненецкому племени Монканзи, на что указывали еще в восемнадцатом веке. От ненцев же усвоено название реки Енисей — древненецкое Енесий; из ненецкого происходит и старинное русское название эвенков — тунгус. Поскольку мангазейские промышленники поднимались и вверх по Енисею, мы обязаны им названиями Нижней и Подкаменной Тунгусок — правых притоков Енисея — и Енисейска, а возможно, и реки Лена и Ленского острога — предшественника Якутска. Название Лены обычно объясняют, опираясь на данные сибирских языков. Может быть не случайной, однако, близость этого гидронима и старорусского прилагательного леная — медлительная, ленивая. Такое название — субстантивированное Лена вместо леная — для Лены в принципе не подходит, но оно могло быть дано первопроходцами по контрасту с более стремительными реками, которые встречались им в Восточной Сибири.
Со словом тунгус связан, пожалуй, наиболее яркий пример бытующего до сих пор в научной литературе — и вполне серьезной — объяснения, не учитывающего фактора ранних северных путей русских за Урал — такие объяснения имеются и для слов Обь, Енисей, остяк. Речь идет о выведении названия тунгусов из тюркского tonguz — свинья, с той мотивировкой, что эвенки занимаются свиноводством. Это объяснение не может быть принято уже потому, что абсолютно не соответствует исторической картине раннего русского проникновения в Сибирь.
В связи с темой слов тюркского происхождения следует напомнить, что среди них есть заимствованные в русский язык из лексикона Золотой Орды и отражающие укрепление на Руси московской власти. До сих пор употребительны казна, казначей, тамга — точнее, производные от него таможня, таможник — некогда сборщик подати при татарском управлении на Руси. Утратили свои позиции и стали историзмами лексемы ярлык — как название ханской грамоты, и, особенно, ясак — подать с местного населения, в особенности, подать пушниной, взимание которой, как известно, составляло основную цель московской колонизации Сибири, подобно тому как это было в случае с французской колонизацией Канады, — но не в случае с британскими и испанско-португальскими завоеваниями.
Пушнина — наряду с серебром — была и целью новгородцев. В берестяных грамотах встречаются характерные названия песец — двенадцатый век — и соболь — начало тринадцатого века. Европейские названия соболя наподобие французского sable известны с одиннадцатого века и происходят, по-видимому, из русского. Естественно думать о древненовгородском источнике, что было бы весьма интересно и в культурно-историческом и в лингвистическом отношениях. Но пути распространения слова нуждаются в уточнении. C новгородской колонизацией несомненно связан и такой фаунистический термин, как севернорусско-сибирское норник — песец — молодой, еще не выходящий из норы, заимствованный — что географически показательно — от русских колымчан и индигирщиков в северные говоры якутского и в тундренный юкагирский. Это слово является северорусским новообразованием — чешcкое norník — песец, конечно, из русского, и реконструкция праславянского norьnikъ весьма проблематична.
Создание сайтов