ВЕПСЫ. ОЧЕРКИ ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ

 

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ МИРОВЫХ ТОРГОВЫХ ПУТЕЙ

Значительная роль древних вепсов в важнейших исторических событиях периода становления Российского государства была вызвана крайне удачным для того времени местом их расселения. В полной мере здесь справедливо утверждение, что «География является глазами истории». С образностью писателя об этом пишет Гоголь: «Преподаватель должен призвать в помощь Географию, но не в таком жалком виде, в каком её часто принимают, то есть для того только, чтобы показать место, где что происходило. Нет! География должна разгадать многое, без неё неизъяснимое в Истории». Она должна показать, как положение земли имело влияние на целые нации; как оно дало особенный характер им»….

В древности расселение по берегам рек и озер не только обеспечивало доступ к воде и занятие рыболовством, но и давало для обитателей побережий особые преимущества, поскольку издревле водные пути являлись практически единственными «дорогами», через которые устанавливались торговые и культурные связи, происходил обмен технологиями и знаниями. Торговля содействовала производству изделий, пользующихся спросом, обеспечивала приобретение необходимых товаров, а главное – получение дополнительной прибыли, способствующей ускоренному экономическому развитию местного населения. В связи с этим наибольшую известность и влияние в истории приобретали сообщества и народы, проживающие вдоль магистральных торговых путей или обеспечивающие над ними контроль и безопасность передвижения по ним товаров.

Европейский Север, где зародилась государственность нашей страны, природа щедро одарила уникальным для того времени богатством: выходом к Балтийскому (Варяжскому) морю и множеством озер и судоходных рек. В самом полном географическом описании Российской империи четыре губернии на северо-западе страны – Санкт-Петербургская, Псковская, Новгородская и Олонецкая – выделены в зону под общим названием «Озерская область». В нем говорилось, что она «отличается исключительным изобилием вод: великие озера, Ладожское и Онежское, а также Ильмень и Чудское, со своими многочисленными реками и с тысячами других мелких озер, покрывают область целой водной сетью». Волхов, где располагались Ладога и Новгород, в эпоху становления древнерусской государственности являлся ключевой точкой на географической карте Восточной Европы. К истоку Волхова сходилась вся обширная водная сеть лесной зоны Восточной Европы, а сама река одновременно являлась частью Великого Волжского пути, известного как «из варяг в арабы», или «серебряного», соединявшего Балтийское и Каспийское моря, и Днепровского – «из варяг в греки», или «парчового», связывавшего Скандинавию и Прибалтику с Византией и Причерноморьем. Пик активности первого из них относят ко второй половине восьмого века, второго – к девятому веку. По территории древних вепсов, уже освоивших к тому времени пространство между тремя северными озерами: Ладожским (Нево), Онежским (Онего) и Белым (Белоозеро) проходил северный отрезок Великого Волжского пути. Он имел несколько ответвлений. Самый западный шел из Ладоги по реке Волхов в озеро Ильмень, затем по рекам Мста и Молога и далее на Волгу; Сясьский – из Ладоги по рекам Сясь – Тихвинка – Чагодоща – Молога – Волга. Основным среди них считается Свирско-Шекснинский, выходящий на Белоозеро.

Его важнейшей артерией являлась река Свирь, которая берет начало из Свирской губы Онежского озера и впадает в Ладожское озеро, соединяя таким образом два крупнейших озера европейской части России. Из Онежского озера по рекам Вытегра и Ковжа путь ведет на озеро Белое и по её притоку Шексне на Волгу.

По данным археологии, свирско-шекснинский участок пути использовался в девятом – тринадцатом веках. Современный Волго-Балтийский канал повторяет его направление.

ВЕСЬ И ЧУДЬ В ДРЕВНЕРУССКИХ ЛЕТОПИСЯХ в девятом – одиннадцатом веках

Для вепсов – в прошлом бесписьменного народа, не имеющего собственной исторической традиции – сведения древнерусских летописей о чуди и веси являются главными источниками по их ранней истории. Их сообщения, как отметил Пименов, говорят об исключительной роли, которая отводится веси и чуди в летописной версии создания древнерусского государства, поскольку «по крайней мере, из десяти финно-угорских народов, перечисленных в летописи, только чудь и весь упоминаются как участники призвания варягов». Традиция составления летописей на Руси установилась в начале одиннадцатого века. Наиболее известной из дошедших до нас, считают «Повесть временных лет», составленную Нестором, монахом Киево-Печерского монастыря. Она сохранилась не в подлиннике, а в копиях – в различных летописных сводах четырнадцатого – пятнадцатого веков, которые начинались с «Повести временных лет». Впервые её текст был опубликован в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году в так называемой Радзивилловской летописи, называнной по имени литовского князя Радзивилла, у которого она хранилась. Время её написания относят к пятнадцатому веку. Более древней версией «Повести временных лет» считается её текст в Лаврентьевской летописи, составленной монахом Лаврентием в тысяча триста семьдесят седьмом году, близкой к ней по времени написания (тысяча четыреста двадцатый год) является Ипатьевская летопись, обнаруженная в Ипатьевском монастыре под Костромой.

Точные даты жизни летописца Нестора не установлены. Татищев в «Истории Российской», пишет, что он «родился на Беле озере», по церковной истории местом его рождения называют Киев. Годы его жизни указываются как с тысяча пятьдесят шестого по тысяча сто тринадцатый или тысяча сто четырнадцатый годы. Нестор, начиная её со слов: «Вот повести минувших лет, откуда пошла русская земля, кто в Киеве стал первым княжить и как возникла русская земля», представил современникам и потомкам свою версию первых страниц истории нашей родины, чем заслужил славу «отца русской истории». За свой труд, в котором дано и описание принятия и распространения на Руси христианства, Нестор причислен к святым, почитаемым в лике преподобного.

При работе над летописью привлекались предшествующие летописные источники, монастырские записи, византийские хроники, легенды и устные поэтические предания о различных исторических лицах и событиях, хотя о некоторых из них Нестор писал, являясь их современником. Предполагают, что он составлял её по заказу князя Святополка второго Изяславича.

Повествование в летописи начинается с событий, происходивших около двухсот пятидесяти лет до её составления, поэтому хронология ранней истории в ней довольно условна, сведения неполны, а иногда и противоречивы. Датированная часть летописи дается по византийскому летописанию и начинается в год шесть тысяч триста шестидесятый, то есть восемьсот пятьдесят второй год и заканчивается в шесть тысяч шестьсот двадцать пятом году, то есть в тысяча сто семнадцатом году. Как полагают, после смерти Нестора работу над летописью продолжил игумен Киевского Михайловского Выдубицкого монастыря Сильвестр. Существует также и предположение, что Сильвестру принадлежит уже вторая редакция, составленная для Владимира Мономаха.

Значимость труда Нестора чрезвычайно высока: летопись приводит нам основные сведения о первых веках истории нашего отечества, являясь и важнейшим источником по средневековой истории славянских народов. Его современники и последователи понимали величие личности Нестора и его деятельности для российской истории. Пророческими оказались слова о нем в житии летописца:

«Памятуя о летах вечности… он перешел в вечность после своей временной жизни». Нестора считают одним из самых образованных людей своего времени, прекрасным знатоком греческого языка и византийских хроник. Широко известно его высказывание о важности просвещения:

«Великая бывает польза от учения книжного, книги наказуют и учат нас пути к покаянию, ибо от книжных слов обретаем мудрость и воздержание. Это реки, напояющие вселенную, от которых исходит мудрость. В книгах неисчетная глубина, ими утешаемся в печали, они узда воздержания.

Если прилежно поищешь в книгах мудрости, то приобретешь великую пользу для своей души. Ибо тот, кто читает книги, беседует с Богом или святыми мужами».

Вводная часть летописи начинается с библейского рассказа о «послепотопных временах», в чем видят стремление автора показать место славян во всемирной истории в соответствии с её версией того времени в европейских хрониках. Согласно библейской легенде, после потопа и смерти благочестивого Ноя его сыновья Сим, Хам и Иафет со своими родами расселились по разным частям света. Запад и северная часть перешли к Иафету, от потомков которого ведут свое происхождение европейские народы. Переходя к повествованию о славянах, летописец сообщает, что «спустя много времени сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. От тех славян разошлись славяне по земле и прозвались именами своими от мест, на которых сели…». По мнению исследователей, описанная в летописи миграция многочисленных славянских племен на обширные пространства Восточной Европы и Балканский полуостров являлась частью общеисторического процесса – великого переселения народов, начавшегося в четвёртом веке. Его основной причиной считают ослабление, а затем и крах Римской империи, в провинциях которых стали создаваться самостоятельные королевства. Лидирующую роль в это период в европейской истории играли древние германцы, сумевшие подчинить себе создаваемые на развалинах Римской империи новые государственные образования. Этот период, растянувшийся на три столетия, называют также «этнической революцией», в ходе которой происходило смешение разных народов, растворение одних и появление новых. На завершающем этапе – (в шестом – седьмом веках) – в данный процесс втянулись и славянские племена.

Заселяя Восточно-Европейскую равнину, они закрепились на землях вдоль известного торгового пути «из варяг в греки», главным звеном которого являлась река Днепр. Племена, продвинувшиеся дальше всех в северном направлении (не позднее середины восьмого века), как сообщает летопись, «сели около озера Ильменя, назвались своим именем – славянами, и построили город, и назвали его Новгородом».

Здесь их соседями оказались местные финно-угорские племена, давно освоившие эту местность.

Сообщая о расселении чуди и веси, летописец указывает, что «чудь сидят близ моря Варяжского» (так славяне именовали Балтийское море). Варяги также сидят по Варяжскому морю, но здесь они находники… а на Белоозере сидит весь, которые здесь первонасельники… на Ростовском озере меря, а на Клещине озере также меря. А по реке Оке – там, где она впадает в Волгу, – мурома, черемисы, и мордва, говорящие на своем языке. Летописец приводит перечень неславянских племен и говорить о них, находящихся в даннической зависимости от Руси – «а вот другие народы, дающие дань Руси: чудь, меря, весь, мурома, черемисы, мордва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, нарова, ливы», – эти говорят на своих языках, они – от колена Иафета и живут в северных странах. Из перечисленных племен по языковой принадлежности большинство являются финно-угорскими; племена: литва, зимигола и корсь относились к балтийской ветви индоевропейской языковой семьи. Языки корси (куршский) и земгальский в позднем Средневековье были поглощены литовским и латышским. Описание летописца о расселении финно-угорских племен согласуется и с данными археологических исследований об этапах формирования Великого Волжского пути. Его первопроходцами считают предков финно-угорских народов, заселивших берега рек и озер Волжской системы еще в эпоху неолита (каменного века), примерно с середины второе тысячелетие до нашей эры.

По археологическим данным, его освоение предками финно-угорских племён было не единичным явлением, не одной волной, а многоактным процессом, а их перемещения проходили как в сторону Балтики, так и в обратном направлении – на Волго-Окское междуречье. Длительное время он служил им внутриплеменным и межплеменным средством сообщения, а также и для связи со значительно более дальними регионами. Считают, что до девятого века. Великий Волжский путь принадлежал финно-угорским племенам, о которых нам сообщает «Повесть временных лет»: чудь, весь, мордва, меря, мещера, мурома, югра.

Сказание о призвании варягов в «Повести временных лет» начинается с краткого сообщения летописи: «В год шесть тысяч триста шестьдесят седьмой, то есть восемьсот пятьдесят девятый год варяги из заморья взимали дань с чуди, словен, мери, веси и с кривичей». В мировой истории период с восьмого до середины одиннадцатого века называют «эпохой викингов» и рассматривают их походы как запоздалый финал периода переселения народов. Их боевые дружины, совершавшие дальние морские грабительские рейды, добирались до Британских островов, Сицилии, Закавказья, наводя ужас на население прибрежных территорий. Они заселили пустынные земли в Гренландии и Исландии и даже основали колонию Винеланд (страна винограда) в Северной Америке. Первыми жертвами набегов викингов стали монастыри на побережьях Британских островов. Из-за их появления с моря и бесстрашия перед религиозными святынями в европейских источниках их часто называли язычниками и «заморскими». Викингов стали воспринимать как языческое зло, нежданно обрушившееся на христианский мир. В Европе даже сложилась молитва «От ярости норманов избави нас, Боже».

Натиску викингов мало кто мог противостоять, поэтому сообщение о даннической зависимости от них перечисленных в летописи племен выглядит вполне достоверным. Далее в ней сообщается: «В год шесть тысяч триста семидесятый, то есть восемьсот шестьдесят второй год. Изгнали варяг за море, и не дали им дани, но из-за возникших междоусобиц в том же году «пошли за море к варягам, к руси» и пригласили их на княжение. Как уже говорилось выше, викинги, известные по древнерусским источникам, как варяги, выступали по их сообщениям, не только как завоеватели, но и как наёмники и торговцы. В самом названии их варягами, верингами (waeringer), которое связывают со староскандинавским vaeria ‘защищать’ или varda ‘охранять’, просматривается их несколько иное восприятие в древнерусской среде.

Приведем текст летописи об акте призвания, вызывавший острейшую и длительную дискуссию «по норманской проблеме» или «варяжскому вопросу» в исторической литературе: И сказали себе:

«Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же – те люди от варяжского рода, а прежде были словене. Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик…».

В последние десятилетия общепризнанной становится не только историческая основа Сказания, но оно обрастает и более конкретными данными.

Полагают, что приглашённый варяжский конунг (князь) Рёрик (Рюрик) являлся представителем датского рода конунгов. Летописец, описывая собы-тия этого времени, конунга Рюрика с его дружиной и братьями называет русью, поясняя при этом, что на них распространялось и общее название варягов. Считается, что, уточняя в тексте летописи – «Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти», летописец показывает, что варяги бывают разные, и что на княжение пригласили не тех варягов, которых раньше изгнали.

О происхождения слова русь ведутся постоянные дискуссии. По мнению академика Зализняка, хотя наука не пришла к окончательному мнению о его происхождении, но из всех существующих версий наиболее достоверной является скандинавская.

Считают, что это славянская форма древнескандинавского термина, означающего гребцов, связанное с родом занятий варягов в древности. Полагают, что варягами, взимавшими дань, скорее всего, являлись викинги из средней Швеции – Свеаланда, области Скандинавии, а наиболее близкой к Поволховью и Приладожью. Пришедших с Рюриком варягов называли русью. Это название княжеского рода было перенесено на управляемый им народ – русь, а затем и на государство – Русская земля. Как отмечают исследователи, в средневековых представлениях главным носителем этнонима – названия народа – являлась наиболее политически активная верхушка племени, название которой позднее переносилось и на народ даже в том случае, если подвластное ей население первоначально могло иметь иное с ней этническое происхождение.

Правление Рюрика продолжалось до восемьсот семьдесят девятого года, но его потомки управляли Российским государством семь с половиной столетий. Известный русский историк Соловьев писал:

«Призвание первых князей имеет великое значение в нашей истории, есть событие всероссийское, и с него справедливо начинают русскую историю.

Главное, начальное явление в основании государства, это соединение разрозненных племен через появление среди них сосредоточивающего начала – власти. Северные племена, славянские и финские, соединились и призвали к себе это сосредоточивающее начало, эту власть».

Традиционное определение действующих на исторической сцене в то время этнических группировок как племен, по мнению специалистов, не отвечает современным представлениям об уровне их социально-политического развития. Считают, что они уже находились на стадии, которую обозначают термином вождество (английское chiefdom). В отличие от племенной организации, где власть представляют старейшины, избираемые сообществом по своим личным качествам, на стадии вождеств власть передается вождем по наследству. Вождества рассматриваются как переходная стадия к государствообразованию, что и предопределило успех исторической миссии Рюрика, дружина которого стала «государствообразующей силой», а сам Рюрик – родоначальником правящей династии.

В то же время, по мнению исследователей, важным фактором для объединительного процесса разноязыких, но связанных общими интересами группировок под единой властью являлось их взаимодействие в «дорюриковский период». В совместном решении словен и кривичей, чуди и веси о приглашении Рюрика видят существование между ними договорных отношений, что рассматривается как предпосылка некоего предгосударственного образования. Как отмечал Лихачев, «для такого общего призвания нужен был союз, какая-то организация», которая и стала реально изначальным звеном древнерусской государственности. Сообщение об изгнании в восемьсот пятьдесят девятом году общими усилиями варягов, по мнению известного историка Мавродина, говорит об уже сложившемся к моменту призвания «могучем племенном союзе ильменских славян, чуди, мери и веси», имеющим антиваряжскую направленность. В литературе, используя более современную терминологию, его называют славяно-финской племенной федерацией (конфедерацией). Её внутреннее развитие, по мнению известного археолога и историка Носова, соответствовало условиям, которые считаются базовыми для начальной стадии возникновения государственности: «В отношении общих вопросов отечественная и мировая наука пришла к достаточно консолидированному мнению: роль личности в истории, несомненно, велика, но государство возникает не по желанию одного человека или группы лиц – будь они местными или приглашёнными "из-за моря".

Оно выступает как форма социальной организации общества, которая появляется на определённой стадии его развития. Сложение государства предполагает возникновение централизованной формы правления, образования территориальной общности, объединённой экономическими связями и единым административным управлением, появление специальных институтов, осуществляющих административные, судебные, военные и культовые функции. Особую роль в этой новой системе играют города как центры государственной власти, то есть места размещения её важнейших институтов, а также торговли, ремесла».

В добровольном приглашении «заморских» правителей видят и хорошо рассчитанную политическую акцию – желание местной знати с помощью конунга Рюрика и его дружины избежать угрозы грабительских рейдов викингов на Ладогу, что подтверждает отсутствие до конца десятого века сведений об их нападениях на Ладогу.

ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ В ЛАДОГЕ…

Версии Сказания в разных летописных сводах различаются в деталях. Их причину видят во взглядах местных правителей на процесс формирования Древнерусского государства в период их написания. В Радзивилловской и Ипатьевской версиях «Повести временных лет» местом, где началось княжение Рюрика, указана Ладога и только после смерти братьев Рюрик «срубил» Новгород, в Лаврентьевской – об этом нет никаких сведений.

В Новгородской первой летописи (младшего извода) текст которой, как полагают, доносит предшествующий «Повести временных лет»–«Начальный свод» тысяча девяностых годов, Сказание изложено несколько иначе. Приход Рюрика и его братьев, Синеуса и Трувора в Новгород отнесен к более раннему времени – шесть тысяч триста шестьдесят два (восемьсот пятьдесят четыре), где и остался княжить старший брат Рюрик, а Синеус «сяде» на Белоозере, Трувор – в Изборске. Весь в ней не упоминается, а участие чуди оговорено особо. Участники призвания по Новгородской первой летописи – «словени, и кривици, и меря» – представлены как «новгородстии людие», имеющие свой род и свою волость: чудь участвует только «своим родом» (без волости) и не входит в состав «новгородстии людие». Исследователи первоначальным вариантом считают версию, изложенную в Ипатьевской, Радзивилловской и Лаврентьевской летописях, где указано участие веси, что соответствует и направлению Синеуса в Белозере – земли веси. Сообщение о не вхождение чуди в состав «новгородстии людие» объясняют её тесной связью вплоть до начала тринадцатого века не с Новгородом, а с Ладогой.

Сам механизм управления подвластными территориями, описанный в летописи, не через посред-ников – представителей местной знати, а путем назначения наместников, считается также одним из признаков перехода от стадии вождества к государственному образованию.

О месте возникновения Древнерусского государства в настоящее время сформировалось устойчивое мнение: такая историческая миссия выпала Ладоге, перенос резиденции Рюрика в Новгород произошел немного позднее.

Завершающим этапом формирования Древнерусского государства считают объединение созданной под управлением Рюрика так называемой северной Руси с южной Русью с центром в Киеве, после успешного завоевания Киева в восемьсот восемьдесят втором году князем Олегом – преемником Рюрика. По сообщению летописи: «В год шесть тысяч триста девяностый, то есть восемьсот восемьдесят второй год. Выступил в поход Олег, взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и принял власть в городе, и посадил в нем своего мужа. Оттуда отправился вниз и взял Любеч, и также посадил мужа своего….

И пришли к горам Киевским… И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: „Да будет это мать городам русским“. И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью. Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, и установил варягам давать дань от Новгорода по триста гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава».

Осевой магистралью, связавшей территорию Киевской Руси, стал торговый путь «из варяг в греки», протянувшийся с севера на юг по Восточно-Европейской равнине.

Исследователи обращают особое внимание, что после победы Олег не обложил данью чудь и весь, объясняя это либо их значительной политической самостоятельностью в то время, либо подчинением Ладоге.

Удачное географическое положение Ладоги и её округи – «ворота на Балтику», занятое до появления здесь варягов, скорее всего прасаамским населением, рано стало объектом варяжско-скандинавского влияния. Их появление здесь предшествовало славянскому. По древнескандинавским сагам, Ладога известна как Альдейгьюборг. Название города производят от речки Ладожки – притока Волхова, имеющей в своей основе Alode-jogi (joki), Ала-Djogi – «нижняя река», прибалтийско-финские или саамские истоки. Ладожское озеро (в те времена – «озеро Великое Нево») получило свое название уже от города Ладоги.

Данные археологических раскопок последних десятилетий говорят о том, что славянский авангард достиг Ладоги в последней четверти первое тысячелетие нашей эры Установлено, что строительство Ладоги – по древнейшему спилу используемых деревьев – началось в семьсот пятьдесят третьем году, тогда как самые ранние постройки Новгорода датируются серединой девятого века. С развитием Ладоги связывают доновгородский этап средневековой истории Северной Европы. Находясь на перекрестке морских и речных дорог, она становится международным торжищем, где проходил сбыт и обмен товарами. В Ладогу могли заходить корабли длиной до одиннадцати метров, способные передвигаться по реке и по морю. Здесь же товары перегружали с морских на плоскодонные речные суда.

Древнейший клад в Ладоге из слоев с семьсот пятидесятого по семьсот шестидесятый годы с арабскими серебряными монетами (самая ранняя шестьсот девяносто девятый или семисотый год), и еще нескольких кладов дирхем из Ладоги и её округи, датированных семьсот семьдесят – семьсот девяностыми годами, выдвигают Ладогу и примыкающие к ней местности в число наиболее развитых североевропейских районов раннего Средневековья. В раскопках часто встречаются части восточных серебряных монет с неровными краями и весы для их взвешивания, поскольку ими расплачивались по весу. Археологами здесь найдены вещи, характерные для балтов, финно-угорских племен, скандинавов, а также фризов, франков. Ладога превратилась в древнейший средневековый город, в разноэтничную среду которого в середине восьмого века влилось и славянское население.

В окрестностях Ладоги, как полагают, и состоялась историческая встреча славянского и финно-угорского «миров», положившая начало славяно-финской федерации. Торговая экономика явилась мощным стимулом развития здесь ремесленного производства, расцвет которого относят к десятому веку. Здесь начинается развитие бронзолитейного, стекольного, косторезного, а также судостроительного ремесел. Больших успехов ладожские мастера достигли в ювелирном деле. Местные и приезжие ремесленники быстро освоили производство товаров, пользующихся спросом в близких и дальних землях.

Ладога стала центром, снабжавшим обширный регион на северо-западе изделиями европейских стран, а также предметами собственного производства. С самого начала политические, культурные и экономические интересы веси оказались связаны с Ладогой, поскольку местное прибалтийско-финское население было рано втянуто с ней в торговые отношения.

При сохранении ими традиционных занятий (подсечного земледелия, скотоводства) большое значение в его хозяйственной деятельности приобрела охота для добычи пушнины, являвшейся на международных рынках самым ходовым товаром. В обмен на пушнину оно получало различные товары.

Основными посредниками в торговле пушниной считают варягов, выступавших, очевидно, и как наемная военная сила, обеспечивающая безопасность торговых поездок. В отдельных случаях, как показывают археологические материалы, варяги даже оседали в местной среде.

Вместе с тем задолго до всеобщего интереса к Ладоге известный исследователь финно-угорских языков Бубрих считал Ладогу и её округу местом на балтийско-беломорском севере, где происходили важнейшие исторические события, связанные с созданием Древнерусского государства. В очерке «Происхождение карельского народа»: повесть о союзнике и друге русского народа на Севере», рассчитанного «на широкого культурного читателя», Бубрих показал важнейшую роль прибалтийско-финских народов в истории Европейского Севера, а сформулированная им концепция о происхождении карельского народа, основанная на исследованиях диалектов карельского языка, стала общепринятой и признается «одним из выдающихся достижений всего советского финно-угроведения». Особое значение очерк имеет для вепсских исследований. В отличие от работ по вепсам предшествующих ученых, где об их преемственности с весью заявлялось лишь на основе созвучия их названий (весь – вепсы), Бубрих впервые представил лингвистический анализ связи этнонимов веси и вепсов, версии происхождения веси и чуди, показал важную роль древних вепсов в сложении карелов. Работы Бубриха внесли важный вклад в изучение истории прибалтийско-финских языков и народов и стали отправной точкой для последующих исследователей. Они показали решающую роль языковых данных для выявления ранних этапов этнической истории народов.

О ПРИБАЛТИЙСКО-ФИНСКИХ КОРНЯХ ВЕСИ

События периода формирования древнерусской государственности на северо-западе страны оказались судьбоносными для многих прибалтийско-финских народов. Некоторых из них летопись застает как самостоятельных участников исторического процесса на самом начальном этапе становления Древнерусского государства (весь, чудь), сведения о других появляются позднее. Как уже говорилось, важнейшие ориентиры для изучения ранней истории прибалтийско-финских языков и народов были сформулированы Бубрихом на основании языковых данных как «чрезвычайно важном источнике познания седого прошлого». Многие его положения остаются актуальными до сих пор.

Древняя прибалтийско-финская общность, из которой позднее выделились прибалтийско-финские племена, по его мнению, уже в первое тысячелетие до нашей эры заселяла побережье Балтийского моря между Рижским и Финским заливами, где и завершилось их сложение как этнической общности:

«Проживание на отдельной территории, в обстановке тесных хозяйственных и культурных связей определило единообразие хозяйственных и культурных институтов у древних прибалтийских финнов, равно как единообразие их речи. Об их речи надо сказать, что (как это ясно на основе историко-сравнительного изучения речи их языковых потомков) она представляла собою одну и ту же речь, разумеется, с некоторыми вариациями от одной местности к другой, особенно в области словаря».

Полагают, что прибалто-финны пришли сюда из внутренней части лесной полосы Восточной Европы, поглотив обитавшее здесь немногочисленное местное население. По всей вероятности, они продвигались по Великому Волжскому пути, первооткрывателями которого, как указывалось выше, археологи считают предков финно-угорских народов. Современные исследования подтверждают предположения Бубриха о месте обитания прибалто-финнов до их разделения.

Общие корни прибалто-финнов оказались весьма глубокими. Языки финнов, эстонцев, карелов, вепсов, ижоры, ливов внутри финно-угорской языковой семьи выделяются в прибалтийско-финскую группу.

Исследование каждого из них дает важнейший материал по самой ранней, бесписьменной истории народов, их культурным традициям, образу жизни, этнической психологии народов. Они также оказываются крайне необходимыми и для «расшифровки» топонимов, реконструкции многих языковых и культурных явлений у родственных народов, следы которых едва улавливаются у одних, но сохраняются у других.

На схеме, предложенной Напольских, представлено их место среди финно-угорских языков.

Исследователь предупреждает, что данная схема весьма условна и ни в коей мере не может рассма-триваться как модель реальных исторических процессов, но она дает общее представление о близости тех или иных языков, входящих в финно-угорскую языковую семью.

СЛЕДЫ СЕДОГО ПРОШЛОГО В ВЕПССКОМ ЯЗЫКЕ

Принадлежность вепсского языка к прибалтийско-финской ветви финно-угорской семьи установлена давно. Основную часть в нем составляет лексика, относящаяся к общефинноугорскому слою, например, ‘ma –земля’, ’eläda – жить’, ‘jaug –нога’, ‘kulda – слышать’, прибалтийско-финскому языку основе – ‘hul – губа’, ‘jäniš – заяц’, ‘pehmed – мягкий’ и самобытной вепсской лексике – ‘übuz– сугроб’, ‘šot – червяк’, ‘čigičaine – черная смородина’, ‘čibuda– качаться’ другие пять.

В вепсском языке отчетливо прослеживаются следы прежних языковых контактов прибалто-финнов с соседними этническими группами: в нем имеются заимствования из летто-литовских (балтийских), древнегерманских и славянских языков.

Влияние древних балтских племен (литво-латышей), обитавших южнее мест их расселения, по мнению лингвистов, на язык прибалтийско-финских народов оказалось весьма значительным. Наиболее ранние из них по времени относятся к земледелию, огородничеству, животноводству, средствам передвижения, строительству жилищ и усадьбы, одежде, пище, общественно-семейным отношениям, духовной культуре. С литовским ‘канклес’, латышским ‘кауклес’ связывают название кантеле – музыкального инструмента, являющегося культурным символом прибалтийско-финских народов. В вепсском языке следы балтского влияния отражают слова: ‘meri – море’, ‘hein – трава’, ‘vago – борозда’, ‘kirvez – топор’; terv – смола’ ‘ naba – пуп’, karv – шерсть’, ‘taivaz – небо’ и другие Позднее начались контакты прибалто-финнов с древними германцами, колонии которых доходили до восточного побережья Балтийского моря. В языке прибалтийско-финских народов это сохранилось в лексике, касающейся морских и военных дел, торговли. В вепсском языке это отражают слова: ‘rand –берег’, ’kuud – золото’, ‘rаud – железо’; ‘t’in – олово’, ‘raha-деньги’, ‘ahj-очаг’ и другие По версии Бубриха, установление контактов с древними германцами дало основной толчок разделению прибалто-финнов на отдельные племена. В эпоху могущества Римской империи связи с ними стали каналом вовлечения прибалто-финнов в международную торговлю, в которой главным товаром являлась пушнина. Нет сомнений, отмечает Бубрих, «что мехами, добытыми прибалтийско-финскими охотниками, нередко щеголяли римские красавицы. Эта торговля, раз проложив себе пути, сохранилась и когда Рим пал». Разделение прибалто-финнов на отдельные племена, несомненно, ускорила и так называемая этническая революция, импульсы которой в последней четверти первого тысячелетия нашей эры дошли до мест их расселения. После распада Римской империи усилились связи прибалто-финнов с набирающими влияние древними германцами, а на смену им в «эпоху викингов» пришли варяги. Рост торговых отношений вызывал необходимость расширения промысловых угодий и торговых пунктов, что вело к освоению прибалто-финнами обширных территорий по всем направлениям. Обитавшая на северных окраинах мест их расселения лопь (предки саами) в силу своей малочисленности и кочевого образа жизни, как полагают, не оказывала пришельцам сопротивления и откочевывала на свободные земли. Чем разнообразнее становились связи прибалто-финнов с его окружением, тем больше появлялось различий внутри прежде относительно единой прибалтийско-финской общности. Языковые данные также говорят о том, что различия в лексике прибалтийско-финских языков, ставших позднее самостоятельными, формировались при взаимодействии их со своими соседями, причем «в некоторых случаях одни и те же иноязычные слова заимствовались ими независимо».

На вновь осваиваемых прибалто-финнами землях постепенно стали формироваться самостоятельные этнические группировки, на основе которых позднее сложились уже известные нам по историческим данным прибалтийско-финские племена, связь с которыми имеют и современные прибалтийско-финские народы. На территории современной Эстонии из нескольких племен сформировался эстонский народ – эсты, восточнее мест его проживания – вдоль южного побережья Финского залива закрепились предки води – vakja, vagja или vad’d’a; рядом с ними – в бассейне реки Невы и части южного побережья Финского залива предки ижоры – ingeri, на юго-западе на побережье Рижского залива – предки ливов – liivi. На самом юго-западе современной Финляндии обосновались soomi (русское сумь) и вблизи их, у великих озер – hämä – емь или ямь. Вместе с двумя группами другого прибалтийско-финского племени – kirjala, которое позднее стало называться karjala (русское корела), сумь и емь составили ядро современного финского народа. Основным местообитанием корелы являлось северо-западное и северное побережье Ладожского озера.

В то же время, говоря о связях между древними племенами прибалто-финнов и современными народами, имеющими близкие по звучанию названия, Бубрих предупреждал, что здесь, как правило, нет прямого соответствия: исследования показывают, что «очень часто древние племена в современных народах слиты и смешаны… так что одни их части отошли к одному современному народу, а другие к другому», что «совсем не исключает того, что сплошь и рядом название какого-нибудь древнего племени продолжается в названии современного народа», но зачастую «в таких случаях перед нами перенесение названия с одного предмета на другой».

Ярким примером, подтверждающим такой вывод, стали итоги масштабного исследования карельских диалектов, проведенные под руководством Бубриха по специальной программе содержащей более двух тысяч вопросов по фонетике, морфологии и лексике карельского языка. Материалы были собраны почти в двухстах селах Карелии и пятьдесят в Тверской области. Они показали, что два наречия карельского языка, на которых говорило две трети современного карельского населения Карелии: людиковское, распространённое у карелов, проживающих на западном побережье Онежского озера, и ливвиковское – на побережье Ладожского озера и на Олонецком перешейке – обнаруживают значительно больше сходств с вепсским языком, чем с собственно карельским наречием, свойственным карелам северных районов республики. Такой итог исследований, как отмечает Бубрих в уже упоминаемом очерке «Происхождение карельского народа», меняет общепринятое представление о современных карелах как просто продолжении древнего племени корела (karjala) и говорит о весьма существенном участии древних вепсов в формировании современного карельского народа.

Особенности диалектного деления современного карельского языка сложились в результате тесного взаимодействия продвинувшегося на рубеже двенадцатого и тринадцатого веков на северо-западную окраину вепсской земли между Ладожским и Онежским озерами карельского населения из северного и северо-западного Приладожья, которое завер-шилось к семнадцатому – восемнадцатому векам полной карелизацией местного населения. Различия в интенсивности вепсского субстрата в речи данных групп карелов и повлияли на их диалектное разделение.

Он наиболее значителен у карелов на западном побережье Онежского озера, которые сами себя называют людиками. В речи карелов, заселивших побережье Ладожского озера и Олонецкий перешеек, преобладает карельская основа, они выделяют себя как ливвики. Вместе с тем, несмотря на диалектные различия, карелы всех групп обладают стойким этническим самосознанием, имеют также и общий этноним – karjalaine, и осознают себя единым народом.

По языковым данным можно судить и об активном взаимодействии прибалто-финнов со славянским населением с самого начала его появления в местах расселения прибалто-финнов.

Об этом красноречиво говорят многочисленные заимствования из древнерусского языка в языках прибалтийско-финских народов. Они касаются всех сторон жизни, начиная от христианских символов до бытовых предметов.

Например, в вепсском языке ‘rist – крест’, ‘papp – поп’ ‘pagan – поганый, язычник’, ‘luzik – ложка’, ‘lävä – хлев’. Особенно решающим оно оказалось для веси и чуди, которые первыми были втянуты в процесс формирования Древнерусского государства.

ОТКУДУ ЕСТЬ ПОШЛА ВЕПССКАЯ ЗЕМЛЯ…

Происхождение любого народа всегда вызывает интерес, и чем древней народ, тем сложней поддается однозначному толкованию его ранняя история. Ставшее традиционным представление об исторической преемственности веси и чуди с вепсами основывается в первую очередь на данных лингвистики. Вепсы, сохранив свой древний язык, очертив топонимами свою этническую территорию, тем самым позаботились о наиболее весомых доказательствах своего происхождения и границах своей исторической родины.

Вместе с тем в установлении связи между названием древних вепсов в прибалтийско-финской среде ‘vepsä’ и весью в древнерусских источниках, как отмечал Бубрих, есть определенные затруднения. В древнеславянском языке весь может быть представлена в форме вьсь, (родительный падеж вьси), а поскольку смягчение «ь» из иноязычной речи в русском языке передается как «и», а не «е», то в качестве исходной формы для весь должно быть vipsä, а не vepsä. Он полагал, что славяне название племени весь восприняли от скандинавов, называвших его, судя по западноевропейским источникам, vizzi, «у которых замена – е – через –i-была в порядке вещей». По мнению Богданова, связь же между этнонимами вепс и весь очевидна, выпадение в русском языке звука «п» (из вепся→вепс→весь) закономерно, хотя у специалистов сомнения в такой трактовке остаются. Он обосновывает это наличием среди вепсов этнонима вепсь с мягким согласным с на конце, дающим основание для таких заключений. Аналогичное сообщение приводит и Малиновская, специально выясняющая в тысяча девятьсот двадцать седьмом году использование этнонима вепс у приоятских вепсов. Ей удалось записать, что один старик вспомнил, что его бабушка после его поездки интересовалась: «А как говорят-то там по-русски или по-вепси?». В этой связи интересно отметить, что русских в вепсском языке называют venänik, что связывают с названием германцами древних славян ‘venedha, позднее Vinidha или Venadha – венеды’.

Вепсы отнюдь далеко не единственные среди прибалтийско-финских народов, происхождение названия которых довольно сложно объяснить. В предшествующих дискуссиях по этому поводу высказывалось мнение, что предки вепсов название vepsä могли получить из исчезнувших языков племен мери или муромы, поскольку по летописным источникам их указывали как соседей веси в Белозерье. Соседство с мерей давало основание некоторым исследователям относить весь к поволжской группе финно-угорских народов. В то же время это сложно признать весомым доводом: в перечне племен, проживающих в «иафетовой части» весь указана между мерей и муромой, а имеющих «свои языци» – между муромой и мордвой, хотя с последними она никогда не соседила.

Принадлежность вепсского языка к группе прибалтийско-финских языков определяла и направление поиска места их прародины – местности сложения веси как отдельной этнической группировки.

По версии Бубриха, это произошло в местности между Волховом и Свирью, которую исследователь назвал «колыбелью» веси. По его мнению, часть прибалто-финнов, населяющих юго-запад мест их обитания, привлеченная развитием Ладоги, продвинулась в северо-восточном направлении и закрепилась на юго-восточном побережье Ладожского озера. К девятому веку их число здесь «оказалось очень значительным и усвоило организацию отдельного племени… и стало называться vepsä (русское весь)».

Пименов, монография которого по этнической истории древних вепсов появилась спустя два десятилетия после очерка Бубриха и опиралась на многие его положения, считал, что весь уже к моменту её упоминания в летописях представляла собой полностью сформировавшееся этническое образование. А местом сложения веси, скорее всего, являлась юго-восточная Прибалтика, где проходил общий процесс формирования народов прибалтийско-финской группы. Его предположение значительно удревляло время выделения из среды прибалто-финнов веси как самостоятельной этнической группировки.

ЯЗЫК ЗЕМЛИ ОБ ИСТОРИИ НАРОДА

В последние годы в этноисторических исследованиях резко возрастает значение данных топонимии. Как отмечает Муллонен, известная исследовательница топонимии, «речь идет об истории, облеченной в слово, которое не только доносит через века отголоски звучания языка создателей топонима, но и наполнено содержанием». Названия рек, озер, гор, лесов, поселений, сельскохозяйственных угодий, дорог – всё, что связано с повседневной жизнью местного населения, не только сохраняют для нас язык их создателей, но и рассказывают нам о путях их расселения, характере взаимодействия с соседями, особенностях социально-экономического и культурного развития.

При ограниченности и противоречивости письменных источников древности, «немоте» археологических данных топонимы представляют ценные исторические свидетельства. Их устойчивость во времени, особенности появления и функционирования, перенос моделей их образования при продвижении на новые места обитания дают основания для наиболее объективных суждений по сложнейшим вопросам истории и культуры народов.

Известный остров Кижи в Карелии, на котором расположен уникальный ансамбль Кижского погоста, как считают исследователи, получил свое название от вепсско-карельского наименования разновидности озерного мха – kiidžin. Его выгребали со дна заливов и лесных озер и после сушки использовали как прокладку между бревнами при строительстве изб, хозяйственных строений, им также конопатили лодки-кижанки и так далее Ареал топонимов с такой основой довольно обширен: он захватывает территорию прошлого и современного расселения вепсов, где наиболее близок к форме, представленной в названии знаменитого острова, ср: озеро Kižidärv, болото Kižiso. Он также встречается у карелов в северо-восточном Приладожье и на Олонецком перешейке. Название вепсской деревня Вехручей тоже имеет «растительное» происхождение» и связано с травой вахтой трехлистной, вепсское Vehk. Топонимов с такой основой много – Вехкозеро, Вехламба, Вехкальник, хотя само слово в вепсском языке считается утраченным. В прошлом в неурожайные годы она, как и перемолотая сосновая кора, примешивалась к муке при выпечке хлеба у карелов и вепсов.

Среди топонимов немало таких, возраст которых насчитывает не менее одной тысячи лет. Топонимы представляют собой важнейшее культурное наследие определенных этнических групп, дошедшее до нас из глубокой древности. Самыми древними являются названия водных объектов – рек, крупных озер (гидронимы), и чем значительнее их роль в жизни края, тем больше вероятность их связи с самыми ранними жителями этих мест. Именно на данных топонимии основано предположение о том, что заселение древними вепсами своей новой родины шло с окрестностей Ладоги на восток и северо-восток. Названия наиболее ранних вепсских поселений, расположенных по берегам Ояти, Капши, Паши и Свири, образованы по общей для прибалто-финнов модели с помощью суффикса «ла», или «эль», давно известного в научной литературе как «суффикс местоположения». Подобная модель образования названий поселений и мест является яркой особенностью прибалтийско-финской топонимической системы. Мы видим её в наименовании по-карельски Республики Карелия – Карьяла, являющее вторым официальным названием, её использовал Элиас Лённрот, назвав свой эпос «Калевала» - как место, где Калевала – это то место, где в основном живут его герои и происходят события, описанные в рунах. Модель названий с суффиксом «ла» встречается на территории проживания всех прибалтийско-финских народов, что говорит о её происхождении еще в период существования единой прибалтийско-финской общности, а позднее при разделении прибалтийско-финских племен она переносилась ими на новые места расселения. Как отмечает Муллонен, при картографировании ареал топонимов с такой моделью разместился бы вокруг Финского залива, а местности занимаемые вепсами являются всего лишь его юго-восточной окраиной.

В основе названий вепсских поселений типа «эль» обычно лежали древние дохристианские имена или прозвища их основателей или жителей, в том числе связываемые с определенными повадками или поведением животных: например: Rаhkоil ‘от rаhkоi – домовой, обитающий на печи в доме или риге (относится к человеку, имеющего неопрятный вид)’, Reboil от reboi – лиса (по отношению к человеку – хитрый, лукавый), Нагаgаl от Наrаg – сорока (в вепсском языке так называют хохотушку, болтушку или разиню) и так далее Их перевод на русский язык в Присвирье и Обонежье передавался окончаниями ичи/ицы (Рахковичи, Ребовичи, Харагиничи). Наиболее многочисленное скопление поселений с такими окончаниями отмечается в Присвирье. Их картографирование показывает ареал наиболее раннего расселения древних вепсов и пути их продвижения по маршруту, который был описан Бубрихом как западный вход в Заволочье.

В русской и вепсской традициях такие названия относятся не к отдельным деревням, а к кустам поселений, отражая так называемый гнездовой тип расселения на Севере. Распространение у древних вепсов в юго-восточном Приладожье названий поселений по L-овой топонимической модели свидетельствует об их прибалтийско-финском происхождении и обитании их до появления здесь в более западном регионе.

Древняя весь-чудь заселяла, судя по данным топонимии, уже освоенные земли. Этническая принадлежность населения, проживавшего здесь до появления древних вепсов, остается неясной.

Постепенно оно слилось с древними вепсами. От него в вепсском крае остались названия многочисленных притоков река Оять: Шокша, Кузра, Капша, Курба и другие, некоторые из них носят и современные вепсские поселения, возникшие на их берегах.

Аналогичные топонимы встречаются на Европейском Севере и даже на Урале и в Сибири, что дает основания строить самые разные предположения об их происхождении. Среди существующих гипотез есть и связывающая их истоки с языками поволжских финно-угорских народов, как ныне существующих, так и уже исчезнувших. Некоторые из топонимов зафиксированы на территории прошлого обитания летописного племени меря.

От марийского слова шокш – ‘рукав, приток реки’ объясняют топоним Шокша: река и поселение с таким названием есть на вепсской и мордовской землях; также с марийским словом икса – ‘ручей, небольшая речка’ связывают название озеро Юксовское и деревня Юксовичи в вепсском Приоятье, с словом шим – ‘черный’ – названия озеро Шимозеро, рек Шима, Шимка, Шимакса и поселения Шимозеро.

Мерянские корни видят и в названиях таких известных поселений в Карелии, как Шелтозеро и Шуньга.

Весьма сложен вопрос о саамской топонимии на вепсской территории, которая считается также предшествующей вепсской. По мнению Муллонен, она относится к периоду прасаамского языкового развития, поэтому интерпретация топонимов саамского происхождения является весьма сложной задачей. Название Онежского озера (вепсское Äniž) связывают с саамским словом ‘ænâ – большой’. Вместе с тем только в Приоятье Муллонен зафиксировано около семидесяти гидронимов – названий рек и озер саамского происхождения: со словом ‘tšoalme, čalm – пролив’ связывают название озеро Чаймозеро (вепсское Čoimjarvi), откуда берет свое начало река Оять; с ‘sava – плесо’ – остров Савозеро (вепсское Savijarvi), с ‘kukk, kukkes –длинный’ – озера Кукасозеро и Кукасское; с toares – поперек, поперечный’ – остров Торасозеро (вепсское Torasjarvi). От саамского слова ‘vuaddžu – болото, болотистое место’ происходит значительная группа топонимов на вепсской територии, в том числе приток Ояти – Ваджега (вепсское Vadžug), болота Важинское, Вачевщина; от слова ‘ruoksa – мох’ – названия ручьев Рокса, болот Рокша, Рокшима; от ‘šapš –сиг – приток Ояти река Шапша.

Контакты между древними вепсами и прасаамским населением носили длительный и глубокий характер. К саамским заимствованиям в вепсском языке относят такие слова, как ‘čura – край, сторона’, čuru – дресва, песок’, ‘ližm – ил’, ‘čoga, čuga – угол’, и другие В вепсской лексике удалось выявить, как уже говорилось, и саамские заимствования, которые, по мнению известного языковеда Аристе, в других прибалтийско-финских языках неизвестны.

Данные топонимии дают основание нам и для суждений о характере заселения древними вепсами ареала своего расселения. Его западная часть – бассейн реки Свирь – подверглась быстрому (залповому) вепсскому освоению, где и находится самое большое скопление вепсских поселений с названиями, образованными по характерной для них L-овой модели. Вероятно, это привело к быстрому растворению местного населения в вепсской среде. Иные процессы происходили на восточной части вепсского ареала, где L-овая модель не встречается. Залповый выброс древневепсского населения, по мнению Муллонен, её не достиг, поэтому здесь массовая замена местной топонимии L-овой моделью не произошла, а вепсизация местного населения – смена языка и этнического самосознания – у создателей древней довепсской топонимии проходила в течение довольно длительного времени.

Картографирование топонимов с вепсской основой, проведённое Муллонен, уточняет реконструкцию исторической вепсской этнической территории.

Оно приводит к весьма интересным выводам. Границы местности, заселенной древними вепсами вокруг Онежского озера, в основном совпали с границами Обонежской пятины – одной из пяти административных единиц, на которые были разделены новгородские земли после их присоединения к Московскому государству. Нет сомнений, что в основе выделения Обонежской пятины лежала уже исторически сложившаяся особая этнокультурная зона, объединяющая земли с древневепсским населением. К середине второго тысячелетия она уже подверглась в ее западной части карельскому влиянию, а в восточной и вдоль основных водных путей – русскому, но топонимия отчетливо сохранила здесь следы былого проживания древних вепсов.

Вместе с тем на основании топонимических карт обнаруживается еще один важный вывод. Северная граница расселения древних вепсов в Обонежье ограничена природно-климатической зоной, которая наиболее благоприятна для ведения земледелия в северных условиях, что опровергает предположения археологов о том, что продвижение древних вепсов на север Обонежья диктовалось, прежде всего, его промысловым освоением.

Таким образом, средневековая Обонежская пятина в своих основных границах воспроизводила исторически сложившийся регион расселения древних вепсов, формирование которого началось еще с выделения Обонежского ряда – отдельного податного округа, известного по письменным источникам тринадцатого века

ОБОНЕЖСКИЙ РЯД – ПЕРВОЕ АДМИНИСТРАТИВНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ДРЕВНИХ ВЕПСОВ

Первые сведения об Обонежском ряде как отдельном податном округе известны из приписки к одному из самых ранних документов Новгородской земли – Уставной грамоте князя Святослава Ольговича тысяча сто тридцать седьмой год, в которой приводился перечень погостов с указанием сумм церковного налога в пользу новгородской епископии. К тексту грамоты приписаны два дополнения с перечнем поселений и размеров их церковного налога от Обонежского и Бежецкого рядов… Историками установлено, что данные включения в текст Устава относятся к значительно более позднему времени, чем основной текст грамоты, примерно к концу первой трети тринадцатого века. В Обонежский ряд входили четырнадцать поселений – становищ (мест сбора налогов), расположенных вдоль рек Свирь, Паша, Сясь, Оять, Олонка – «А се Обонезьскый ряд: во Олонци три гривны, на Свери гривна, в Юсколе три гривны, в Тервиничих три гривны, у Вьюнице гривна, устье Паши гривна, у Пахитка на Паши полгривны, на Кукуеве горе гривна, у Пермина гривна у Кокорка полгривны, на Масиеге низ Сяси полгривны, в поезде от всее земли владыце десять гривен, а попу две гривны, у Липсуевичь полгривны, у Тоивота гривна, в Липне полгривны».

Из текста приписки видно, что плательщиками налога выступали не только погосты, но и конкретные лица, скорее всего, старейшины вепсских родов: Пахитка, Пермин, Кокорка, Тоивот, что говорит о сохранении в древневепсской среде на тот период сообществ, управляемых местной знатью. Названия перечисленных поселений образованы по характерной модели с помощью суффикса – L (-La-) или в их традиционной форме при передаче на русском языке. В некоторых из них без труда можно узнать сохранившиеся до сих пор названия поселений: Олонец, Винницы, Юксовичи, Тервиничи. За исключением Олонца, где вепсское население позднее подверглось карелизации, остальные поселения и сейчас являются вепсскими или известны в недавнем прошлом как вепсские.

Неоднократно в литературе высказывалось мнение, что село Винницы, которое сейчас признается как центр вепсов Приоятья, являлось одним из ранних русских сел, оказавшихся в центре вепсcких поселений, связывая его название со словом ‘venänik русский’, и ошибочно указывая его вепсское название как Venäla, хотя вепсы называют его ‘Vidl’ или ‘Vingl’. Скорее всего, следы раннего славянского присутствия здесь отражает название находящегося поблизости от Винниц поселения Великий Двор, в более поздних справочниках – Великодворская. Названия с основой ‘великий’, означающее ‘большой’; связывают на севере с новгородским освоением территории. Считают, что включение Обонежского ряда в число податных территорий новгородской епископии означает потерю самостоятельности всей Ладожской области, включая и Обонежский ряд, и переход её в новгородское владение. Перед исследователями вставал вопрос: что обеспечивало такой размах расселения древних вепсов?

Определяющим фактором для освоения Обонежья весью, как уже отмечалось, являлось очень выгодное географическое положение местности, которую она занимала ко времени появления здесь славянского населения, – угол между реками Волхов и Свирь на юго-восточном побережье Ладожского озера, откуда открывался водный путь от Ладожского озера через Онежское озеро к Белому озеру, являвшийся частью северного отрезка Великого Волжского торгового пути. Весь считают и первопроходчицей многих маршрутов в Заволочье – обширных земель в бассейне северных рек Онега и Северная Двина, изобиловавших пушным зверем.

Попадали в Заволочье, используя водный и волоковой пути, перетаскивая на довольно большие расстояния суда с товарами по «волокам» – сухопутным путем из бассейна одних рек в другие. Один из известных путей древних вепсов в Заволочье, по определению Бубриха – западный вход, проходил к востоку от Онежского озера по реке Водла с притоками и до реки Онега и далее до Северной Двины.

Второй – юго-западный вел на Белозерье, откуда по реке Шексна открывался путь на Волгу. Такой размах направлений и привел к освоению вепсами обширной территории. Их поселения возникали не только по берегам рек и озер, но и в некотором отдалении от них, как в целях безопасности или более удобной связи с сельскохозяйственными угодьями.

Центр обонежского ряда – низовья рек, впадающих с юго-востока в Ладожское озеро, является местностью самой насыщенной топонимами с вепсскими истоками и местом концентрации памятников так называемой приладожской курганной культуры, получившей свое название по месту, где впервые были обнаружены памятники данного типа. Последующие археологические исследования привели к значительному расширению зоны памятников курганной культуры. Ареал приладожской курганной культуры полностью покрывается зоной распространения топонимов, образованных по L-модели. Это наблюдается не только в юго-восточном Приладожье, но и в северном Обонежье и Водлозерье, показывая границы местности, освоенной древневепсским населением.

И ВЕСЬ, И ЧУДЬ…

В археологических работах территория Обонежского ряда выделялась как «Чудская земля», которая вместе с ладожской городовой областью и составляла особую ладожскую землю. Она занимала юго-восточное Приладожье и простиралась на север до Олонецкого перешейка. Олонец был ее самой северной окраиной.

При признании прибалтийско-финского, «чудского» происхождения курганных памятников исследователи по-разному называли их создателей. В них видели весь, но иногда в отличие от белозерской веси её называли приладожской весью или приладожской чудью. Бубрих, предложив свою версию этнической принадлежности носителей приладожской культуры, называл их волховской чудью, поскольку особая известность чуди как этнополитической группировки в девятом – десятом веках была связана, по его мнению, с экономическим развитием Ладоги.

Происхождение этнонима чудь остается спорным.

Бубрих считал, что его корни в древнегерманском слове thiudhoo, чаще всего используемого в значении свой народ, свои люди, указывая и производные от него – свой, свойский, дружественный, понятный, в том числе и слово deuten – пояснять, bedeuten – значить, которое в средние века дало самоназвание немецкому народу – deutsch. Древние славяне его восприняли как tjudjъ – чужой народ, чужие люди.

Со временем общение древних германцев и славян стало достоянием истории, а слово tjudjъ, превратившееся в чудь, сначала относилось к волховской чуди как группе, связанной с варягами (новыми германцами), а затем стало использоваться и по отношению к остальным прибалтийско-финским группам. Исключением являлась лишь белозерская весь, наиболее близко примыкающая к волжским финно-уграм, и славянами, «не вникавшими в лингвистические обстоятельства, она ставилась на одну доску с другими волжскими группами».

Чудью в зависимости от времени упоминания и контекста стали называть как отдельные прибалтийско-финские группировки, так и все прибалтийско-финское население Северо-Запада. Кёппен в середине девятнадцатого века под чудью в «пространственном смысле» выделял: чудь в тесном смысле (чухари), водь (чудья), эстов (чухны) и ливов. В исторических преданиях русского населения Заволочья, как указывает Бубрих, чудь уже «погружена в сказочную дымку, обозначает все дорусское».

Вопрос о том, кем являлась чудь девятого – десятого веков, упоминаемая на первых страницах летописи в связи с важнейшими событиями древнерусской истории, вызывает многочисленные дискуссии. По мнению Бубриха, чудь сформировалась из выходцев различных прибалтийско-финских группировок, которые стягивались к Ладоге и ее окрестностям из разных мест обитания прибалтийско-финских народов, привлекаемых её быстрым экономическим развитием. Но её основу, по мнению Бубриха, составили выходцы из веси, о чем говорят топонимы Вси, Весь, Веска, окружающие местность, где проходила западная граница основного места обитания веси – нижнее течение Волхова.

Данное предположение Бубриха, связывающее весь и чудь единым происхождением, фактически снимает основания для спора о принадлежности памятников курганной культуры рубежа девятого – начала тринадцатого века. Вместе с тем его мнение, что весь как самостоятельная этническая группировка и возникшее на её основе некое воинское формирование чудь сложились к середине девятого века, в связи с установлением даты строительства Ладоги как семьсот пятьдесят третий год, требует уточнения.

Очевидно, вслед за Пименовым следует говорить о значительно более раннем формировании веси как самостоятельной этнической общности. Скорее всего, оно произошло за пределами окрестностей Ладоги, поскольку весь и чудь уже в середине восьмого века являлись участниками событий, происходящих вокруг Ладоги.

О ДЕЯНИЯХ ЧУДИ

Представляя свою версию роли веси – чуди в истории Древнерусского государства, Бубрих говорит о деяниях чуди, подчеркивая её значительность. По его мнению, чудь сначала выступала в роли спутников (соратников) варягов в их походах, но затем, пополня-емая выходцами из различных прибалтийко-финских племен, стала выступать в виде отдельного воинского формирования. В упоминаемой выше версии Сказания, представленной в Новгородской первой летописи (младшего извода), где сообщалось, что чудь участвовала в нем «своим родом» (без волости) и не входила в состав «новгородстии людие», по-видимому, отражены её устойчивая связь с Ладогой и особый статус в ладожской конфедерации.

Бубрих подчеркивает особенности, выделяющие чудь среди остальных этнических группировок, упоминаемых в летописи в период сложения Древнерусского государства. В летописи она указывается почти всегда сразу после варягов – руси, то есть приглашённых на княжение с их конунгом Рюриком, или других варягов – «заморских», которые использовались как наемники в воинских походах и междоусобных войнах. Чудь, по мнению Бубриха, выступает как связующее звено между прибалтийскими финнами, варягами и восточными славянами. О связи чуди и варягов говорится с первых страниц летописи: чудь обитает «близ моря Варяжского», где «сидят варяги»; с чуди начинается перечень народов, дающих дань варягам; она указана первой при обращении к руси при призвании Рюрика: «Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь…». В дружине князя Олега (с восемьсот семьдесят девятого по девятьсот двенадцатый годы), преемника Рюрика, собранной для похода на Киев, чудь указана после варягов: «В год шесть тысяч триста девяностый, то есть восемьсот восемьдесят второй год. Высту-пил в поход Олег, взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей». Чудь – участница похода князя Олега и на столицу Византии Константинополь (Царьград – русских летописей): «В год шесть тысяч четыреста пятнадцатый, то есть девятьсот седьмой год. Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял же с собою и множество варягов, и славян, и чуди, и кривичей….». Чудь принимает участие и в ряде важнейших политических акций князя Владимира (с девятьсот шестидесятого по тысяча пятнадцатый годы), известного в церковной истории как Владимир Креститель: «В год шесть тысяч четыреста восемьдесят восьмой, то есть девятьсот восьмидесятый год «собрал много воинов – варягов, словен, чуди и кривичей – и пошел на Рогволода» (половецкого князя), а после победы над ним захватил киевский престол у своего брата Ярополка.

Как полагают, отрицательные последствия для чуди имело решение князя Владимира в девятьсот восемьдесят восьмом году об укреплении южных рубежей Руси:

«И сказал Владимир: «Нехорошо, что мало городов около Киева. И стал ставить города по Десне, и по Остру, и по Трубежу, и по Суле, и по Стугне.

И стал набирать мужей лучших от славян, и от кривичей, и от чуди, и от вятичей, и ими населил города, так как была война с печенегами. И воевал с ними, и побеждал их». Как считают, князь Владимир, принимая решение о создании заслона против печенегов, преследовал также и цель «отрыва наиболее сильной политически активной чудской знати от родных мест», надеясь тем самым остановить её растущее влияние. В десятом веке отряд чуди, как считают специалисты, формировался самостоятельно и в отдельных случаях мог составлять до четверти в составе общего войска. По археологическим данным, технически оно было оснащено самым передовым оружием своего времени. Из двадцати мечей – самого дорогого и престижного оружия воина-профессионала девятого – десятого веков с клеймом знаменитого западноевропейского кузнеца – Uleberht, обнаруженных на территории России и Украины, в юго-восточном Приладожье найдено четыре клинка.

Включение чудских правителей в слои высшей киевской знати, как полагают, притормозило развитие Приладожья как отдельного этнотерриториального образования.

В летописи с середины Х по одиннадцатому век среди киевской знати неоднократно говорится о представителях боярского рода Чудина. Впервые летописец о нем упоминает под девятьсот сорок пятым годом, где говорит о том, что в Киеве в то время «княжеский двор находился на том месте, где ныне (то есть время пребываниям самого летописца в городе) стоит двор Воротислава и Чудина (Чюдина)». Понятно, что не всякий боярин мог поставить свой двор на месте княжеского. Очевидно, представитель того же рода, упоминаемый в летописи как Чюдин, указан в числе составителей второй части краткой версии «Русской правды», известной под названием «Правды Ярославичей», то есть составленного сыновьями князя Ярослава Мудрого с приближенными им боярами. «Русская правда» – один из важнейших исторических документов, приравненных по значению к летописям, являлся первым законодательным сводом Древней Руси, служившим руководством при судебных разбирательствах в период Средневековья. Её древние списки сохранились с тринадцатого по семнадцатый век, а текст в соответствии с развитием общественных отношений редактировался и дополнялся вплоть до шестнадцатого века

Текст документа, выделяемый исследователями из общего свода как «Правда Ярославичей», считается продолжением её первой части – «Правды Ярослава», созданной при Ярославе Мудром до тысяча шестнадцатого года. В Новгородской первой летописи младшего извода он включен в текст после слов. «Правда уставлена Рускои земли, егда ся совокоупилъ (Изяслав, Всеволод, Святославъ, Коснячько, Перенегъ, Микифоръ Кыянинъ, Чюдинъ Микула)». По мнению специалистов, указанная дата в летописи – тысяча шестнадцатый год относится только к первой части «Русской правды», автором которой считают князя Ярослава Мудрого, а «Правда Ярославичей» появилась значительно позднее – в тысяча семьдесят втором году

Также считают, что «Чюдин Микула», указанный в летописи как один из составителей «Правды Ярославичей», ошибочно прописан как одно лицо: речь идёт о двух мужах из Вышгорода – Чюдине и Микуле, участвующих вместе с сыновьями внязя Ярослава Мудрого в составлении документа. По мнению исследователей, в летописи говорится о Чюдине, державшем от имени князя Вышгород, являвшийся в то время духовным и религиозным центром всей Руси. Его упоминание в летописи связано с важнейшим событием в истории Русской церкви: торжественным перезахоронением в тысяча семьдесят втором году. Ярославичами – Изяславом, Святославом и Всеволодом – первых русских святых – князей Бориса и Глеба», канонизированных в лике «мучеников страстотерпцев».

В сказании о перенесении мощей Бориса и Глеба в Вышгород упомянут и некий Микула как старейшина «огородников». Перезахоронены они были в новой церкви, построенной Изяславом в Вышгороде.

По сообщению летописи, «И управлял тогда Вышгородом Чудин, а церковью Лазарь». Предполагают, что и составление «Правды Ярославичей» состоялось в Вышгороде, где «совокоупись» Ярославичи на что указывает участие в ее составлении двух мужей из Вышгорода – Чудина и Микулы.

В летописи за тысяча шестьдесят восьмой год в числе лиц, приближенных к князю Изяславу, старшему сыну Ярослава Мудрого, занявшему после его смерти киевский престол, упоминается брат Чудина – Тукы. Через десять лет, в событиях за тысяча семьдесят восьмой год летопись сообщает о смерти Тукы, Чудинова брата, в битве с половцами при река Сожица.

По мнению археолога Кирпичникова, чудь до одиннадцатого века представляла собой конкретное этнополитическое формирование, поскольку только в таком виде оно могло принимать участие в важнейших событиях периода сложения древнерусской государственности. Близкие к чуди по языку племена, на которые позднее будет распространяться собирательное название чудь – водь, ижора, чудь эстонская, как этнические группировки в девятом – десятом веках еще не сложились. В исторических источниках об их деятельности говорится не ранее одиннадцатого века. Мало известны (или недостаточно выявлены) и их археологические древности. Чудью, действовашей во второй половине девятого – десятого веков на страницах русских летописей, являлась этническая группировка, которой принадлежали памятники курганной культуры Приладожья.

Таким образом, представление Бубриха о чуди, выделившейся из веси как этнополитическое образование с особым статусом и в таком качестве выступавшей на страницах летописи до конца десятого века в формирующемся древнерусском государстве, поддерживается и данными археологии. В силу своей политической активности чудь стала частью правящей верхушки Древнерусского государства, и её название было перенесено на население, тесно связанное с обитавшим на территории распространения курганной культуры в юго-восточном Приладожье.

Позднее, в одиннадцатом веке, в летописи говорится о другой чуди: её образ существенно меняется. Она сама уже выступает объектом завоеваний, а местность её обитания находится за пределами мест расселения веси. Так, сообщается, что «В год шесть тысяч пятьсот тридцать восьмой, то есть тысяча тридцатый год… пошел Ярослав на чудь, и победил их, и поставил город Юрьев» (современный город Тарту), под тысяча сто шестнадцатым годом – Мстислав Владимирович (с тысяча семьдесят шестого по тысяча сто тридцать второй годы), старший сын Владимира Мономаха: «ходил на Чудь с новгородцами и псковичами, и взял город чудской по имени Медвежья Голова, и погостов бесчисленное множество взяли, и возвратились домой с большой добычей». В дальнейшем только из контекста летописного сообщения можно понять о какой чуди идет речь.

АРХЕОЛОГИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ ДРЕВНИХ ВЕПСОВ КУРГАННАЯ КУЛЬТУРА ПРИЛАДОЖЬЯ

Длительные дискуссии о наследниках приладожских курганов девятого – тринадцатого веков – одной из самых ярких и известных археологических культур Средневековья на Европейском Севере, в которой даже видели свидетельство существования в раннем Средневековье шведской колонии, очевидно, вызывалось несоответствием положения, в котором этнографическая наука застала в двадцатых годах девятнадцатого века «живых продолжателей Веси в лице вепсов – маленького народа, обитающего частью к югу от реки Свири, а частью к северу от нее на берегу Онежского озера», роли их предков в политической истории Древнерусского государства.

Ареал распространения культуры приладожских курганов, как уже говорилось, оказался значительно обширнее, чем отражает её название. В настоящее время она охватывает юго-восточное Приладожье с бассейнами рек Сясь, Тихвинка, Воронежка, Паша, Капша, Оять, Свирь, Олонка, Тулокса и Видлица. Памятники курганной культуры, расположенные при впадении в Ладожское озеро рек Олонка, Тулокса и Видлица, обладают определённым своеобразием, но признаются ответвлением приладожской курганной культуры, её северной периферией. Как показывают исследования, поселившеся здесь древневепсское население было немногочисленным: курганов здесь в разы меньше, чем в Приладожье. Они также отличаются от приладожских и малыми размерами.

Самые ранние из курганов (восемьсот шестидесятые годы) появились в нижнем течении рек Паша и Оять. Курганы располагались группами. В одном месте находилось от пяти и более курганов. Они располагались на заметном расстоянии друг от друга, являясь захоронениями представителей определенных родов, заселяющих данную местность. Наиболее высокий уровень социально-экономического развития курганной культуры десятого – начала одиннадцатого века, как отмечают исследователи, совпадает с периодом расцвета Ладоги.

В это время в курганах найдено много предметов, изготовленных ладожскими мастерами. Датированы они как по определяющим предметам, так и по находкам более ста восьмидесяти монет. Большая часть их отчеканена в конце девятого – десятого веков в Западной Европе и на востоке – от Месопотамии до Самарканда.

Среди них есть и восточные монеты более раннего происхождения – конца восьмого – девятого века. Однако основной нумизматический материал из аналогичных монет на территории юго-восточного Приладожья обнаружен в кладах. Некоторые по обилию монет считаются даже уникальными. У река Свирь в городе Лодейное Поле найдено три клада: в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году горшок с три тысячи двести восемьдесят монетами (дата зарытия тысяча сто пятый год); в тысяча девятьсот двадцать девятом году из двухсот восьмидесяти пяти монет (дата зарытия около тысяча восемьдесят пятого года) и в тысяча девятьсот сорок девятом году из двух тысяч восьмисот семидесяти одного монеты, запрятан около тысяча девяносто пятого года. В тысяча девятьсот тридцать третьем году также у реки Свирь у посёлка Свирьстрой обнаружено два клада с девятнадцатью и двумястами тридцатью пятью монетами. Их зарыли в период с тысяча пятнадцатого по тысяча сороковой год.

Изучение курганов началось в тысяча восемьсот семидесятые годы. Их общее число достигает около одной тысячи пятисот в двухстах группах; исследовано шестьсот девяносто пять в ста восьмидесяти двух группах, примерно столько же еще ждет своих исследователей. Около трети из них (двести сорок семь) раскопано на Ояти, где и сейчас находится самое большее скопление вепсских деревень. По мнению исследователей, оятские курганы десятого – тринадцатого веков полнее, чем памятники других районов юго-восточного Приладожья и Прионежья, характеризуют культуру древних вепсов. Значительную часть из них (сто семьдесят четыре) раскопал с тысяча девятьсот сорок седьмого по тысяча девятьсот сорок девятый годы известный ученый Линевский, но только в середине восьмидесятых годов двадцатого века результаты его раскопок были опубликованы. Часть находок из оятских курганов представлена в археологическом музее Института языка, литературы и истории Карельского научного центра Российской академии наук в городе Петрозаводске.

Этническую принадлежность населения при археологических исследованиях не всегда можно определить по используемым им вещам, поскольку и в древности они могли являться привозными. Самым информативным источником для этнической истории населения прошлого считают традиции похоронного обряда, которые отражают сложившуюся в течение длительного времени систему представлений, связанную как с религиозными и мифологическими воззрениями, так и с социально-политической структурой породившего их общества.

Согласно верованиям древних вепсов, умерший после смерти переселялся в новое жилище: им у древних вепсов являлся курган, который сооружали для него родственники. Умершему полагалось «передать все необходимое для его загробной жизни». В курганах хоронили взрослых, редко – подростков. Для детей, вероятно, существовал иной способ захоронения.

Место сооружения кургана готовилось заранее.

Выравнивалась круглая площадка диаметром от пять до двенадцать метров. Растущий на ней кустарник и трава сжигались. Она могла посыпаться песком или гравием.

Иногда до захоронения возводилась небольшая насыпь до полуметра высотой, на которой производили захоронение. В середине устраивался очаг – костер. На прогоревший костер ставили железный (или бронзовый) котел с цепью для подвешивания, сковороду, сковородник, лопатку, горшки. Перечисленный набор кухонного инвентаря мог быть и неполным. Наиболее ценные вещи – мечи, бронзовые котлы, шейные обручи и так далее – находили в испорченном виде. Их ломали намеренно с целью предотвратить разграбление курганов. В девятом – одиннадцатом веках перед захоронением умерших вместе с жертвенными животными и некоторыми бытовыми вещами сжигали в стороне от подготовленной площадки.

Останки затем переносили на подготовленную площадку, где их укладывали по разные стороны от очага: женские – в западной части кургана, мужские – в восточной. Встречались парные захоронения, когда в одном кургане хоронили мужчину и женщину с признаками насильственной смерти без сопровождающих её вещей. Её располагали поодаль от умершего: такой, видимо, была участь рабынь.

Имеются курганы, где находилась только часть останков господина, погибшего в боях или вдали от родины, в сопровождении несколько умерщвленных рабов. Как особенность оятских курганов отмечается заворачивание сожженных костей и вещей в бересту, покрывание покойных берестой.

Во всех женских захоронениях здесь встречаются бусы-флакончики, которые выступают также их отличительной чертой.

В погребениях имелись кости птиц, домашних животных – коров, овец, свиней, и промысловых – кабанов, лосей, медведей, захоронения сожженных лошадей. Захоронение с кремацией наблюдалось лишь до одиннадцатого века. Позднее, в связи с распространением христианства, умерших укладывали в могильные ямы, деревянные срубы, колоды, гробовища без кремации, чаще всего головами на юг, иногда на восток или запад. Ритуал погребения завершался сооружением пологого кургана. Его высота варьировала от ноль целых пять десятых до три метра.

В курганах десятого – начала одиннадцатого века убранство умерших женщин поражает богатством и обилием украшений. На их фоне название одной из книг известного археолога Кочкуркиной, посвященной описанию приладожских курганов, «Сокровища древних вепсов» не выглядит преувеличением.

Женщин хоронили в праздничном убранстве с множеством бронзовых и серебряных украшений.

В десятом веке ими являлись гривны – шейные обручи (железные, бронзовые и изредка серебряные), ожерелья из сердоликовых, глазчатых, разноцветных бус.

Бусы в то время служили не только украшением, но и признаком богатства и благополучия, иногда являлись одновременно и денежным эквивалентом.

Уникальной находкой являются бусы византийского производства весом около восемьсот граммов из восемнадцати очень крупных (три на два целых три десятых см) черных глазчатых бусин, одной поменьше (одна целая пять десятых на одна целая пять десятых) и трех обычного размера. Известны всего лишь четыре аналогичных бусины, найденные в девятнадцатом веке при раскопках Херсонеса. На предплечьях у женщин одежда крепилась парными овально-выпуклыми фибулами-застежками скандинавского происхождения. Они соединялись друг с другом цепочками или бусами. На груди располагалась трилистная или круглая фибула. На руках носили бронзовые кольца, массивные браслеты, перстни.

Привозные изделия сочетались с украшениями, характерными для финно-угорского мира. К парным фибулам на длинных спиральках подвешивались плоские и объёмные шумящие подвески, изображающие животных и птиц бусы, бубенчики, на поясе – ножи в ножнах и так далее к началу одиннадцатого века число таких украшений увеличивается. Появляются бронзовые амулеты в виде ключей, ложечек и другие изделия.

В оятских погребениях встречались остатки очень дорогих привозных шелковых тканей со следами золотного шитья. Исследование фрагментов золотой нити показало, что для вышивки использовалась позолоченная металлическая нить из серебра с примесью золота и меди. В десятом – двенадцатом веках вышивкой такими нитями в западноевропейских странах и на Руси украшалась праздничная одежда. При раскопках на территории Руси удалось обнаружить всего около ста сохранившихся деталей шелковых тканей с золотой вышивкой.

Внимание исследователей привлекли два образца из вепсских курганов Приоятья – вышитые золочеными нитями остатки шелковых воротников фиолетового цвета с орнаментом около три сантиметра шириной, из чередующихся, плотно примыкающих друг к другу полукруглых арочек, внутри которых помещены изображения «древа жизни» и мифических птиц с раздвоенным хвостом.

Образ такой птицы дает основание для предположений, что сюжет с птицей с раздвоенным хвостом занесен на тканях из Центральной Азии, куда он попал из Китая или Ирана. Встречались и золотные ленты сложного полотняного переплетения с орнаментом в виде плетенки, привезённые из Византии. Их, как и двух-или трехцветную шерстяную тесьму, нашивали на края тонких шелковых одежд. Найден фрагмент ткани «занданачи», которые производились в бухарском селении Зандана.

Обнаруженные в курганах остатки шерстяных, льняных и конопляных тканей, поясов, тесьмы говорят о том, что аналогичные приемы ткачества и плетения сохранялись в вепсском быту до начала двадцатого века, что говорит о преемственности местного населения от носителей курганной культуры. В этом отношении очень показательны реставрированные по фрагментам из захоронений орнаменты тесьмы, рисунки которых и сейчас можно увидеть на поясах, изготовленных современными вепсскими мастерицами.

В одиннадцатом веке вепсская территория уже начинает постепенно утрачивать свою былую значимость для мировой торговой магистрали. Многие западноевропейские изделия заменяются произведёнными на месте. Наиболее характерными женскими украшениями становятся «шумящие» подвески в виде птиц и животных, к которым на цепочках прикреплялись привески в виде колокольчиков, лапок водоплавающих птиц. При движении они издавали мелодичный звук, который, как полагают, отпугивал от владелицы злых духов. По-прежнему оставались популярными бронзовые украшения на груди, поясе и руках. В одиннадцатом – двенадцатом веках появляются славянские изделия, в первую очередь бронзовые или серебряные височные кольца, которые крепились ремешками по нескольку колец к обручу на голове. Появились стеклянные бусы с покрытием серебром или золотом, витые браслеты, игольники (в них хранились швейные иглы) с ажурными или орнаментированными концами. Их подвешивали к поясу на шнурках или ремешках. Появление крестиков и крестовидных подвесок свидетельствовало либо о распространении христианства среди местной знати, либо о появлении славян в местной среде.

В двенадцатом – тринадцатом веках набор женских украшений становится еще более скромным. Преобладают изделия местных мастеров – излюбленные конические шумящие изделия с бутылкообразными или лапчатыми привесками, бронзовые бусы с напаянными кружочками, а также височные кольца, браслеты.

В мужских погребениях десятого – одиннадцатого веков обнаружены мечи, наконечники копий и стрелы, боевые ножи, топоры.

В раннем Средневековье не существовало принципиальной разницы между производственными и боевыми топорами. По мнению специалистов, количество погребений десятого – начала одиннадцатого века вооруженных мужчин и их техническая оснащенность вооружением ставит воинский отряд древних вепсов на третье место среди наиболее военизированных племенных группировок, входящих в зону Древнерусского государства. В курганах, как уже отмечалось выше, были обнаружены мечи с клеймом прославившегося качеством своей работы знаменитого западноевропейского кузнеца Uleberht, имя которого, стало маркой и, вероятно, закрепилось за крупной группой оружейников или мастерских.

Меньше всего по сравнению с другими районами Приладожья оружия было обнаружено в курганах оят-ского населения.

Как полагают, большую и лучшую часть своего вооружения древние вепсы закупали в Ладоге. Местными кузнецами изготовлялись разнообразные изделия (ножи, огнива, ключи, пластинчатые кресала), кухонный инвентарь – железные и бронзовые котлы, сковородники, лопатки, крюки и цепи для очагов, которыми пользовалось население в десятом – тринадцатом веках. Об их местном производстве говорит наличие бракованных изделий.

Исследование металлических изделий показало, что при их изготовлении использовались те же технологические приемы, что и в древнерусском кузнечном ремесле. Довольно сложной техникой наварки стального лезвия на железную основу изготовлялись ножи, наконечники копий, овальные кресала. Полагают, что кузнечное ремесло древневепсские мастера осваивали у староладожских кузнецов.

Развитие в местной среде получило также и гончарство. Если в десятом веке глиняная посуда делалась вручную, то в середине одиннадцатого века появляются сосуды, изготовленные на гончарном круге. В курганах находили и привозные гончарные изделия высокого качества.

Богатое убранство захоронений говорит о выделении среди древних вепсов значительной прослойки знати, возвысившейся за счет выгодной торговли пушниной. Она имела обширные торгово-культурные связи со многими регионами. Древневепсские ремесленники по мастерству не уступали ремесленникам самых известных производственных центров того времени.

Усиливающаяся христианизация населения, которая началась с местной знати, привела к сокращению богатых захоронений в курганах. Её представителей, очевидно, стали хоронить на церковных кладбищах без вещей. К началу тринадцатого века захоронения в курганах прекратились.

Культурные традиции курганной культуры сохранились в формах бытовых предметов местного производства – в гончарном производстве, глиняной детской игрушке, деревянной резьбе, сюжетах вышивок. Археологи сообщали, что керамика из курганов признавалась вепсами как изготовленная в местном гончарном центре, где её производство сохранилось до тысяча девятьсот тридцатых годов

НАСЛЕДИЕ БЕЛОЗЕРСКОЙ ВЕСИ

Особый интерес к археологическим памятни-зерье – связан с летописным сообщением о нем как месте обитания веси, где она являлась «первонасельницей».

В тысяча девятьсот восьмидесятые годы здесь начались интенсивные археологические исследования под руководством Башенькина. В результате исследователю удалось проследить ход этнических процессов на протяжении более десяти веков на территории обитания белозерской веси. Предложенная им концепция этнической истории вепсов, не меняя сложившегося представления об участии в их формировании летописных веси и чуди, предлагает иное видение самой ранней истории веси, территориально связанной с Белозерьем.

В отличие от Бубриха, который считал белозерскую весь «цветущей весской колонией, установившей торговлю с волжскими булгарами, а через них и с арабами», основателями которой являлись переселенцы с окрестностей Ладоги, Башенькин полагает, что белозерская весь имела значительно более древние корни в регионе своего обитания. По его мнению, она сформировалась на основе местного финно-угорского населения, проживавшего на рубеже первое тысячелетие до нашей эры и первое тысячелетие нашей эры в ареале, северной границей которого являлась река Суда, западной – Вепсовская возвышенность, восточной – река Шексна. На северо-западной окраине данной территории и сейчас проживают её потомки в лице небольшой группы белозерских вепсов.

Хозяйство древнего местного населения носило комплексный характер: скотоводство, земледелие, охота и рыболовство. Наличие оружия и дорогих украшений из дальних стран, в частности бус из Средиземноморья, свидетельствовало о достаточно развитой торговле, предметом которой являлись меха. Население хорошо освоило изготовление и обработку металла, среди находок много изделий из черного и цветного металла. Производство железа в Белозерье известно еще с VIII–VII до нашей эры На южных границах от него проживало родственное финно-угорское население, носители так называемой дьяконовской культуры, распространенной в Волго-Окском междуречье и на Верхней Волге.

В конце первое тысячелетие до нашей эры в данном регионе появляется новое хорошо вооруженное скотоводческое население, которое выделяется особыми типом погребального обряда: умерших хоронили в наземных деревянных погребальных сооружениях, получивших в литературе название «домиков мертвых», а позднее – в курганах. Перед захоронением умерших сжигали с сопровождающими их вещами и убранством. Данный обычай был воспринят местным финно-угорским населением и сохранялся вплоть до рубежа десятого – одиннадцатого веков. В погребениях находят бронзовые подвески, с изображением птиц с широко раскрытыми в полете крыльями, характерные для Урала-Сибирского региона с угро-самодийским населением, а также двухголовые коньковые подвески, относящиеся к первым векам нашей эры По мнению автора, это самые ранние изображения коней на Русском Севере.

Из взаимодействия местного финно-угорского и пришлого населения на рубеже старой и новой эры возникла новая культура, которая дополняется еще третьим компонентом юго-западного, балтийского происхождения из бассейна Днепра и Западной Двины. Западные переселенцы, скорее всего, воспользовались Великим Волжским путем, по которому, как утверждают археологи, освоившие его первыми предки финно-угорских племён перемещались как в сторону Балтики, так и в обратном направлении – на Волго-Окское междуречье». Вполне возможно, что они и передали свой этноним vepsä – местному населению, если придерживаться версий Бубриха о его западном происхождении.

Здесь, на водоразделе Балтийского и Волжского бассейнов, по мнению Башенькина, в первой половине первое тысячелетие нашей эры складывается яркая самобытная процветающая финно-угорская культура с комплексным характером ведения хозяйства, включающим охоту, скотоводство, рыболовство при ограниченной роли земледелия. Реки, изобилующие рыбой, и леса с промысловыми животными, предоставляли местному населению достаточные источники для питания. Имелось развитое металлургическое производство, а благодаря тому, что река Молога, Чагодоща и Суда являлись звеньями ответвлений Великого Волжского пути, обнаружены дорогие восточные украшения. Возможность вложения значительных трудовых ресурсов на их приобретение, говорило о расслоении общества и появлении родовой знати.

По мнению Башенькина, представители данной финно-угорской культуры, вобравшей в себя культурные традиции пришельцев из юго-восточных и юго-западных регионов (более поздних по времени заселения и, очевидно, более активных), впервые упомянуты в истории как весь под названием vas между чудью, мерей и мордвой в одном из самых известных исторических сочинений раннего Cредневековья «О происхождении и деяниях Гетов» готского историка Иордана. Работа им завершена в пятьсот пятьдесят первом году, но обращается он к событиям IV и пятого века, повествуя о воинских успехах могущественного готского короля Германариха (Эрманариха), ведущего войны со слабеющим Римом и после его падения закрепившегося на юге Восточной Европы. По сообщению Иордана, он подчинил себе немало племен: в числе завоеванных указывает и весьма воинственные северные племена Thiudos In Аunxis–Vasinabroncas– Merens–Mordens Im niscaris, заселяющие северную периферию его державы. О каждом покоренном народе, кроме северных, автор приводит сведения об обстоятельствах их завоевания, а северные – перечислены списком, без всяких пояснений. Перевод с латинского их названий, представленных в различном написании в вариантах, дошедших до нас в рукописях «Гетики», и поиск их соответствия народам, известным в то время, вызвал появление обширной литературы.

Трудности с переводом обусловлены не только различным написанием в них перечисляемых народов, но и сложностью определения языка, с которого они переводились на латынь, а также отсутствием о них в источнике какой-либо дополнительной информации.

Представленное выше написание данного отрывка текста «Гетики» Иордана взято из самой ранней и лучше всего сохранившейся его рукописи. Его переводят как ‘Thiudos In Аunxis – чудь в местности Аунксе’ (вариант – тиудов в местности Аунксе’) и ‘Vas in Аbroncas – вас в местности Абронкас’, ‘Merens – мерю’, ‘Mordens Im niscaris – мордву в Мещере’ (вариант – мещеру)

Отношение к данному сообщению Иордана критическое: принято считать, что автор явно преувеличил могущество германского короля Германариха, приписав ему их завоевание. Свое повествование Иордан начинает с сообщения об использовании им более ранних источников, что дало основание для предположений о перенесении им в свое сочинение – при перечислении завоеваний Германариха – известий о народах, проживающих по Великому Волжскому пути, которые Иордан заимствовал из сообщений путешественников или участников торговых экспедиций. Упоминания веси после чуди рядом с мерей, как указывалось и в «Повести временных лет», по мнению Башенькина, дает повод для предположения, что весь входила в группу поволжских народов. Хотя в такой последовательности перечисления финно-угорских племен Иорданом видят всего лишь направление мест их проживания по торговому пути – с запада на восток.

Самостоятельное развитие веси в данном регионе в пятом – шестом веках нашей эры, по мнению Башенькина, оказалось под угрозой из-за прихода на её территорию летописных кривичей, известных как носители культуры длинных курганов. Кривичи продвигались с юго-запада по рекам Кобожа, Песь, Чагодоща, Молога, ассимилируя или вытесняя весь на северо-восток.

Лишь часть древней веси, куда кривичи не дошли, в бассейне реки Шексна и Белого озера и на реке Суда продолжила свое развитие. В девятом – десятом веках здесь с участием финно-угорского населения Поволжья и Прикамья завершилось формирование уже ставшей известной по летописи белозерской веси, принявшей участие в создании Древнерусского государства.

В объединении земель по линии Изборск – Ладога – Белоозеро, ставшем основой для последующего расширения Древнерусского государства, видят желание Рюрика и его наместников взять под свой контроль северную часть отрезка Великого Волжского пути, который, проходил по землям приладожской веси-чуди и белозерской веси. Скорее всего, это явилось решающим фактором для укрепления связей между ними и формирования общей культурной традиции, позволяющей археологам считать их памятниками, принадлежащими единой этнической общности – древним вепсам. В конце девятого – десятого веков данный отрезок торгового пути являлся основным, по которому происходил обмен товарами между западными и восточными странам, поскольку прямой путь у европейцев на Восток появился только в одиннадцатом – двенадцатом веках в ходе крестовых походов. Торговый путь по землям древних вепсов выходил на Волжскую Булгарию, государство, расположенное при впадении Камы в Волгу, где с конца девятого века скрещивались главнейшие водные и сухопутные дороги, соединявшие Восток и Запад. По свидетельству арабских писателей, посещавших город Булгар – столицу Волжской Булгарии, древние вепсы поставляли на его рынки меха бобров, чёрных лисиц, соболей, белок и других пушных зверей. За пушнину, высоко ценимую мусульманской знатью, они приобретали украшения, утварь, оружие, дорогие ткани.

Перечисление Белоозера вместе с городами Ладогой и Изборском, куда, по летописным сведениям, был отправлен представитель Рюрика, предполагало, что и племенной центр веси должен соответствовать им по статусу. По мнению археологов, на него могут претендовать два памятника: поселение, существовавшее у устья Шексны в Х – начале одиннадцатого века до сильного пожара на месте легендарного Белоозера, и городище Крутик, расположенное на реке Шексна в двадцать пять километров от Белоозера на одном из отрезков Великого Волжского пути…

Культурный слой сгоревшего поселения предшествующего русскому городу Белоозеро дает основание говорить о нем, как крупном «финском» поселке, являющемся ремесленным центром, связанным с международной торговлей. Построенный на его месте новый город двенадцатого – тринадцатого веков был уже древнерусским, и его жителей называли белозерцами. В конце шестнадцатого века его население переселилось на новое место на берег Белого озера, где возник современный Белозерск.

В последние годы исследователи склоняются к мнению, что центром веси в Белозерье – летописном Белоозере «эпохи Синеуса» – являлось крупное раннегородское торгово-ремесленное поселение –городище Крутик. Его открыл еще до войны ленин-градский археолог Сухов. Городище Крутик признано эталонным памятником белозерской веси, еще не испытавшим сильного славянского влияния.

К исследованию этого уникального памятника обращались многие известные археологи – Голубева, Кочкуркина, Макаров, Башенькин. В последние годы раскопки на нем возобновились. По обнаруженным здесь памятникам – лепной керамике, богатым украшениям к женскому костюму, орудиям труда и быта – срок его бытования ранее ограничивался второй половиной IX – последней третью десятого века, но находки погребений в последнее время проделывают срок его существования до середины одиннадцатого века.

В городище Крутик имелся обособленный район, где в постройках срубного типа находились мастерские по косторезному, бронзолитейному и железообрабатывающему производствам. Для металлургического производства использовалась местная болотная руда. Ремесленники имели большой опыт по выплавке металла и его обработке, владели самыми передовыми для того времени технологиями.

Здесь обнаружены сыродутные печи-домницы, занимающие важное место в производстве железа.

Интересные находки связаны и с бронзолитейным и косторезным ремеслами. При литейном производстве использовалось привозное сырье, им занимались женщины, что являлось обычным и у других финно-угорских народов. Как показывают находки игрушечных льячек и литейных формочек, к нему рано приобщали детей Среди изделий косторезного ремесла особо выделяют обереги – подвески бобров, выполненные из рога, аналогичные которым пока нигде не обнаружены. Такие обереги не случайны, мех бобра высоко ценился на международных рынках, мясо бобра население использовало в пищу. Сложные по изображению вышивки у вепсов обрамляли фигурки стилизованных бобров, сходные по очертаниям с рисунками бобров на саамских бубнах.

Городище Крутик являлось как поселением ремесленников, так и центром пушной добычи и меховой торговли. Среди определяемых костных останков на долю скелетных фрагментов бобра приходится от двадцать пяти до сорок трёх процентов, белки – от двадцать пять до тридцать шесть. Охотились также на горностая и зайцев.

На городище обнаружены многочисленные серебряные монеты – драхмы, дирхемы, время изготовления которых от конца VI до середины десятого века. Обилие бус, в том числе и староладожского типа восьмого – десятого веков, фризских гребней говорят о ранних связях с Ладогой, заметны в поселении и следы пребывания скандинавов, по всей вероятности, останавливавшихся здесь на пути на Восток.

Прекращение существования поселения связывают со сменой направления торгового пути – появилась возможность использовать Днепровский путь, и потребность в городище как торговом посреднике и ремесленном центре исчезла. Проживавшая здесь весь, – так называемая белозерско-шекснинская группа – с десятого до середины одиннадцатого века подверглась значительной ассимиляции в ходе заселения региона славянским населением. По материалам Башенькина, оно шло на земли веси с двух сторон: с юга по Шексне и с севера – из района Старой Ладоги. В то же время археологические материалы показывают, что часть веси со средней Шексны под натиском древнерусского населения переместилась на Славянский наволок, в Заволочье, на реки Суда и Андога. Судскую весь, обитавшую к западу от Шексны по реке Суда и ее притокам, по мнению Башенькина, «защитила» крупнейшая в Европе болотистая Молого-Шекснинская низменность, поэтому ее обошел славянский поток десятого – одиннадцатого веков. По мнению Муллонен, древнерусских переселенцев река Суда не интересовала по причине, что путь наверх по ней был тупиковым.

С верховьев Суды не было значительных выходов дальше, а славянская колонизация поднималась с низовьев Суды по её притоку – Андоге, откуда шел водно-волоковой путь на Белое озеро.

Оказавшись в отдалении от водных магистралей, судская весь долго сохраняла свой хозяйственный уклад. Её памятники одиннадцатого – тринадцатого веков испытали сильное влияние славянской культуры, хотя еще длительное время следы местной культуры (керамика, украшения) присутствовали в культуре древнерусского населения крупных шекснинских поселений. Возможно, что сохранялись контакты пришлого населения с оставшимися здесь островками древних вепсов.

Центром судской веси считают памятники на среднем течении Суды у деревня Никольское. Материалы показывают, что они очень близки памятникам поселения Крутик, представляя локальную группу белозерской веси. При сохранении прежних традиций хозяйствования здесь растет число предметов, демонстрирующих повышенную роль торговли: находки замков, ключей, весов для взвешивания серебра, арабские и западноевропейские серебряные монеты, что приводило к заметному имущественному расслоению и социальной дифференциации.

Весьма показательно погребение представителя местной знати одиннадцатого века (Никольское-ХIII) с оружием, которое не встречалось в других мужских погребениях региона, с одновременным захоронением двух молодых женщин с богатыми украшениями, очевидно, сопровождавших своего господина в загробный мир, что говорит о его высоком социальном статусе.

На рубеже десятого и одиннадцатого веков обряд погребения претерпел изменения: обычай сжигать умерших перед погребением, существовавший более тысячи лет – с конца первого тысячелетия и все первое тысячелетие, сменился обычным погребением. Это дало новый материал о костюме погребенных. Он выделяется большим количеством украшений, среди которых древние зооморфные и шумящие подвески, представляющие собой настоящие произведения искусства древних мастеров. По мнению Башенькина, весь, обитающая на средней и верхней Суде, сохраняла свою культуру до конца тринадцатого века и только к четырнадцатому веку в значительной мере подверглась ассимиляции и вошла в состав северных великорусов.

Вместе с тем не все группы судской веси разделили судьбу шекснинско-белозерской группы. Часть её под натиском славянской волны продвинулась в верховья Суды, Ояти, Паши к своим соплеменникам в центр вепсской территории, а часть сохранилась в лице современных белозерских вепсов. Топонимические исследования Муллонен показывают, что верховья Суды в прошлом входили в единый ареал вепсской топонимии.

В последние годы в науке утвердилось представление о том, что именно на этой труднодоступной территории в условиях относительной изоляции в четырнадцатом – семнадцатом веках и завершилось формирование современных вепсов в результате слияния части судской веси и этнически близкого ей прибалтийско-финского населения юго-восточного Приладожья.

В литературе очень живуч вопрос: к какой группе – прибалтийско-финской или поволжской – относилась белозерская весь? Сочетание в археологическом наследии белозерской веси древностей, характерных для прибалтийско-финских и волжско-финских групп, видимо, объясняется её обитанием между данными группами. В культуре белозерской веси есть и местные особенности, отражающие ее культурное своеобразие по сравнению с культурными традициями приладожской веси-чуди. В то же время исследователи не видят оснований для их противопоставления в этническом отношении. По мнению Рябинина, весь как крупное этническое образование имела несколько отличающихся в культурном отношении группировок, которые и составляли вместе «единый весский союз племен».

Языковеды, отмечая в вепсском языке следы восточных элементов, отличающих его от других языков прибалтийско-финской группы, высказывали предположение, что весь, возможно, составляла «звено той цепи народов, которая соединяла прибалто-финнов с волжскими языковыми родственниками».

В конце девятого века упоминания о веси в летописи исчезают. В последний раз о ней говорится под восемьсот восемьдесят вторым годом, как участнице похода князя Олега на Киев, победа над которым завершилась созданием Киевской Руси – единого Древнерусского государства с центром в Киеве. Последние упоминания о мере относятся к девятьсот седьмому году: она являлась участницей знаменитого похода князя Олега на греков (город Царьград). В дальнейшем упоминаний о веси и мере в летописях нет. Отмечают, что «активность этих племен была рано парали-зована славянским расселением, а также близостью таких городов, как Белоозеро, Ростов и Суздаль».

Позднее летописец, рассказывая о событиях в Белозерье, называет его население не весью, а белозерцами, что и дало основание Карамзину – известному историку и писателю, получившему в тысяча восемьсот третьем году именным указом императора Александра первого звание историографа российской истории, заявить в примечаниях к первому тому своей «Истории Государства Российского»: «Весь, Меря и Мурома наконец обратились в Славян». Карамзинская концепция о полном растворении Веси в окружающем «славянском море» воспроизводилось до сороковых годов двадцатого века в учебной, научной и научно-популярной литературе. Сомнения в таком утверждении Карамзина высказывали многие исследователи, но благодаря многолетним археологическим исследованиям последних лет, в том числе и Башенькина, доказано, что полного поглощения славянской стихией белозерская весь избежала и часть её приняла участие в сложение современных вепсов, которые являются ее историческими наследниками.

АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ВЕПСОВ

В самых ранних исследованиях вепсов довольно много внимания уделялось особенностям внешнего вида вепсов. Элиас Лённрот, побывавший летом в тысяча восемьсот сорок втором году у вепсов Приоятья, пишет, что «люди в этих местах довольно миловидны, сухощаты и стройны».

Весьма выразительное описание вепсов оставил Майнов, один из первых отечественных исследователей вепсов в конце тысяча восемьсот семидесятых годов. Он опубликовал таблицы измерений и описания двадцать три приоятских вепсов (из них пять вепсянок), обследованных им по программе Антропологического парижского общества. Это недостаточно для значительных выводов, но его характеристика вепсов весьма живописна: «Достаточно взглянуть на чудянина, чтобы сразу приметить ту разницу, которой он отличается от своего соседа – русского. Его выдает его раскосость, светлоглазость и скуластость; бороды у них окрашены на один или два тона светлее волос. Нос широк и курнос, и сплющен, с выступающей из-под носа мочкою. Чудяне обладают очень красивыми бровями; они образовывают весьма резко очерченную дугу и лишь крайне редко вытянуты в прямую линию. Рот у них мал и красиво очерчен, подбородок несколько остр. Чудяне, в большинстве своем, являются очень коротко и круглоголовыми». По его измерениям рост у вепсских мужчин составлял одна целая шестьдесят девять сотых метра, у женщин – одна целая шестьдесят два сотых метра, оценивая его как выше среднего. По его мнению, давно укоренившиеся воззрение среди русского населения о вепсах как «белоглазой чуди», полностью продтверждается при обследовании оятских вепсов.

Профессиональное антропологическое исследование вепсов связано с именем Колмогорова, профессора Московского университета, который начал комплексное изучение вепсов в тысяча девятьсот пятом году. В ходе многолетних экспедиций к приоятским и южным вепсам им были обмерены семьсот двадцать семь человек в возрасте от шесть до шестьдесят лет, причем полностью пятьдесят семей. Колмогоров в тысяча девятьсот восемнадцатом году подготовил к печати обширный труд «Вепсы. Опыт монографии народности», где антропологические материалы занимали значительное место. За рукопись Императорское общество любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете наградило Колмогорова специальной премией, присуждаемой за антропологические изыскания. Из-за революционных событий монография Колмогорова, требовавшая для издания больших средств, не была опубликована, а после его смерти в тысяча девятьсот двадцать третьем году сведения о месте ее хранения теряются.

Во второй половине тысяча девятьсот двадцатых годов антропологический материал у вепсов собирал Розов. Как и Майнов, он проводил исследования у приоятских вепсов. О внешнем виде вепсов он пишет: «Чухарь – преимущественно крепкого пропорционального телосложения, с русыми или белокурыми волосами на голове и с рыжеватой или белесоватой растительностью на лице, с голубыми или серыми, реже смешанных оттенков глазами… с прямым даже несколько выгнутым носом, с небольшим красиво очерченным ртом, средней величины умеренно-оттопыренными ушами и с небольшими в длину, почти горизонтально-прорезанными глазничными отверстиями. В общем, по внешности чухари оставляют приятное впечатление и нередко встречаются красивые лица, особенно у представителей мужского пола».

Современная антропология, представляя характеристику вепсов на материалах этнических групп Северной Европы, считает их самыми типичными представителями беломорского типа, относящегося к беломорско-балтийской расе так называемых северных европеоидов. Носителей беломорского типа отличают светлые волосы, глаза и кожа, прямые мягкие волосы, средний рост, небольшая голова, средние размеры лица и носа. Небольшой налет монголоидности у них заметен в несколько уплощённом лице и лёгкой скуластости. Кроме вепсов и большей части карелов, он присущ также ижорам, води, финнам-ингерманландцам и повсеместно русским, живущим рядом с данными народами. В регионе распространения беломорско-балтийского типа выделяют два локальных варианта: один из них – «прионежский»: он ярче всего проявляется у вепсов, хотя присущ и соседним с ними карелам, чертами лапоноидного типа. Самыми выразительными носителями лапоноидного типа, что видно из названия, являются саами, среди которого есть локальные варианты. Наиболее близкими к вепсам оказались саами из Инари (Финляндия).

У представителей прионежского варианта лапоноидность выражается в относительно чаще встречающемся широком лице и носе, низком переносье, вогнутой спинке носа, эпикантусе (складке у верхнего века, создающей впечатление «монгольских» глаз), более темных глазах, а в некоторых группах и темных волосах.

Другой вариант беломорско-балтийского типа – прилужско-сойкинский – распространен у ижоры, финнов-ингерманландцев, води, в Карелии – у карелов Калевальского района.

Все прибалтийско-финские народы Северо-Запада России считаются самым депигментированным населением в мире: их отличает светлая окраска волос, глаз и кожи. Известный антрополог Дебец по материалам тысяча девятьсот тридцать третий год, когда вепсское население еще не затронуло смешение, все же особо выделял белозерских вепсов как исключительно светлопигментированное население Севера Европы Касаясь различий между разными группами вепсов, исследователи расходятся во мнениях.

Одни считают наиболее близкими друг к другу вепсов, живущих в районе Онежского и Белого озер, отмечая именно у здешнего населения наиболее выразительные черты прионежского локального варианта; другие особо выделяют северных (прионежских вепсов). По мнению Цветковой, исследовавшей вепсов в тысяча девятьсот восьмидесятые годы самой светлоглазой и светловолосой вепсской группой являлись прионежские вепсы. Утверждается, что по сравнению с остальными вепсами у них менее выражены монголоидные признаки, они выше ростом, более светлоглазы, имеют слабое надбровье, у них реже встречается эпикантус, более прямой нос. Темные глаза, преимущественно светло-коричневых оттенков, встречались лишь у восьми процентов вепсов и чаще всего у южной группы.

Полагают, что прионежские вепсы в наиболее чистом виде сохранили собственно вепсский антропологический тип эпохи Средневековья, а облик современных средних и южных вепсов несёт в себе следы более тесных контактов с соседним русским населением. Вместе с тем, судя по антропологической реконструкции, выполненой в тысяча девятьсот пятьдесят первом году известным антропологом Герасимовым по краниологическим материалам из оятских курганов, лапоноидность лиц у предков вепсов раннего Средневековья весьма заметна. Основой для реконструкции являлся материал из могильника Акулова Гора на реке Оять, раскопки которого вел Линевский в тысяча девятьсот сорок девятом году

В настоящее время проведение антропологических исследований вепсского населения представляет большую сложность из-за широкого распространения в послевоенное время смешанных браков.

ВЕПССКИЙ КРАЙ В пятнадцатом – восемнадцатом веках ПОД ВЛАСТЬЮ НОВГОРОДА

В последней четверти одиннадцатого века. Ладога из-за переориентации главного торгового пути Восточной Европы от Волги к Днепру и Волхову стала постепенно передавать свою роль ведущего регионального центра Новгороду. Полагают, что она уже в первой половине двенадцатого века становится частью новгородской федерации, включавшей три ее главных центра: Новгород, Псков и Ладогу с примыкающими к ним областями. Особый статус и самостоятельность Ладоги в федерации, очевидно, сохранялся до второй четверти четырнадцатого века. О переходе Ладоги на положение рядового пригорода Новгорода Великого, по мнению исследователей, говорит сообщение в Новгородской летописи тысяча триста тридцать третий год, что Ладогу вместе с другими пригородами Новгорода передали в кормление приглашенным наемным князьям, а также исчезновение из летописи упоминаний о ладожанах и ладожском «полке», который ранее принимал участие в составе общеновгородского войска. Ладожская земля становится частью обширной Новгородской республики, простиравшейся от Северного Ледовитого океана до тверских земель. Древние вепсы начинают утрачивать свое значение как посредников в торговле с Востоком, снижается и политический статус их знати, а их владения переходят под управление новгородской администрации.

Новгородская республика, как и в свое время и ладожская федерация, с самого возникновения являлась межплеменным славяно-финским центром.

В городе Новгороде каждое из племён имело своё поселение, окружённое стенами и обладавшее административной самостоятельностью. Позднее их стали называть концами. Здесь собирались сборщики дани с земель, подвластных крупным землевладельцам – боярам. Жители концов были связаны со своей правящей верхушкой узами этнического происхождения и экономической зависимостью. Славяне заселяли Славенский конец на правом берегу Волхова. На левом берегу, в Людином конце, жили кривичи, в Неревском – меря. Как показали археологические раскопки на Неревском конце, он раньше также состоял из двух посёлков. Позднее, по мере их расширения, они стали единым поселением. На левом берегу Волхова находилась Чудинцева улица, которая, возможно, являлась административным центром и поселением чудской знати.

Торговое и политическое влияние Новгорода распространялось практически на все прибалтийско-финские народы. Их представители составляли заметную часть населения Новгорода. При раскопках обнаружено много характерных для финно-угорских племен женских украшений – шумящих подвесок. Среди берестяных грамот обнаружены и грамоты на карельском языке, которые считают первыми письменами карельской речи.

Новгородская республика более трех столетий (с тысяча сто тридцать седьмого по тысяча четыреста семьдесят восьмой годы) сохраняла свою самостоятельность. В тысяча четыреста восемьдесят седьмом году её противостояние с московскими князьями завершилось поражением сторонников независимости Новгорода и включением в состав Московского централизованного государства. Обширные владения новгородских бояр, в том числе и в Обонежье, перешли в государственную собственность, а крестьяне стали государственными крестьянами, выплачивающими налоги в казну государства.

После присоединения новгородских земель к Москве для удобства их одновременного описания они были разделены на пять частей – пятин, которые в своей основе отражали уже ранее сложившиеся историко-культурные зоны. Описание производилось в целях положения населения в тягло, то есть определения платежей и повинностей в пользу государственой власти. Одна из них – Обонежская пятина, охватывавшая пространство вокруг Онежского озера, как уже говорилось выше, объединяла в основном земли с древневепсским населением.

Этнический характер Обонежской пятины, развитие которой связано с административной областью раннего Средневековья – Онежским рядом очевидно, стало фактором, поддерживавшим до определённого времени этнополитическое единство территории средневековых вепсов, что и предотвратило реальную возможность повторения ими исторической судьбы мери и муромы. Дальнейшее социально-экономическое развитие вепсов происходило сначала в рамках Московии, а затем и Русского централизованного государства, где система управления создавалась уже в интересах сперва княжеской, а затем и императорской власти.

Безусловно, эти изменения не могли не учитывать сложившихся еще до новгородского и в новгородское время местных форм самоуправления. По имеющимся источникам, определённая самостоятельность сохранялась на уровне вепсских погостов, где хозяйствующей единицей была община при выборных должностных лицах.

Последующие события – усиление славянской крестьянской колонизации, продвигавшейся на Север по ранее освоенным вепсами водным путям, – способствовали быстрому обрусению вепсов, проживавших на крупных реках Паша, Свирь. Какая-то часть вепсов, видимо, под давлением славянского населения переселялась в глубь вепсских земель, а в «смутные времена», скорее всего, сама покидала обжитые места. Длительное существование на Севере подсечного земледелия также требовало постоянного освоения новых земель.

ВЕПССКИЙ СВЯТОЙ АЛЕКСАНДР СВИРСКИЙ И ЕГО РОЛЬ В ХРИСТИАНИЗАЦИИ СЕВЕРНОГО КРАЯ

Известность вепсского края в конце XV – первой трети шестнадцатого века связана с деятельностью одного из самых почитаемых святых Русской православной церкви преподобного Александра Свирского, которого народная молва считает чудянином по происхождению. Вепсское происхождение Александра Свирского признается в энциклопедических изданиях, публикуемых Русской православной церковью в просветительских целях. В житии Александра Свирского сообщается о том, что его родители Стефан и Васса жили в пределах Великого Новгорода, что ныне Олонецкая сторона «в Обонежской пятине, на реке Ояти, селении Мандера, близ Островского Введения Пречистыя Богородица монастыря». По административному делению в настоящее время Введено-Оятский монастырь находится на пограничье Лодейнопольского и Волховского районов Ленинградской области.

Александр Свирский родился пятнадцатого июня тысяча четыреста сорок восьмого года, скончался тридцатого августа тысяча пятьсот тридцать третьего года. Его родина являлась этнической территорией вепсов, что также рассматривается как свидетельство его вепсского происхождения. Житие Александра Свирского было написано в тысяча пятьсот сорок пятом году его учеником Иродионом (Кочневым), игуменом Александро-Свирского монастыря в тысяча пятьсот сорок пятом году – всего за два года до канонизации. Как указывал Иродион, он его писал «повелением господина преосвященного Макария, митрополита всея России и по благословлению господина преосвященного Феодосия, архиепископа Новгородского и Пскова».

В предисловии жития Александра Свирского Иродион заверял, что являясь свидетелем жизни святого, он писал его по личным рассказам преподобного и его первых сподвижников. Специалистами оно признано во многом компиляцией из житий многих святых и содержит все традиционные сюжеты в соответствии с каноном житийного жанра. В то же время отдают должное начитанности Иродиона, составившего весьма интересный текст, литературные и художественные достоинства которого высоко оцениваются многими исследователями.

Канонизация Александра Свирского состоялась на Поместном соборе в тысяча пятьсот сорок седьмом году, когда одновременно канонизировали сразу четырнадцать святых общецерковного почитания, в их числе уже получивших широкую известность в церковной среде преподобных Зосиму и Савватия Соловецких, Александра Невского и Иону митрополита Московского.

Житие Александра Свирского в отличие от житий других святых Православной церкви содержит сюжет о видении им самого Бога, явившегося к нему в образе Святой Троицы – трёх мужей в светлом одеянии. Александр Свирский получил от них повеление построить на месте видения «церковь во имя Отца и Сына и Святого Духа, единосущной Троицы» и устроить обитель.

Это событие, описываемое в житии, отводит Александру Свирскому исключительное место в церковной истории. Преподобный Александр Свирский признан единственным православным святым, который удостоился такой чести. Сюжет с явлением Святой Троицы преподобному Александру Свирскому неоднократно отображен в иконографии.

В том же одна тысяча пятьсот восемь году на месте видения Святой Троицы был основан Свято-Троицкий Преображенский мужской монастырь и сооружена деревянная, а в тысяча пятьсот двадцать шестом году каменная церковь во имя Святой Живоначальной Троицы.

Есть основания полагать, что идея включения сюжета о видении в житие преподобного Александра Свирского Бога в образе Святой Троицы, написанного Иродионом по поручению митрополита Макария, находится в русле деятельности митрополита по возвеличиванию Русской православной церкви, которая, по его мнению, в своем развитии к моменту проведения Поместных соборов с тысяча пятьсот сорок седьмого по тысяча пятьсот сорок девятый годы, наконец, достигла той степени святости, что «зримо низвела Саму Троицу на Русскую землю».

В тысяча шестьсот сорок первом году при строительстве Преображенского собора были обнаружены нетленными мощи преподобного Александра Свирского. При их перезахоронении в тысяча шестьсот шестьдесят четвёртом году они были переложены в серебряную, украшенную драгоценными камнями раку, пожертвованную царем Михаилом Федоровичем Романовым, а из мастерской его жены – царицы Евдокии Лукьяновны – был послан вышитый золотом покров, который, как утверждают церковные источники, вышивала лично царица.

Это рассматривалось как продолжение особой связи преподобного Александра Свирского с царствующим домом, представители которого неоднократно бывали в монастыре. После посещения монастыря в тысяча восемьсот семьдесят шестом году император Александр второй озаботился сооружением новой раки, поскольку старая рака изветшала. В тысяча восемьсот семьдесят восьмом году на его пожертвования и собранные всем миром средства в Петербурге была изготовлена новая серебряная рака, куда и перенесли мощи преподобного Александра Свирского.

Через десять лет, уже по инициативе великого князя Владимира Александровича, сына Александра второго, началась реставрация старой раки и в тысяча восемьсот девяносто третьем году мощи преподобного снова поместили в древнюю раку, где они и размещались до разорения монастыря в тысяча девятьсот восемнадцатом году северорусского монашества». Церковь считает его духовным отцом и воспитателем многих северорусских святых и основателей новых монастырей. В истории Русской православной церкви отмечается, что на севере в шестнадцатом веке было основано монастырей больше, чем в остальных восьми епархиях Московской метрополии. Среди его учеников называют и основателей монастырей «в Острореченском погосте на Яш-озере» вепса Иону Яшезерского, в «Олонецком уезде на Сяндоме озере» олончанина Афанасия Сяндебского. Сообщается, что о жизни и подвигах семи учеников преподобного Александра Свирского сведения не сохранились. Известны лишь их имена и места захоронений. Финляндская православная церковь почитает преподобного Александра Свирского как одного из просветителей карелов.

С деятельностью Александра Свирского и его учеников, многих местных святых, ставших основателями знаменитых монастырей и пустынь, как полагают, началась вторичная христианизация северного края. Признание церковью повсеместного бытования в то время язычества среди чуди и лоплян позволяет считать их первопроходцами в распространении православия на Севере. То обстоятельство, что его идеологами выступили представители населения, к которым принадлежали язычники, по всей вероятности, способствовало успеху христианизации местного населения.

Несомненно, сказалась и тесная духовная дружба митрополита Макария и Александра Свирского, которая началась еще в то время, когда Макарий был архиепископом Новгородским и Пскова. В тысяча пятьсот сорок втором году он стал митрополитом Московским и всея Руси. В истории Русской церкви и Русского государства роль митрополита Макария оценивается очень высоко.

Современники видели «в нем человека выдающейся начитанности», сумевшего стать в истинном смысле слова Великим устроителем Русской церкви и символом духовного объединения Русской земли. По его инициативе и под его руководством начался сбор «всех чтомых» на Руси оригинальных и переводных книг, основу которых составляли жития святых, для включения их в единое собрание (Четьи минеи) с представлением в церковном календаре (с первого сентября по тридцать первое августа) по дням памяти святых. Работа длилась более двадцати лет и завершилась в тысяча пятьсот пятьдесят втором году. Великие макариевские Четьи минеи составили двенадцать огромных фолиантов. Ключевский подготовку «миней»

Макарием назвал самым отважным предприятием в древнерусской письменности. При Макарии продолжилась работа над Новгородской четвёртой летописью, началось печатание богослужебных книг.

Архимандрит Макарий (Веретенников) приводит в своих работах сведения, подтверждающие взаимосвязь митрополита Макария и Александра Свирского в духовных подвигах. Он полагает, что она столь же существенна для них двоих, как и для общепризнанных пар в православном мире, наподобие просветителей – равноапостольных братьев Кирилла и Мефодия, благоверных страстотерпцев сыновей князя Владимира – Бориса и Глеба; валаамских подвижников Сергия и Германа; пустынножителей Соловецкого острова Зосимы и Савватия и другие Он отмечает, «что столь раннее прославление святого (Александра Свирского) и то участие, которое мы видим в этом со стороны митрополита Макария, о многом говорит». Уже упоминалось, что Макарий делал вклады в Александро-Свирский монастырь и сам освящал его после строительства.

Особые почести последовали со стороны митрополита Макария после канонизации Александра Свирского. Северо-восточный придел Покровского собора, построенного в память победы над Казанью, известного теперь больше как храм Василия Блаженного на Красной площади, был освящен в честь «нового чюдотворца Александра Сверьскаго». Освящение его было совершено в тысяча пятьсот шестидесятом году в присутствии царя Иоанна четвёртого, покорителя Казанского ханства, и множества бояр, «а освящал Макарей митрополит всея Русии со всем священным собором». Победа над войсками Епанчи, предводителя Казанского ханства, пришлась на тридцатого августа, день памяти преподобного Александра Свирского, и предсказывалась Ивану Грозному митрополитом Макарием.

В Успенском кремлевском соборе в период между тысяча пятьсот сорок седьмым и тысяча пятьсот пятьдесят пятым годами была установлена икона «Образ Александра Свирского, чюдотворца с деянием». В ста двадцати девяти клеймах уникальной иконы воспроизведены сюжеты из жития преподобного. Высказывались предположения, что она была написана в иконописной мастерской митрополита Макария, который и сам был иконописцем. В Успенском соборе её расположили напротив раки митрополита Ионы, избранного митрополитом в год рождения Александра Свирского – в тысяча четыреста сорок восьмом году.

Во всех этих деяниях митрополита Макария видна глубоко продуманная программа по прославлению преподобного Александра Свирского и утверждению культа «нового чюдотворца», оказавшегося нужным именно в это время среди иноязычного населения для распространения христианства.

Митрополиту Макарию удалось реализовать свою политику по установлению культа преподобного Александра Свирского, поскольку основанный им Александро-Свирский Свято-Троицкий монастырь долгое время являлся местом христианского просвещения для местного населения и стал одним из важнейших духовных центров России. С тысяча семьсот шестьдесят четвёртого по тысяча семьсот восемьдесят восьмой год при монастыре находилась резиденция олонецких и каргопольских епископов, а с тысяча семьсот семьдесят девятого по тысяча восемьсот двадцать восьмой год – духовная семинария. При монастыре имелся большой архив и библиотека. С образованием в тысяча восемьсот двадцать восьмом году самостоятельной Олонецкой епархии духовная семинария переместилась в Петрозаводск.

В религиозной жизни местного населения всего северного края монастырь занимал ведущее место.

Александр Свирский, как отмечает исследовательница вепсов в конце тысяча девятьсот двадцатых годов. Малиновская, «является одним из наиболее чтимых святых во всем Обонежьи. Монастырь привлекал сотни богомольцев, в особенности в Троицын – день храмового праздника монастыря. В этот день в монастыре встречались большими массами русское, карельское и чухарское население».

По описанию Майнова, в домах приоятских вепсов под «красном углом» со старинными иконами висело «всенепременно литографическое изображение раки Св. Александра Свирского, туземного покровителя». Местный русский народ на Ояти, как писал Хрущов в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, хотя и «мало религиозен, с истинами религии мало знаком… оказывает непритворное уважение к памяти Александра Свирского: «память» его, тридцатого августа, – их праздник».

Вепсские крестьяне вносили свой вклад в развитие монастыря. У населения верховьев Ояти, как пишет Малиновская, существовал обычай жертвовать крупный скот монастырю. В Троицын день его пригоняли те, кто в период болезней или других неудач в хозяйстве давал такое обещание преподобному Александру Свирскому. Исполнив обет, жертвователи получали в монастыре благословение игумена иконой с изображением явления Святой Троицы Александру Свирскому и после общей трапезы возвращались домой.

В тысяча девятьсот восемнадцатом году монастырь подвергся разорению. Его восстановление началось только в тысяча девятьсот девяносто седьмом году

При идентификации мощей преподобного Александра Свирского при его втором обретении тридцатого июля тысяча девятьсот девяносто восьмого года антропологические особенности его облика как присущие местному вепсскому населению рассматривались в качестве доказательства их истинности.

В последние годы Александро-Свирский Свято-Троицкий монастырь, пережив сложнейшие времена разорения, снова становится одним из самых посещаемых на северо-западе страны.

Об успехах христианизации в пятнадцатом – семнадцатом веках на вепсской земле, активно начатой Александром Свирским, свидетельствуют многочисленные деревянные храмы, которые возводилось на пожертвования крестьян. Здесь до сих пор сохранилось несколько деревянных церквей пятнадцатого – семнадцатого веков: Георгиевская деревянная церковь в деревне Юксовичи (тысяча пятьсот сорок второй год), церковь Рождества Богородицы в деревне Лиственка (тысяча пятьсот девяносто девятый год), Богородицкая в деревне Гимрека (тысяча шестьсот девяносто пятый год), Димитрия Солунского в Щелейках (с тысяча семьсот восьмидесятого по тысяча семьсот восемьдесят третий годы). Наиболее монументальной среди них является Гиморецкая церковь. Все они являются признанными памятниками деревянного зодчества, которые чудом уцелели в вепсской глубинке.