Югорское общество пятого-пятнадцатого веков

Югорское общество пятого-пятнадцатого веков: модель сакральной экономики, археологическая атрибуция и проблема этнической принадлежности.

В статье рассматриваются остро дискуссионные проблемы археологической атрибуции, историко-культурной реконструкции, этнической принадлежности и сакральной экономики югорского общества пятого-пятнадцатого веков.

Югре не повезло: письменные свидетельства об этом народе и его стране не особенно многочисленны и их непросто свести в единую и непротиворечивую картину. Несмотря на выдающуюся выразительность некоторых сообщений, они до сих пор не получили исчерпывающей, убедительной и общепринятой трактовки в специальной литературе. С самого начала вхождения югорского общества в мировую историю и письменную традицию информация о нем была включена в мифологизированный и мифологизирующий контекст знаний о «Стране мрака», северном пределе мира, стене Александра, диких народах и подобных мифологем нордического комплекса. Тем не менее, следует самым определенным образом указать на то, что наряду с мифологическими компонентами в основе истории и динамики югорского мира лежит непосредственная и вещная реальность, археологическая и текстовая, формулу и ключевые аспекты которой я хотел бы сжато проанализировать ниже. Эту реальность - реальность серебра и меха - я вслед за рядом предшественников квалифицирую как исходную для понимания историко-культурных процессов в самых восточных и северо-восточных районах Европы, примыкающих к Уральскому хребту и прилегающих к Западной Сибири, и обращаю внимание на необходимость тщательно и внимательно учитывать ее в любых историко-этнических построениях и моделях.

В предлагаемой статье проводится апология некоторых старых решений, связанных с изучением истории камско-уральского региона. Эта статья является проблемной, поэтому я ни в какой степени не ставлю задачи охватить всю имеющуюся литературу и проанализировать и сопоставить все высказанные к настоящему моменту точки зрения: во многих новейших публикациях это сделано полнее. Тем не менее, даже наиболее свежие, концептуальные и полемические работы по разным причинам не преодолевают интерпретационный барьер, ощутимо ограничивающий общее и базовое понимание того феномена, для которого я использую термин «югорское общество». Я глубоко убежден, что динамика, экономика и внешние связи этого общества составляют содержание истории Верхнего Прикамья и Приуралья эпохи средневековья. Процитирую в этой связи следующую удачную формулировку Збруевой: «Начиная со второй половины первого тысячелетия нашей эры, на Верхней Каме формировалось и жило богатое и сильное племя, которое вело торговлю с Ираном и Средней Азией, откуда оно получало серебряные блюда и сосуды, вероятно, в обмен на высоко ценимые на юге меха соболей, черно-бурых лисиц и других пушных зверей».

В последнее десятилетие в области изучения древностей Прикамья вспыхнул спор, для точного описания которого требуется строго разделить две омонимичные лексемы. Некоторое представление о дискуссии, разгоревшейся вслед за статьями и особенно после издания книги, дают полемические публикации. Налицо пермско-ижевская контроверза между сторонниками противоположных взглядов на этническую и языковую принадлежность населения Верхнего Прикамья и Приуралья эпохи средневековья - пермской гипотезы и угорской гипотезы. Согласно последней гипотезе, «в истории Прикамья довольно длительный отрезок времени, сопоставимый с понятием «эпоха», был связан преимущественно с угорскими племенными образованиями, игравшими в истории региона главенствующую роль и господствовавшими в политических и этнических процессах, происходивших в Прикамье».

В процитированной статье «в качестве базового плана для антитезы «угорской теории» Пастушенко критически рассматривает и решительно отвергает «более-менее полный и структурированный список признаков материальной и духовной культуры «угров», предложенный Крыласовой. Согласно его заключению, «утверждать о существовании в Прикамье «угорской эпохи» на основе археологических данных нет абсолютно никаких оснований. Таким образом, тезис об «угорской эпохе в Прикамье» является вымыслом».

Особенность подхода Пастушенко заключается в том, что в силу полемической заостренности он образцово негативен и не учитывает того факта, что речь идет о культурном комплексе, а не о случайном сочетании случайных признаков, имеющих случайные параллели. Я не сомневаюсь в том, что обсуждение этой узловой проблемы будет продолжено, а сам список «культурных маркеров» будет расширен, уточнен и детальнее обоснован - прежде всего, за счет более систематического привлечения сибирских и среднеазиатских данных.

В числе отвергаемых Пастушенко диагностических признаков угорской культуры фигурируют и «святилища - «клады» художественного металла», относительно которых «традиционно считалось, что серебряная посуда, поступавшая в Приуралье и Зауралье в обмен на пушнину, использовалась местным населением в культовой практике, а такие комплексы, как Бартымские находки, в литературе интерпретировались как святилища. При этом авторы ссылались на наличие у ряда предметов граффити, нанесенных местным населением, отверстий для подвешивания, но в первую очередь - на этнографические данные». Опираясь на заключения Лещенко, авторы склоняются к имущественной, а не религиозной интерпретации предметов драгоценной торевтики.

Каковы эти заключения? Согласно Лещенко,
«было бы ошибочным полагать, что из факта нанесения на некоторые сосуды врезанных рисунков сам по себе вытекает вывод о культовом назначении этой группы предметов»
«поскольку утварь культового назначения ограничена блюдами с врезанными шаманскими рисунками и пробитыми по бортику отверстиями, то привлечение западносибирских этнографических параллелей к другим сосудам будет неправомерным»
«подход ко всей массе импортного серебра как к предметам заведомо культового характера не подтверждается материалом».

Здесь нет возможности подробно разбирать аргументацию Лещенко, но совершенно очевидно, что он недопустимо узко понимал предикат культовый и наивно верил в то, что этот функциональный признак во всех случаях обязан иметь формальное выражение в виде элементов вторичного формообразования на предметах. Этот принцип был вполне ожидаемо опровергнут этнографическими наблюдениями над вещевыми комплексами угорских святилищ, проведенными в последние десятилетия Гемуевым, Сагалаевым и Бауло и давшими поразительный материал. Как признают Пастушенко и Голдина, «культовое использование серебряных сосудов можно считать достоверным и полностью доказанным для обских угров, о чем свидетельствуют многочисленные этнографические данные».

Я полагаю, что вывод Лещенко об отсутствии культового статуса у подавляющего большинства прикамских и приуральских находок драгоценной утвари следует самым решительным образом отвергнуть как недостоверный и ошибочный. Конечно, это не исключает необходимости вновь и вновь обращаться к конкретным функциональным атрибуциям конкретных комплексов - вотивных кладов, кладов-накоплений и единичных приношений на святилищах и в культовых зонах поселений. Итак, по-прежнему нет никаких препятствий на пути некогда общепринятого сопоставления раннесредневекового археологического феномена с этнографическим и фольклорным материалом современных угров.

В чем полностью правы Лещенко, Голдина и другие авторы, так это в том, что «сокровища угорских князей» действительно наделялись высшим ценностным статусом и служили знаком принадлежности их хранителей к высшей аристократии. В русских текстах пятнадцатого-семнадцатого веков представители этого класса титуловались князьями, а в текстах более раннего времени - кьметями. В силу сказанного, предметы из драгоценных металлов одновременно и в равной степени являются материальными памятниками и источниками для реконструкции религиозной жизни, экономики, политогенеза и территориальной динамики общества, ареал которого они очерчивают.

На последний факт нужно вновь обратить особое внимание: область находок предметов из серебра и золота для раннего хронологического этапа отмечена четкими внешними границами, выраженно коррелирует с восточноевропейской зоной находок предметов культового литья в пермском «зверином стиле» и строго соответствует ареалу памятников, относящихся к свите археологических культур, групп и горизонтов, получивших разные названия, но отражающих единый историко-культурный феномен.

Суть этого феномена заключается в возникновении и развитии в эпоху Великого переселения народов на таежно-степных пограничьях общества нового типа, включившегося в систему международных торговых связей по схеме «серебро за меха» и рано, не позднее шестого века, перешедшего к культурной консолидации и дальней территориальной экспансии промыслового типа. Находки следующего хронологического этапа рисуют не менее насыщенную и в целом изоструктурную картину динамики и распада этого общества, вступившего в интенсивное культурное и экономическое взаимодействие с новыми восточноевропейскими государствами девятого-тринадцатого веков - Хазарией, Волжской Булгарией и Русью Рюриковичей. Закономерно и ожидаемо, что с двумя последними и связаны ранние письменные сведения о йура и югре.

Дальнейшее изложение строится следующим образом. Во втором разделе кратко резюмируется историографическая перспектива накопленного к настоящему времени фонда материальных источников для религиозной и экономической истории югорского общества - находок из серебра, представленных произведениями торевтики, монетами и стандартными формами весового металла - платежными слитками и шейными гривнами глазовского типа. В третьем разделе приводятся некоторые данные о формуле «золото, серебро и меха» в устной традиции манси. В четвертом и пятом разделах рассматривается проблема этнической атрибуции югорского общества в перспективе проведенных сопоставлений и в свете пермско-угорской контроверзы.

Как известно, в лесной, лесостепной и лесотундровой зонах Северо-Восточной Европы и Западной Сибири, в основном соответствующих бассейнам Камы, Оби и их притоков по обе стороны Уральского хребта, уже не первый век находят произведения средневекового прикладного искусства - серебряную посуду и утварь различных категорий и форм. Этот феномен неизменно находится в фокусе внимания специалистов по византийской, восточной и отчасти европейской торевтике эпохи средневековья. Большое количество таких памятников попало в государственные музейные собрания, среди которых количественно выделяется собрание Эрмитажа, но должны быть непременно названы и собрания Государственного Исторического музея в Москве, музеев Пермского края, Свердловской и Тюменской области, Ямало-Ненецкого и Ханты-Мансийского автономных округов.

Находимые памятники торевтики на протяжении века вводились и продолжают вводиться в научный оборот, их публикация, анализ и интерпретации выполнялись и выполняются ведущими исследователями - Спицыным, Теплоуховым, Смирновым, Мацулевичем, Орбели, Тревер, Прытковой, Бадером, Смирновым, Лунеговым, Банк, Лукониным, Маршаком, Лещенко, Даркевичем, Гемуевым, а в настоящее время - Залесской, Пятницким, Федоровой и Бауло. Среди дошедших до нас произведений выявлены как подлинные шедевры византийских, сасанидских и согдийских торевтов, так и рядовые образцы ремесленного мастерства. Обзор обширной публикационной литературы, посвященной феномену «серебра закамского» может стать отдельной историографической темой; по счастью, эту задачу сейчас в какой-то значительно облегчает наличие специального диссертационного исследования Чичко.

Авторы, занимавшиеся этим феноменом, собрали своды материала, обстоятельно рассмотрели аспекты атрибуции и датировки памятников, пути и историко-культурный контекст их попадания из производственных центров в лесную зону Северной Евразии, предложили хронологическую систему динамики меховой торговли, наметили подходы к анализу влияний сюжетного ряда памятников торевтики на мифоэпические представления и изобразительность населения Приуралья и Западной Сибири, рассмотрели и ряд более частных вопросов. Вместе с тем, до сих пор недостаточно глубоко понятыми и успешно объясненными оказываются следующие существенные черты феномена «серебра закамского» и «сокровищ Приобья»:

факт вхождения находок серебряной и золотой посуды в более широкий контекст предметов из серебра - особенно монет и платежных слитков пятого-пятнадцатого веков, а также так называемых гривен глазовского типа. Недавнее исследование Биргитты Хорд со всей определенностью показало, что эти изделия, изготавливавшиеся в прибалтийско-финском ареале по весовым нормам около одного, половины и четверти каролингского фунта, служили платежным средством и формой обращения весового серебра на обширных пространствах между Прикамьем и Скандинавией на раннем этапе эпохи викингов;

факт наличия у раннего горизонта находок определенной нижней даты - около середины первого тысячелетия нашей эры, коррелирующий со вхождением Северо-Востока Европы в мировой историко-литературный контекст;

факт корреляции локально-хронологического распределения находок с магистралями «промысловой колонизации» все более отдаленных областей в Приполярье, Нижнем Приобье и внутренних районах Западно-Сибирской равнины. С девятого-десятого и до конца пятнадцатого века этот процесс представлял собой диалог-соперничество югорского общества на водных и горных путях с древнерусскими коллективами. Термин древнерусские употреблен здесь в культурно-хронологическом и политическом, но не этническом смысле, поскольку в составе древнерусских групп на раннем этапе, по-видимому, преобладали скандинавские и прибалтийско-финские коллективы, и лишь позднее - пермско- и славяноязычные;

факт наличия богатой устной традиции, прямо связывающей золото, серебро и меха в единую систему ценностей и позволяющей реконструировать сакральную серебряно-меховую экономику камских и обских угров.

Источниковедческая ситуация позволяет перейти в будущем к новому этапу интерпретации и уровню понимания феномена «серебра закамского». Этот феномен связан с активностью одного из «загадочных», но археологически уже хорошо изученных средневековых обществ лесной зоны Восточной Европы. Территориальное совпадение ареалов связанных с этим обществом монетных находок, платежных слитков и памятников торевтики пятого-тринадцатого веков с ареалами харинских, неволинских, ломоватовских, поломских, ванвиздинских, родановских и чепецких групп и конкретными культовыми и погребальными комплексами позволяет согласиться с заключением, согласно которому именно эти элиты осуществляли контроль за верхнекамско-уральскими участками эстафетной торговли драгоценным мехом. В обмен на меха югра получала монетное, весовое и художественное серебро Византии, Ирана, Согда, Хазарии, Волжской Булгарии, Руси и Европы.

Из синхронных письменных традиций название этого общества отразилось в арабских и русских памятниках одиннадцатого-четырнадцатого веков, а также в виде общеперм. Эти обозначения соответствуют источнику вида «йогра» и «йора».

Серебро, золото и меха - встречаемся ли мы с этим комплексом где-либо помимо археологического материала и связанных с ним историко-экономических реконструкций? Да, встречаемся. Я хотел бы обратиться к свидетельствам архаической угорской фольклорной традиции и сжато описать комплекс «золото, серебро и меха» в системе поэтического языка мансийских гимнов «небесным покровителям» и эпических «военных песен». Эти поразительные тексты были записаны и обработаны венгерскими исследователями девятнадцатого века, но только сейчас начинают вводиться в оборот отечественной историко-филологической науки.

Нижеследующее представляет собой сжатый перечень концептов и текстовых формул, прямо или метафорически описывающих атрибуты высшего божества, сакрально отмеченные предметы, приношения и фрагменты религиозных ритуалов на святилищах. Наибольшая концентрация интересующего нас материала содержится в текстах, откуда и извлечены приводимые примеры. Часть лексики помечена Ромбандеевой как табуированная, поэтому ее интерпретация вызывает известные сложности. Транскрипция дается с незначительными упрощениями.

«Золото», «золотой» как эпитеты Мир-суснэ Хума: «ребенок с золотыми руками», «ребенок с золотыми ногами», «царь-золото», «золотой царь», «золотой герой», «человек-золото», «верхнее золото», «именуемый золотом», «золотокрылый священный гусь», «золото в образе золотого гуся», «золото, требующее семи кровавых жертв».

«Золото», «золотой» как атрибуты священных предметов, связанных с Мир-суснэ Хумом и его конем: «священная узда с золотыми фаларами», «семичастная драгоценность для кровавой жертвы», «драгоценность для бескровной жертвы», «лист священного писания», «священный водоем с золотыми бреднями», «священное озеро с золотыми берегами», «твой священный ум озерной драгоценности», «золотая трава», «золотой дом о семи комнатах», «стол с золотыми ножками», «ларец с золотой крышкой», «твой золотой глаз», «стол с золотым краем», «сапог с золотым кольцом», «твой золотой накосник, подобный восходящему солнцу», «дверь с золотыми частями», «твой священный зверь с золотыми ногами», «веревка, украшенная золотыми накладками», «платок с золотым блеском», «твой священный зверь с золотой тамгой», «золотая узда с золотыми украшениями», «золотой накосник, подобный поднимающемуся солнцу».

«Серебро», «серебряный» как атрибуты тех же священных предметов: «люлька с серебряными обручами», «священный водоем с серебряными бреднями», «дом с серебряной опорой», «стол с серебряным краем», «серебряная узда с семью накладками», «серебряный столб», «дом из тонких серебряных бревен».

«Серебро», «серебряный» с видовыми модификациями: «люлька из драгоценного металла сопер», «люлька из драгоценного металла ками», «твой пояс с накладками из драгоценного металла сопер», «твой пояс с накладками из драгоценного металла ками», «священная накидка с накладками из драгоценного металла ками», «кнут, украшенный накладками из драгоценного металла сопер», «кнут, украшенный накладками из драгоценного металла ками», «человек, край одежды которого расшит украшениями из драгоценного металла салег», «человек, край одежды которого расшит украшениями из драгоценного металла мор», «человек, рукава которого расшиты украшениями из драгоценного металла салег», «человек, рукава которого расшиты украшениями из драгоценного металла мор».

«Священный» по отношению предметам, связанным с Мир-суснэ Хумом, и к культовым предметам: «священный зверь c пестрым бедром», «семистороннее священное шахматное покрывало», «священное изображение мохнатого зверя», «священный дом о семи сторонах», «твоя священная шапка о семи гранях», «твой священный колокольчик с семью языками», «твое священное седло с семью окончаниями», «священная земля о семи концах», «священный кнут с семью кисточками».

Меховые ценности и животные жертвы: «молитва в форме приношения соболиного меха», а также «наша молитва в форме приношения соболиного меха» и «наша молитва в форме приношения меха пушных зверей», «дароприношение Мир-суснэ Хуму в виде меха весенней белки», «дароприношение Мир-суснэ Хуму в виде меха осенней белки», «царь, которому принесен дар в виде меха весеннего зверя», «царь, которому принесен дар в виде меха осеннего зверя», «твое оплечье из меха соболя», «рыжая лисица», «мех белого зверя», «мех черного зверя», «мех красного зверя», «рогатый зверь», «рогатая жертва».

Парадигматический анализ однотипных формул из этого поэтического инвентаря показывает, что золото и серебро считались священными, а меха соболя, белки, лисицы, горностая - драгоценными, годными для приношений божественному покровителю. Отметим в этом ряду рогатого зверя, потребного для кровавой жертвы, а также вызывающего особый интерес мохнатого зверя, изображенного на священном круге: в последнем я предлагаю видеть льва, часто изображавшегося на сасанидских блюдах.

Таким образом, в устной традиции манси до девятнадцатого века сохранялась память о системе ценностей, сложившейся в середине первого тысячелетия нашей эры и описываемой формулой «золото, серебро и меха». Золото и серебро являлись атрибутами Мир-суснэ Хума и непременно упоминались в посвященных ему гимнах. Эпитеты золотой и серебряный, употребляемые с названиями магических и статусных предметов, входили в ту же формульную парадигму, что и эпитет священный. Драгоценные меха упоминались в гимнах и былинах в двух функциях: как дароприношения Мир-суснэ Хуму и как индикаторы аристократического положения действующих лиц. Вот почему неправ Лещенко, отказывая серебряным и золотым изделиям в культовым статусе: они являются культовыми по умолчанию.

Мне не удалось отыскать фрагментов подобной системы в фольклоре современных пермских народов. Причин этому может быть несколько, но наиболее простой и правдоподобной я склонен считать следующую: в раннесредневековых пермских культурах сакрально-религиозные и дружинно-аристократические компоненты не играли роли, сколько-нибудь сравнимой с той, какую они играли в культуре югорского общества; в позднем же средневековье и в Новое время эти компоненты были и вовсе почти бесследно утрачены. Концепты «сакральные ценности» и «меха» оказываются в такой историко-культурной ситуации невостребованными, и позднее их успешно замещает новый концепт - «деньги». Приведу лишь один выразительный пример из языка и фольклора кольских коми: «Однажды к ним пришли шведы, чтобы ограбить их и забрать меха и деньги». Здесь концепты «меха» и «деньги» оформлены русскими словами «пушнина» и «золото».

Говоря шире, прапермские религия, мифология и фольклор в том виде, в котором они вырисовываются сквозь тяжелые внешние «наслоения», оказываются структурно весьма отличными и далекими от сложного, яркого и насыщенного угорского материала. Выражаясь более определенно, можно сказать, что уже по этим признакам гипотеза, связывающая комплекс древностей средневековых камско-уральских культур с пермскими народами, выглядит неубедительно.

Весь этот материал был приведен для того, чтобы вернуться к старой, но неустранимой атрибуции камско-уральских находок из драгоценных металлов как культовых ценностей и аристократических сокровищ югорского общества, поддерживавшего систему их поступления, обращения и накопления. Тот факт, что воспоминания об этой системе сохранились в сакральной и эпической фольклорной традиции манси, позволяет обосновано говорить о югорском обществе Прикамья как о предшествующей стадии развития мансийских «княжеств» позднего средневековья и Нового времени.

Я хотел бы завершить этот раздел следующей цитатой из классической работы Орбели и Тревер, выразительно резюмирующей взгляд на памятники драгоценной торевтики, который я не вижу оснований отвергать:

«В Приуралье эти вещи попадали в процессе торговых сношений восточных стран с далекими северными лесными областями, и тогда уже славившимися своей пушниной, завозились в качестве компактной материальной ценности, в качестве драгоценного металла. Они лишь в небольшой мере использовались приуральскими охотниками для изготовления различных мелких поделок, а в большинстве случаев сохранялись как предметы, но совсем иного назначения, чем то, которое имели в виду изготовлявшие их мастера.

Блюда использовались в культовом обиходе этих охотников, следом чего являются дополнительно нанесенные неумелой рукой бледные гравированные рисунки, использовались и своей оборотной стороной, как изображения священных дисков, озаряющих днем и ночью землю, а говорят - использовались и как лики, символизирующие опять же светила, сделанных из сборного материала изображений божеств богатого пантеона звероловов и охотников.

Случайно ли, что, как это показывает даже краткая, не углубленная сводка данных, преимущественные районы находок различного типа предметов совпадают с преимущественными районами расселения сейчас и в недалеком прошлом определенных народностей, вне всякого сомнения имеющих глубокие корни в составе определенных племен, издревле населявших эти районы?»

Кем были эти «определенные племена», прямо не названные Орбели и Тревер? Приведу лишь четыре более или менее случайные, но показательные цитаты:

«Можно считать вполне вероятным, что в прежнее время манси занимали более широкую территорию, распространяясь на запад и на юго-запад до Печоры, Камы и Уфы. Можно допустить, что они занимали эту территорию до конца первого тысячелетия нашей эры, после чего, с приходом пермских народностей, были оттеснены и, главным образом, ассимилированы пришельцами».

«Ко времени знакомства русских людей с населением Урала у манси уже имелись устойчивые границы расселения и сложившийся традиционный уклад хозяйства, культуры и быта. В конце шестнадцатого века они заселяли оба склона Среднего Урала. Жили они и в бассейне Верхней Печоры и, видимо, в промысловых целях часто появлялись в верховьях Вычегды. Но основное место их обитания находилось в Зауралье, по рекам Обь-Иртышского бассейна - от Туры на юге до Сосьвы и Ляпина на севере. В семнадцатом-восемнадцатом веках русская и коми-зырянская колонизация в Прикамье, по Верхней Вычегде и Печоре привела к резкому сокращению западных пределов расселения манси, которые, уйдя за Урал, сосредоточились примерно в тех местах, где живут и поныне».

«Прародина угров находилась в лесных районах по реке Каме и южнее от нее. Когда из угорской общности выделились племена, ставшие впоследствии предками венгров, остальные угры еще долгое время оставались на этой территории. В течение двенадцатого-пятнадцатого веков под натиском коми и русских основная масса угров переходит Урал и обосновывается в северо-западных районах Сибири, занимая постепенно территорию, на которой живет и ныне».

«Название Югра относилось в русских летописях к области расселения предков современных манси и ханты, а также к соответствующему народу и сохранялось в этом качестве вплоть до восемнадцатого века. Определение географического местоположения Югры сопряжено, однако, с некоторыми трудностями. Вероятно, упомянутая в русской летописи под тысяча девяносто шестым годом земля Югра могла находиться где-то в бассейне Камы, в основном на территории между большой излучиной Волги и Уральскими горами. В течение двенадцатого-пятнадцатого веков территория Югрии вследствие экспансии коми-зырян и русских сдвигается все далее на восток. По историческим данным, во второй половине четырнадцатого века она уже достигла Оби, а в пятнадцатом веке Югрией уже называли территории, расположенные почти целиком в Сибири».

В заключение я должен сказать, что ижевско-пермская дискуссия, истоки которой лежат в пермско-угорской контроверзе, как этап осмысления обширного археологического материала, полученного в последние полвека, и как этап реконструкции этнической истории региона неизбежна и желательна. Ее необходимое и ожидаемое продолжение имеет немалое методологическое, эпистемологическое и эвристическое значение. Вместе с тем, проходящие на страницах научных изданий столкновения по форме и по существу сильно напоминают старые споры по черняховской и раннедревнерусской проблемам с их эмоционально окрашенными славяно-готской и славяно-скандинавской контроверзами. Результаты этих дискуссий, представлявшихся тогда непримиримыми, были во многом ясны заранее: в обоих случаях борьба с готами и скандинавами как ключевыми компонентами черняховского и раннедревнерусского обществ оказалась напрасной, а славяне заняли свое особое место в системе диалога народов и культур Восточной Европы первого тысячелетия нашей эры. Следует попытаться без эмоций отнестись к тому факту, что это место оказалось не центральным и не «системообразующим», а на периферии черняховского общества и в податном ярусе раннедревнерусского.

Я не сомневаюсь в том, что приблизительно такая же структурная схема правдоподобно реконструируется для истории пермских народов. Все они вышли на широкую историческую арену с локальных и периферийных позиций, ранее занятых ими частью в рамках «больших» русских и тюркских обществ, частью же - в некоторой изоляции. В поисках исторических и археологических предков пермских народов следовало бы отталкиваться от моделей описанного выше типа. Что же касается раннего средневековья, то нужно быть готовым к тому, что общества пермской языковой принадлежности получат в конечном итоге атрибуции и локализации, не имеющие ничего общего с раннесредневековыми древностями и территориями Пермского края, северной части Удмуртии и большей части Республики Коми. И это неудивительно, коль скоро лейтмотивом истории этих регионов во втором тысячелетии нашей эры были многовекторная колонизация и разнонаправленные передвижения маломасштабных групп.

Здесь я хочу быть правильно понятым: подобная линия размышлений не должна показаться странной, даже несмотря на то что она идет вразрез с немалой частью написанного по этой теме археологами и, в меньшей степени, этнографами и лингвистами. Дело в том, что высказанные в специальной литературе точки зрения по этим вопросам до сих пор по существу сохраняют статус предварительных, в ряде отношений выглядят порою наивными и настоятельно требуют нового цикла комплексных обсуждений. Здесь же следует иметь в виду, что ранние этапы миграционных и колонизационных движений далеко не всегда и всюду отчетливо и ясно представлены в археологических материалах. Разговор еще более усложнится с учетом того, что обычным следствием передвижений населения и этнокультурного диалога в средневековье оказывались явления языкового сдвига и «недосдвига», в результате которых менялась и совпадала языковая принадлежность исходно разноприродных групп. Кочевники-угры переходили на тюркскую речь, земледельцы-коми - на русскую, оленеводы-ненцы - на пермскую.

В частности, вторичность ареала, получившего известность как Пермь Великая, по отношению к исходной Перми в бассейне Северной Двины, доказывается уже самим эпитетом «великая», сравните типологически: Великая Греция, Великобритания и, ближе, Великий Новгород.

Базовый аргумент отстаиваемой Белых камской локализации пермской прародины - аргумент кедра - должен быть уточнен в свете того факта, что южная граница произрастания сибирского кедра всюду является антропогенной, а не эколого-климатической. Древнейший послеледниковый ареал сибирского кедра в Восточной Европе - вся лесная зона, а основная причина его сокращения до «островов», сохранившихся на северо-востоке Европейской части, - распространение огневого земледелия и вырубки.

Следует отказаться от линейных отождествлений археологических культур, выделяемых в конкретных границах по подчас случайным признакам и без учета их структурных параметров и конфигураций функциональных элементов, с теми или иными языковыми реалиями. На разных уровнях стратифицированных обществ вполне нормально уживаются разные языки, субкультуры и стратегии жизнеобеспечения. В силу этого я считаю вполне правдоподобным заключение, согласно которому пермские этнические компоненты с какого-то времени вошли в состав югорского общества в качестве его нижнего яруса, обеспечивая устойчивую экономическую базу для жизни югорской аристократии в эпоху урбанизации и земледельческой колонизации первой половины второго тысячелетия нашей эры.

В последних строках я намерен прокомментировать следующую точку зрения: «Основным необходимым условием, позволяющим подойти к вопросу разрешения проблемы генезиса раннесредневековых культур Прикамья, становится публикационная деятельность различных научных центров Урало-Поволжья». На протяжении последних десятилетий ижевские археологи достигли впечатляющих результатов в этом направлении, итоги этих работ заслуживают неувядающего признания и восхищения. Вместе с тем, увеличение вводимого в оборот нового материала, как правило, лишь усложняет и изумительно обогащает исследовательский процесс, поэтому я хотел бы интерпретировать высказывание Пастушенко в том смысле, что публикационная активность будет неотделима от дружеского диалога исследователей, позитивной критики, бережного поиска точек согласия и пристального внимания к точкам несогласия.