ВОЛЖСКИЕ ФИННЫ В ЭПОХУ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ

ВОЛЖСКИЕ ФИННЫ В ЭПОХУ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ

Эпоха Великого переселения народов в периодизации истории занимает промежуточное положение между ранним железным веком и средневековьем. Эта эпоха характеризуется массовыми миграциями, итогом которых стало формирование ряда народов, ранее не известных историкам. Среди них были и волжские финны.

Эпохой Великого переселения датируется первое упоминание в письменных источниках финских народов Поволжья: мордвы и мери, археологические памятники которых представлены позднедьяковской и древнемордовской культурами. К поволжским финнам также относят культуру рязано-окских могильников, конкретная этническая принадлежность которых остается дискуссионной. Культура муромы и мари была сформирована только в эпоху средневековья. В советской историографии достоверность письменных источников по данной проблеме подвергалась сомнению из идеологических соображений. В науке преобладали автохтонные взгляды, сторонники которых приуменьшали роль миграций в истории волжских финнов. Археологические исследования памятников второго-пятого веков подтвердили достоверность письменных источников и позволили уточнить роль и место волжских финнов в событиях данной эпохи.

На раннем германском этапе эпохи Великого переселения волжские финны принимали активное участие в ряде миграций, в ходе которых происходит формирование мордвы и мери. Гуннское нашествие, по мнению большинства исследователей, не оказало существенного влияния на народы Западного Поволжья.

В советской историографии проблема участия волжских финнов в событиях эпохи Великого переселения народов долгое время не относилась к числу актуальных, поскольку считалось, что в первой половине первого тысячелетия до нашей эры в развитии данных народов целиком и полностью господствовали автохтонные тенденции. При этом игнорировалось даже прямое сообщение готского историка Иордана о северных походах короля остроготов Германариха, где в числе покоренных народов упоминались мордва и меря. По мнению советских историков, эти сведения нельзя считать достоверными, поскольку главной целью готов являлся грабеж римских провинций, и лесные племена волжских финнов, не вышедшие из состояния первобытности, не могли представлять для них интереса. Подобные высказывания во многом были обусловлены господствовавшей в советской археологии концепцией Бориса Рыбакова, которая отрицала принадлежность к готам черняховской культуры, что в конечном итоге ставило под сомнение сам факт существования в Северном Причерноморье государства остроготов.

В тысяча девятьсот шестьдесят шестом году принцип безусловного преобладания автохтонных традиций в развитии волжских финнов был подвергнут аргументированной критике Петром Третьяковым. Им было выдвинуто предположение, что скотоводческая направленность хозяйства обитателей поречья Оки и наличие значительного числа хорошо вооруженных всадников, о чем свидетельствуют материалы рязано-окских могильников, служили катализатором военно-политической активности местного населения. Кроме того, по мнению Петра Третьякова, в первые века нашей эры, в результате давления славянского населения зарубинецкой культуры, приходят в движение восточнобалтские племена, значительная часть которых переселяется на территорию Верхнего Поволжья, где смешивается с местным финноязычным населением дьяковской культуры. Это существенно меняет лингвистическую карту данного региона, и во второй-третьей четверти первого тысячелетия до нашей эры территория к западу от линии Ярославль – Плещеево озеро – Коломна становится областью балтского этнического приоритета.

По мнению Валентина Седова, миграции балтских племен, сместившихся с Верхней Оки на ее среднее течение, оказали существенное влияние на процесс сложения культуры рязано-окских могильников, которую он считал синкретической финско-балтской. Однако при аргументации данной гипотезы хронологические отличия им были ошибочно приняты за этнические. Это наглядно иллюстрируют рисунки в его публикации, где среди артефактов, характерных для балтских традиций, в основном представлены украшения четвертого-пятого веков, а для финских – шестого-седьмого веков. По мнению большинства исследователей, балтское влияние на культуру рязано-окских могильников имело место, и это нашло отражение в распространении здесь обряда трупосожжения, подлощеных сосудов тюльпановидной формы, ряда украшений женского костюма, однако не было определяющим. При этом в наиболее раннем могильнике у села Кошибеево трупосожжения отсутствуют, а в его керамике, по мнению Ольги Румянцевой, проявляются не балтские, а позднескифские традиции, с чем отчасти согласен и Александр Воронцов. По его наблюдениям те традиции, которые Валентин Седов считает балтскими, на территории Верхнего Поочья формируются не ранее конца третьего века. При этом причиной миграции балтов на земли волжских финнов могли послужить события, непосредственно связанные с военными походами готов Германариха в районы Волго-Донского водораздела, где на городищах середины четвертого века фиксируется горизонт пожаров и разрушений.

При картографировании распространения артефактов, характерных для черняховской культуры, Михаилом Казанским было установлено, что сфера политической активности Германариха в бассейне Оки простиралась до центральных районов Сурско-Окского междуречья, что нуждается в определенной корректировке, поскольку массовое проникновение подобных изделий в бассейн Оки восточнее течения реки Цны не имело место быть.

Возможные мотивы деятельности Германариха еще раз были переосмыслены в последней монографии Марка Щукина, где он связал экспансию Германариха с его желанием установить контроль над меховой торговлей финских народов лесной зоны с Ираном и Константинополем. Впрочем, тезис о возможной посреднической роли готов в меховой торговле был оспорен Михаилом Казанским. В частности, им было отмечено, что в данное время главным потенциальным потребителем меха являлась Римская империя, а до пятого века римляне особого интереса к меховой одежде не проявляли, поскольку ее ношение считалось признаком бедности и дикости. По мнению Марка Щукина, северо-восточное направление готской экспансии в это время было обусловлено еще и тем, что после ряда набегов на римские провинции готами был заключен мир, по которому они получили выгодный для них статус федератов. Это лишало их возможности нарушения римских границ, которые готы теперь должны были защищать от других варваров.

На наш взгляд, походы Германариха могли быть организованы и против их бывших союзников по набегам, которые не стали федератами Рима, и поэтому их ничего не сдерживало от организации новых вторжений. В пользу этого предположения свидетельствуют следы пожаров и разрушений на памятниках Окско-Донского водораздела, население которых ранее поддерживало достаточно тесные, возможно, союзнические, связи с готами, что подтверждается многочисленными находками черняховского импорта в слоях предшествующего времени и их резким сокращением в местных комплексах второй половины четвертого века. По мнению Ильи Ахмедова и Ирины Белоцерковской, в походах Германанриха могли принимать участие и представители культуры рязано-окских могильников, в погребениях которых фиксируется как ряд черняховских импортов, так и целые комплексы вещей западного происхождения, которые могли попасть на Оку в виде трофеев.

Основную территорию расселения волжских финнов готские походы, видимо, не затронули, тем не менее они оказали давление на население Верхней Оки, часть которого смещается в северо-восточном направлении. В частности, массовый приток населения с традициями совершения трупосожжений фиксируется на третьем хронологическом участке Абрамовского могильника, относящимся ко второй половине четвертого века. Примерно в это же время, по мнению Виктора Гришакова, группа носителей восточнобалтских традиций внедряется в древнемордовсккую среду Верхнего Примокшанья. Причем с их приходом перестают использоваться мордовские могильники Верхнего Посурья, что он связывает с территориальным перераспределением населения в пределах местной ойкумены. Следует отметить, что причиной подобного перераспределения вполне могли послужить северные походы Германариха.

Дискуссионный характер до сих пор носит проблема миграции восточных финнов на территорию Сурско-Окского междуречья, где в первые века нашей эры происходило формирование древнемордовских племен. Первооткрывателем раннемордовских могильников третьего-четвертого веков Михаилом Полесских в шестидесятых годах была выдвинута гипотеза, впоследствии поддержанная Альфредом Халиковым, о том, что культура мордовских племен сформировалась в результате миграции финского прикамского населения, которое смешалось на территории Верхнего Посурья с родственным городецким населением. Однако данная гипотеза не получила признания у археологов Мордовии, по мнению которых, непосредственной миграции финского населения с территории Прикамья не было, поскольку на Суре и Мокше отсутствуют погребальные комплексы с круглодонной керамикой пьяноборской культуры. Впоследствии Сергеем Зубовым для объяснения этого факта была разработана гипотеза «военного выплеска», участниками которого была сравнительно небольшая группа мужчин, сами посуду не производившие, а пользовавшиеся местными образцами. Однако подобная точка зрения противоречит массовому характеру миграции, участники которой не только освоили значительную часть территории Сурско-Окского междуречья, но и проникли на реки Шексну и Мологу, где Александром Башенькиным обнаружены материалы, близкие памятникам андреевско-писеральского типа.

Недавно автором статьи было высказано мнение, что для мордвы эпоха Великого переселения началась раньше, чем для остальных народов Восточной Европы, поскольку массовые миграции, которые в конечном итоге и привели к сложению мордовского этноса, имели место во второй половине первого века, когда в результате импульса, полученного из-за Зауралья, в движение приходит пьянобоское и кара-абызское население бассейна реки Белой, значительная часть которого перемещается на территорию Сурско-Окского междуречья, что и положило начало формированию древней мордвы. Судя по высокой степени милитаризации и широкому размаху связей, в этот период исторического развития сурско-окское население являлось не только объектом, но и активным инициатором «воинских миграций».

По мнению большинства исследователей, на следующем, гуннском, этапе Великого переселения народов волжские финны непосредственными участниками масштабных миграций не являлись. В конце четвертого – первой половине пятого века в материалах этих могильников, по мнению Ольги Румянцевой, начинают проявляться последствия, связанные с гуннским нашествием. Прежде всего это отражается на нарушении прежних торговых связей, из-за чего к мордве и окским финнам перестает поступать золото-стеклянный бисер, источником которого были производственные мастерские Римской империи. В это же время в материалах Абрамовского могильника наблюдается некоторый всплеск милитаризации, положивший начало распространению метательного вооружения. С последствиями гуннского нашествия, видимо, связано и появление на Абрамовском могильнике новой волны мигрантов с территории Поочья, в погребениях которых Виктором Гришаковым зафиксирована подлощеная керамика, характерная для населения мощинской и зарубинецкой культур.

По мнению Ильи Ахмедова и Ирины Белоцерковской, в начале гуннского времени носители культуры рязано-окских могильников испытывают на себе воздействие со стороны населения Верхнего Подонья, местная культура которого впитала в себя отдельные гуннские элементы. Инокультурные изделия на Среднюю Оку поступают в виде опосредованных импортов по донскому торговому пути.

Важные события, связанные с заключительной фазой Эпохи Великого переселения фиксируются Ильей Ахмедовым и Ириной Белоцерковской в Поочье в середине – третьей четверти пятого века, когда здесь появляется целый комплекс вещей, характерных для памятников Прибалтики и Среднего Подунавья. В отдельных случаях погребения с этими изделиями принадлежат погибшим мужчинам, женщинам и даже детям, что свидетельствует о ведение боевых действий на Средней Оке.

Таким образом, можно констатировать, что волжские финны принимали активное участие в первой германской фазе эпохи Великого переселения народов и в меньшей степени оказались затронуты последствиями гуннского нашествия.

Эпоха Великого переселения народов в периодизации истории занимает промежуточное положение между ранним железным веком и средневековьем. Эта эпоха характеризуется массовыми миграциями, итогом которых стало формирование ряда народов, ранее не известных историкам. Среди них были и волжские финны.

Эпохой Великого переселения датируется первое упоминание в письменных источниках финских народов Поволжья: мордвы и мери, археологические памятники которых представлены позднедьяковской и древнемордовской культурами. К поволжским финнам также относят культуру рязано-окских могильников, конкретная этническая принадлежность которых остается дискуссионной. Культура муромы и мари была сформирована только в эпоху средневековья.

В советской историографии достоверность письменных источников по данной проблеме подвергалась сомнению из идеологических соображений. В науке преобладали автохтонные взгляды, сторонники которых приуменьшали роль миграций в истории волжских финнов. Археологические исследования памятников второго-пятого веков подтвердили достоверность письменных источников и позволили уточнить роль и место волжских финнов в событиях данной эпохи.

На раннем германском этапе эпохи Великого переселения волжские финны принимали активное участие в ряде миграций, в ходе которых происходит формирование мордвы и мери. Гуннское нашествие, по мнению большинства исследователей, не оказало существенного влияния на народы Западного Поволжья.

В советской историографии проблема участия волжских финнов в событиях эпохи Великого переселения народов долгое время не относилась к числу актуальных, поскольку считалось, что в первой половине первого тысячелетия до нашей эры в развитии данных народов целиком и полностью господствовали автохтонные тенденции. При этом игнорировалось даже прямое сообщение готского историка Иордана о северных походах короля остроготов Германариха, где в числе покоренных народов упоминались мордва и меря. По мнению советских историков, эти сведения нельзя считать достоверными, поскольку главной целью готов являлся грабеж римских провинций, и лесные племена волжских финнов, не вышедшие из состояния первобытности, не могли представлять для них интереса. Подобные высказывания во многом были обусловлены господствовавшей в советской археологии концепцией Бориса Рыбакова, которая отрицала принадлежность к готам черняховской культуры, что в конечном итоге ставило под сомнение сам факт существования в Северном Причерноморье государства остроготов.

В тысяча девятьсот шестьдесят шестом году принцип безусловного преобладания автохтонных традиций в развитии волжских финнов был подвергнут аргументированной критике Петром Третьяковым. Им было выдвинуто предположение, что скотоводческая направленность хозяйства обитателей поречья Оки и наличие значительного числа хорошо вооруженных всадников, о чем свидетельствуют материалы рязано-окских могильников, служили катализатором военно-политической активности местного населения. Кроме того, по мнению Петра Третьякова, в первые века нашей эры, в результате давления славянского населения зарубинецкой культуры, приходят в движение восточнобалтские племена, значительная часть которых переселяется на территорию Верхнего Поволжья, где смешивается с местным финноязычным населением дьяковской культуры. Это существенно меняет лингвистическую карту данного региона, и во второй-третьей четверти первого тысячелетия до нашей эры территория к западу от линии Ярославль – Плещеево озеро – Коломна становится областью балтского этнического приоритета.

По мнению Валентина Седова, миграции балтских племен, сместившихся с Верхней Оки на ее среднее течение, оказали существенное влияние на процесс сложения культуры рязано-окских могильников, которую он считал синкретической финско-балтской. Однако при аргументации данной гипотезы хронологические отличия им были ошибочно приняты за этнические. Это наглядно иллюстрируют рисунки в его публикации, где среди артефактов, характерных для балтских традиций, в основном представлены украшения четвертого-пятого веков, а для финских – шестого-седьмого веков. По мнению большинства исследователей, балтское влияние на культуру рязано-окских могильников имело место, и это нашло отражение в распространении здесь обряда трупосожжения, подлощеных сосудов тюльпановидной формы, ряда украшений женского костюма, однако не было определяющим. При этом в наиболее раннем могильнике у села Кошибеево трупосожжения отсутствуют, а в его керамике, по мнению Ольги Румянцевой, проявляются не балтские, а позднескифские традиции, с чем отчасти согласен и Александр Воронцов. По его наблюдениям те традиции, которые Валентин Седов считает балтскими, на территории Верхнего Поочья формируются не ранее конца третьего века. При этом причиной миграции балтов на земли волжских финнов могли послужить события, непосредственно связанные с военными походами готов Германариха в районы Волго-Донского водораздела, где на городищах середины четвертого века фиксируется горизонт пожаров и разрушений.

При картографировании распространения артефактов, характерных для черняховской культуры, Михаилом Казанским было установлено, что сфера политической активности Германариха в бассейне Оки простиралась до центральных районов Сурско-Окского междуречья, что нуждается в определенной корректировке, поскольку массовое проникновение подобных изделий в бассейн Оки восточнее течения реки Цны не имело место быть.

Возможные мотивы деятельности Германариха еще раз были переосмыслены в последней монографии Марка Щукина, где он связал экспансию Германариха с его желанием установить контроль над меховой торговлей финских народов лесной зоны с Ираном и Константинополем. Впрочем, тезис о возможной посреднической роли готов в меховой торговле был оспорен Михаилом Казанским. В частности, им было отмечено, что в данное время главным потенциальным потребителем меха являлась Римская империя, а до пятого века римляне особого интереса к меховой одежде не проявляли, поскольку ее ношение считалось признаком бедности и дикости. По мнению Марка Щукина, северо-восточное направление готской экспансии в это время было обусловлено еще и тем, что после ряда набегов на римские провинции готами был заключен мир, по которому они получили выгодный для них статус федератов. Это лишало их возможности нарушения римских границ, которые готы теперь должны были защищать от других варваров.

На наш взгляд, походы Германариха могли быть организованы и против их бывших союзников по набегам, которые не стали федератами Рима, и поэтому их ничего не сдерживало от организации новых вторжений. В пользу этого предположения свидетельствуют следы пожаров и разрушений на памятниках Окско-Донского водораздела, население которых ранее поддерживало достаточно тесные, возможно, союзнические, связи с готами, что подтверждается многочисленными находками черняховского импорта в слоях предшествующего времени и их резким сокращением в местных комплексах второй половины четвертого века. По мнению Ильи Ахмедова и Ирины Белоцерковской, в походах Германанриха могли принимать участие и представители культуры рязано-окских могильников, в погребениях которых фиксируется как ряд черняховских импортов, так и целые комплексы вещей западного происхождения, которые могли попасть на Оку в виде трофеев.

Основную территорию расселения волжских финнов готские походы, видимо, не затронули, тем не менее они оказали давление на население Верхней Оки, часть которого смещается в северо-восточном направлении. В частности, массовый приток населения с традициями совершения трупосожжений фиксируется на третьем хронологическом участке Абрамовского могильника, относящимся ко второй половине четвертого века. Примерно в это же время, по мнению Виктора Гришакова, группа носителей восточнобалтских традиций внедряется в древнемордовсккую среду Верхнего Примокшанья. Причем с их приходом перестают использоваться мордовские могильники Верхнего Посурья, что он связывает с территориальным перераспределением населения в пределах местной ойкумены. Следует отметить, что причиной подобного перераспределения вполне могли послужить северные походы Германариха.

Дискуссионный характер до сих пор носит проблема миграции восточных финнов на территорию Сурско-Окского междуречья, где в первые века нашей эры происходило формирование древнемордовских племен. Первооткрывателем раннемордовских могильников третьего-четвертого веков Михаилом Полесских в шестидесятых годах была выдвинута гипотеза, впоследствии поддержанная Альфредом Халиковым, о том, что культура мордовских племен сформировалась в результате миграции финского прикамского населения, которое смешалось на территории Верхнего Посурья с родственным городецким населением. Однако данная гипотеза не получила признания у археологов Мордовии, по мнению которых, непосредственной миграции финского населения с территории Прикамья не было, поскольку на Суре и Мокше отсутствуют погребальные комплексы с круглодонной керамикой пьяноборской культуры.

Впоследствии Сергеем Зубовым для объяснения этого факта была разработана гипотеза «военного выплеска», участниками которого была сравнительно небольшая группа мужчин, сами посуду не производившие, а пользовавшиеся местными образцами. Однако подобная точка зрения противоречит массовому характеру миграции, участники которой не только освоили значительную часть территории Сурско-Окского междуречья, но и проникли на реки Шексну и Мологу, где Александром Башенькиным обнаружены материалы, близкие памятникам андреевско-писеральского типа.

Недавно автором статьи было высказано мнение, что для мордвы эпоха Великого переселения началась раньше, чем для остальных народов Восточной Европы, поскольку массовые миграции, которые в конечном итоге и привели к сложению мордовского этноса, имели место во второй половине первого века, когда в результате импульса, полученного из-за Зауралья, в движение приходит пьянобоское и кара-абызское население бассейна реки Белой, значительная часть которого перемещается на территорию Сурско-Окского междуречья, что и положило начало формированию древней мордвы. Судя по высокой степени милитаризации и широкому размаху связей, в этот период исторического развития сурско-окское население являлось не только объектом, но и активным инициатором «воинских миграций».

По мнению большинства исследователей, на следующем, гуннском, этапе Великого переселения народов волжские финны непосредственными участниками масштабных миграций не являлись. В конце четвертого – первой половине пятого века в материалах этих могильников, по мнению Ольги Румянцевой, начинают проявляться последствия, связанные с гуннским нашествием. Прежде всего это отражается на нарушении прежних торговых связей, из-за чего к мордве и окским финнам перестает поступать золото-стеклянный бисер, источником которого были производственные мастерские Римской империи. В это же время в материалах Абрамовского могильника наблюдается некоторый всплеск милитаризации, положивший начало распространению метательного вооружения. С последствиями гуннского нашествия, видимо, связано и появление на Абрамовском могильнике новой волны мигрантов с территории Поочья, в погребениях которых Виктором Гришаковым зафиксирована подлощеная керамика, характерная для населения мощинской и зарубинецкой культур.

По мнению Ильи Ахмедова и Ирины Белоцерковской, в начале гуннского времени носители культуры рязано-окских могильников испытывают на себе воздействие со стороны населения Верхнего Подонья, местная культура которого впитала в себя отдельные гуннские элементы. Инокультурные изделия на Среднюю Оку поступают в виде опосредованных импортов по донскому торговому пути.

Важные события, связанные с заключительной фазой Эпохи Великого переселения фиксируются Ильей Ахмедовым и Ириной Белоцерковской в Поочье в середине – третьей четверти пятого века, когда здесь появляется целый комплекс вещей, характерных для памятников Прибалтики и Среднего Подунавья. В отдельных случаях погребения с этими изделиями принадлежат погибшим мужчинам, женщинам и даже детям, что свидетельствует о ведение боевых действий на Средней Оке.

Таким образом, можно констатировать, что волжские финны принимали активное участие в первой германской фазе эпохи Великого переселения народов и в меньшей степени оказались затронуты последствиями гуннского нашествия.