Югра, или угра, в Зауралье располагается в географических пределах, прямо противоположных тем, где формировалась славянская письменность, – в Моравии, на дунайской границе Византии. Показательно, что именно это пространство и оказывается предметом описания Начальной русской летописи – Повести временных лет. Более того, бросается в глаза некая «симметрия» в этом описании, ибо славянская письменность первоначально стала распространяться в той земле, которая стала называться Угорской после переселения венгров в Центральную Европу, за Угорские горы. Венгры пришли туда в конце девятого века из Восточной Европы, согласно Повести временных лет – из-под Киева.
Это описание Начальной летописи самым непосредственным образом связано с темой происхождения славянской письменности, так как одним из источников космографического введения к Повести временных лет и перечня народов Европы было «Сказание о преложении книг на словенский язык», основанное на моравской кирилло-мефодиевской традиции. Но «Сказанию» были известны народы Центральной и Западной Европы – летописца же интересовала в первую очередь Русская земля, ее происхождение и место среди народов Восточной Европы, равно как и то, каким образом Русская земля стала наследником словенской письменности – моравской традиции. Ведь язык, на котором составлялась летопись, был языком, созданным Константином-Кириллом и Мефодием. Летописец должен был сопоставлять данные о происхождении Руси, которые он черпал из княжеского киевского предания, с данными своих источников о дунайской истории славян, поэтому списки народов, в контекст которых включалась начальная русь и угра, имели сложный характер. Это демонстрирует уже первый летописный список восточноевропейских народов: «В Афетове же части седять русь, чюдь и вси языци, меря, мурома, весь, мордъва, заволочьская чюдь, пермь, печера, ямь, угра, литва, земигола, корсь, летьгола, любь». Очевидна тенденция, объединяющая народы этого перечня: описание идет с запада – от Балтики – на восток, к Зауралью, ибо русь в этом перечне – еще та доисторическая русь, которая сидит, по летописи, на Варяжском, Балтийском, море среди других варягов. Чудь – предки эстонцев, прибалтийские финны. Так славяне в процессе колонизации Восточной Европы назвали «чужие» им, в отличие от родственных балтов, финские народы. Показательно, что именно угра оказывается порубежным народом в этом списке, между финнами и балтами. При этом ямь, упомянутая перед угрой, – это Хяме, племенное объединение прибалтийских финнов. Летописец в соответствии с хорографическим принципом возвращается туда, откуда он начал описание группы финских народов, – к Варяжскому морю. За упоминанием угры следует перечень балтских народов, литвы и латышей, к которым примыкает прибалтийско-финская либь – ливы, действительно живущие по соседству с латышами.
В этом перечне нет славянских народов – ведь они, в соответствии с концепцией летописца и «Сказания о преложении книг», пребывают еще на дунайской прародине. Отсюда лакуна в списке: летописец «перескакивает» от прибалтийской чуди прямо к верхневолжской мере, опуская живущих между ними словен и кривичей. Об их расселении говорится ниже: словене с Дуная достигают земель чуди, Ильменя и Волхова, основывают на Ильмене Новгород. Соответственно, приводимый вслед за рассказом о расселении славян список неславянских народов – «иных языков», которые дань дают Руси, под каковой подразумевается уже государство в Восточной Европе, – практически идентичен первому, за важным для нас исключением: в нем отсутствует угра.
Начальная летопись составлялась в Киеве на рубеже одиннадцатого и двенадцатого веков. Один из ее редакторов, которому обычно приписывается последняя, третья редакция Повести временных лет, записал знаменитый рассказ, помещенный под тысяча девяносто шестым годом и услышанный им в Ладоге от новгородца Гюряты Роговича, который послал своего отрока – дружинника, собирающего дань, – в Печеру, к людям, платящим дань Новгороду. Этот не вполне определенно идентифицируемый по современным данным финский народ, предположительно живший на реке Печоре в Приуралье, находился на пути отрока в Югру. Характеристика Югры выглядит несколько противоречивой в этом летописном рассказе: «Югра же людье есть язык нем, и соседят с Самоядью на полунощных странах». Из текста очевидно, что Югра располагается за Печорой и простирается до самодийской тундры. Присутствие там отрока-данщика свидетельствует о том, что и она платит дань Руси, то есть Новгороду. Продолжение же рассказа свидетельствует о том, что язык Югры уже не был нем, то есть непонятен, отроку, ибо Югра рассказала ему о некоем чуде, виденном в горах, доходящих до океана и достигающих неба. В них слышен «клик великий и говор», заключенные в горах стремятся «высечься» из заточения. Им удалось даже прорубить малое оконце, и они говорят что-то оттуда, но языка их понять нельзя. Тогда они показывают на железные изделия и знаками просят железа. Если кто подает им секиру или нож, взамен они дают меха. Путь к ним непроходим из-за пропастей, снегов и лесов, и не все из Югры могут добраться до загадочного народа, хотя путь к ним и ведет дальше на север, на полночь.
Русский книжник, слышавший этот рассказ новгородца, сразу понял, о каком народе идет речь. На Руси популярно было «Откровение», приписываемое Мефодию Патарскому, о диких и нечистых народах Севера, которых запер в горах на краю мира Александр Македонский. Эти народы Гога и Магога вырвутся из заточения перед концом света. Правда, для библейской традиции окраинными северными горами был Кавказский хребет, а с Гогом и Магогом ассоциировались воинственные степняки – гунны и другие. Рассказы о «людях незнаемых» в «восточной стране» за Полярным кругом были характерны и для русской традиции вплоть до шестнадцатого века и увязывались с сюжетами «Александрии». Распространены были и рассказы о «немой» меновой торговле.
Испано-арабский путешественник двенадцатого века ал-Гарнати рассказывает, что он слышал о земле, расположенной за страной веси, называемой Вису: «А за Вису на море Мраков есть область, известная под названием Йура. Летом день у них бывает очень длинным. Так что, как говорят купцы, солнце не заходит сорок дней, а зимой ночь бывает такой же длинной. Купцы говорят, что Мраки недалеко от них и что люди Йура ходят к этому Мраку, и входят в него с факелами, и находят там огромное дерево вроде большого селения, а на нем – большое животное – говорят, что это птица. И приносят с собой товары, и кладет каждый купец свое имущество отдельно, и делает на нем знак, и уходит. Затем после этого возвращаются и находят товар, который нужен в их стране. И каждый человек находит около своего товара что-нибудь из тех вещей. Если он согласен, то берет это, а если нет, забирает свои вещи и оставляет другие, и не бывает обмана. И не знают, кто такие те, у кого они покупают эти товары». Речь у ал-Гарнати идет уже о булгарских купцах, а Вису – весь – платит дань Волжской Болгарии. Действительно, Русь и Волжская Болгария соперничали из-за пушных рынков. Недаром в Начальной русской летописи говорится, что «весь, мурома, черемись, моръдва, пермь, печера» – народы, обитающие между Болгарией и новгородской Русью, – дань дают Руси. Югра летописи и Йура ал-Гарнати и других восточных авторов означают пограничные области податных территорий, еще овеянные легендами, связанными с краем ойкумены.
Когда начались контакты Руси и Югры, засвидетельствованные Повестью временных лет на рубеже одиннадцатого и двенадцатого веков? Характерно, что летописный рассказ о народе с «немым языком» был передан в Ладоге. Этот древнейший городской центр на Северо-Западе Руси был и центром контактов славянского, то есть русского, и финно-угорского миров. В самой Ладоге обнаружены вещи как славянского, так и скандинавского, балтского и, естественно, финно-угорского происхождения, включая находки из Прикамья и Приуралья, в том числе датируемые уже концом первого тысячелетия нашей эры.
Особыми памятниками, хранящими свидетельства контактов Руси с населением угро-самодийской зоны, являются святилища на острове Вайгач и Югорском полуострове, содержащие вещи древнерусского происхождения, в том числе христианские амулеты – нательные кресты, привески в виде архангела Михаила и святого всадника, равно как и иные амулеты – топорики, антропоморфные привески, без особых оснований атрибутируемые как изображения Перуна. Находки относятся к одиннадцатому – двенадцатому векам и могут свидетельствовать не только о торговых и культурных контактах, но и о миссионерских усилиях в этом регионе. Считается, что святилища, содержащие эти жертвенные предметы, функционировали до появления в регионе самодийского населения, то есть принадлежали летописной Югре.
Однако наиболее яркой серией археологических находок, очевидно характеризующих даннические отношения Руси с народами финно-угорского Севера, является серия трапециевидных привесок с княжескими знаками, относящаяся в целом к одиннадцатому веку. Они могли принадлежать княжеским данщикам – собирателям дани. Замечательна топография этих находок. Они найдены в основных столичных центрах Руси – Киеве и Новгороде, в одном из узловых центров государственности десятого века – Гнёздове на Верхнем Днепре, в Прикамье, в Рождественском могильнике на реке Обве в Пермской области, у ливов, у мордвы, в Приладожье и других пунктах. Находки отмечают крайние пункты, где обитали народы, «иже дань дают Руси». Ранней привеской оказывается как раз пермская из Прикамья: на одной стороне изображен трезубец – княжеский знак, на другой – скандинавский молот Тора, свидетельствующий о принадлежности привески еще к архаической варяжской руси. Исследователи спорят о принадлежности погребения, в котором найдена привеска, русскому или болгарскому купцу. Заметим, что другие, в частности ливские, привески явно принадлежат представителям местного населения, видимо участвовавшего в сборе дани.
Подобные отношения были установлены между новгородцами и Югрой к концу двенадцатого века. Когда в тысяча сто девяносто третьем году новгородская рать воеводы Ядрея осадила Югру в одном из ее приуральских городков, та выслала своих мужей для переговоров, обещая собрать серебро и соболей, «и иное узорочье», если новгородцы не погубят «своих смердов и своей дани». Сама же Югра собирала войско и перебила новгородцев, чему способствовал новгородский изменник, призывавший югорского князя к этой расправе.
Эпохе обычных для даннических отношений конфликтов предшествовала эпоха этноязыковых контактов, о которых мы можем судить по самому имени Югра. Очевидно, что первоначальным посредником в этих контактах была летописная пермь, то есть коми, ибо русское наименование восходит к коми слову «йегра», обозначению манси. Характерно и предполагаемое присутствие групп манси в Приуралье, в контактной зоне.
Показательно в связи с этим и, возможно, омонимичное древнерусское и праславянское обозначение венгров – угра, угры. Оно восходит к тюркско-болгарскому обозначению союза племен оногур, означающему «десять стрел». Замечательно, что совпадают не только названия Югры, Угры и угров, данные им «извне» славянами, но и самоназвания этих народов. Самоназвание венгров «мадьяр» родственно самоназванию обских угров – «манси». Угры-венгры в девятом веке еще кочевали в причерноморских степях, будучи вассалами хазар и собирая дань со славян. Их культура была схожа с хазарской, недаром греки, в том числе Константин Багрянородный, именовали их турками. Памятники восточноевропейских венгров в степи выделяются по преимуществу по их связям с архаичной культурой венгров на новой дунайской Родине и предполагаемой культурой прародины в Прикамье – регионе, примыкающем к летописной Югре. К таким памятникам относятся металлические погребальные маски и шумящие коньковые привески.
Миграция и походы венгров на запад во многом предопределяли продвижение варяжской руси по рекам Восточной Европы в девятом веке, прежде всего – по Днепру, через пороги. Это было известно летописцу, который прямо увязывал водворение Олега в Киеве в восемьсот восемьдесят втором году с продвижением венгров-угров под Киевом, где их вежи стояли на урочище Угорском. Заметим, что венгры с союзными хазарскими племенами, каварами, совершили рейд в Центральную Европу, к Вене, тогда же, в восемьсот восемьдесят втором году. Летописец пристально интересовался событиями в Центральной Европе и описал под восемьсот девяносто восьмым годом вторжение туда угров, достигших Солуни-Фессалоник. Это позволило ему, хоть и анахронистически, ввести в исторический контекст рассказ о миссии солунских братьев – Константина и Мефодия.
Текстологическая загадка этого рассказа заключается в том, что летописец знал, когда жил Константин, умерший почти за двадцать лет до обретения уграми новой Родины. Тем не менее он перенес рассказ о славянской миссии из времени призвания варяжских князей, то есть из восьмисот шестидесятых годов, во время княжения Олега. Для этого у него были вполне определенные документальные исторические основания: ему стал известен письменный договор, составленный после похода Олега на греков в девятьсот одиннадцатом году и заключенный «от рода русского» Карлом, Инегельдом, Фарлофом и другими дружинниками, носившими явно неславянские – варяжские имена. Но сам договор был составлен на русском языке, которым пользовался летописец и который был словенским – созданным Константином и Мефодием. Это заставило летописца прибегнуть к той исторической конструкции, которая увязывала историю Руси Олега с историей моравской миссии солунских братьев при посредстве миграции угров из Приднепровья в Моравию.
Создание сайтов